- -
- 100%
- +
— Слышишь меня?
Пульс стал чуть чаще, Анна улыбнулась.
— Вот. Уже лучше.
Неподвижная девушка открыла глаза.
— Вы помните всех?
— Стараюсь.
— Зачем?
Икона посмотрела на карту светящейся девушки.
— Потому что если перестану, однажды буду лечить только номера.
Неподвижная девушка закрыла глаза, но дыхание больше не замедляла.
***
Кузнец был в ярости, он разложил перед Стрелецкой журнал наблюдений.
— После контакта с ИК-8 объект хуже реагирует на коррекцию.
— Называйте Икону именем, — сказала Виктория.
Кузнец поднял глаза.
— Простите?
— Анна. Икона. Как угодно. Не ИК-8 при разговоре со мной.
Инженер удивился, но продолжил.
— После контакта с Анной ГР-4 дольше анализирует команды. Различает персонал. Реагирует на отдельных сотрудников. Сегодня при подаче импульса впервые пытался закрыть голову лапой.
— Это плохо?
— Это поведенческая деградация.
— Он защищается от боли.
— Он не должен интерпретировать коррекцию как боль. Она должна быть сигналом.
Стрелецкая посмотрела на него.
— А чем отличается сигнал током от боли током?
Кузнец улыбнулся.
— Целью.
— Для того, кого бьют?
Инженер перестал улыбаться.
— Товарищ майор, если мы сейчас начнём гуманизировать машину, потом придётся объяснять, почему машина не выполнила приказ.
Анна стояла у двери.
— Он не машина.
Кузнец повернулся.
— Вы опять здесь.
— Я врач.
— Вы врач людей.
— У него живые органы.
— Часть.
— Достаточно.
Кузнец усмехнулся.
— Я лично удалял части, которые мешали ему думать правильно.
За решёткой раздался металлический удар, Громила сидел в дальнем углу. Коготь ударил по полу. Раз. Кузнец не заметил смысла, Громила ударил снова. Раз. Пауза. Два. Пауза. Три. Икона смотрела.
— Он вас слышит.
— Конечно слышит.
— Нет. Он запоминает.
Кузнец нажал кнопку на пульте. Ток. Медведь дёрнулся. Но вместо привычного подчинения бросился к решётке. Металл выгнулся, один молодой техник отшатнулся и упал. Кузнец побледнел. Впервые.
— Увеличить ток!
— Нет! — крикнула Икона.
Стрелецкая подняла руку.
— Прекратить.
Кузнец замер, Громила тяжело дышал у решётки. Смотрел только на инженера — не на всех людей. На одного, Виктория заметила.
— Контакты Иконы с объектом ограничить до отдельного распоряжения.
Анна повернулась.
— Что?
— Вы слышали.
— Он становится осознаннее, и вы наказываете его за это?
— Я снижаю риск.
— Риск для кого?
Стрелецкая посмотрела на погнутую решётку.
— Для всех.
Анна засмеялась без радости.
— Ваша любимая универсальная категория.
Она ушла, Громила проводил её взглядом. Кузнец записал в журнал: «Эмоциональный контакт с Иконой повышает агрессивность объекта». И не записал, что медведь впервые выбрал, на кого именно злиться.
***
Мужчины Легиона тренировались в зале, Валентина должна была вести занятие. Валентина била по учебным мишеням слишком сильно. Первая металлическая фигура сложилась пополам, вторая вылетела из креплений. Третья после удара молотом, который заменяли тренировочной болванкой, пробила стену и застряла в соседнем помещении. Гранит наблюдал.
— Валя.
Она повернулась.
— Командир.
— Ты стену пробила.
— Вижу.
Пламя ухмыльнулся.
— Плохое настроение после праздника?
Валентина развернулась к нему так быстро, что Иван перестал улыбаться.
— Ещё одно слово, — сказала она, — и тренировочной целью будешь ты.
Тишина. Иван приподнял бровь.
— Это угроза?
— Предупреждение.
Стрелецкая вошла в зал.
— Занятие закончено.
Валентина посмотрела на неё.
— Я могу продолжать.
— Я сказала закончено.
Родина-Мать сжала тренировочный молот, деревянная рукоять треснула. Она положила обломки на пол.
— Есть.
Пламя смотрел ей вслед, и улыбался уже иначе. Не весело, с интересом.
***
Григорий схватил Пламя за ворот через пять минут.
— Ещё раз пошутишь — я тебя в пол вобью.
Иван даже не попытался освободиться.
— Вот это семья.
Григорий поднял его одной рукой, Иван поднёс палец к его лицу. На кончике зажёгся огонёк.
— Осторожно.
Коллектив вмешался — не словами. Короткий ментальный импульс. Остановиться. Гранит замер, Пламя тоже. Через секунду Аркадий убрал давление, Григорий медленно поставил Ивана на пол. Потом повернулся к Коллективу.
— Ты залез мне в голову.
— Да.
— Без спроса.
— Да.
— Ещё раз — ударю.
Аркадий кивнул.
— И правильно.
Григорий растерялся.
— Что?
— Я сделал это сознательно. Было проще, чем дать вам убить друг друга. Но если начну считать это нормальным — ударь.
Иван рассмеялся.
— Какие все внезапно стали про личные границы.
Он поправил ворот.
— У нас нет границ. У нас есть начальство.
Гранит посмотрел на него, Пламя ушёл. Через час он сидел в кабинете Иволгина.
— В Легионе нервно, — сказал Иван.
— Я заметил.
— Родина-Мать угрожает бойцам.
Иволгин записал.
— Аврора нестабильна.
— Записал.
— Ласточка пропадает.
— Это её профессия.
Иван усмехнулся.
— Хотите совет?
— Нет.
— Всё равно дам. Если кто-то начнёт бунтовать, не ставьте меня рядом с ними.
Иволгин поднял глаза.
— Почему?
— Потому что мне придётся выбирать сторону.
— И какую выберете?
Иван улыбнулся.
— Сильную.
Иволгин закрыл блокнот.
— Тогда постарайтесь вовремя понять, какая это сторона.
***
Телефонный разговор с Лидой дали на пять минут. Григорий держал трубку осторожно, в его ладони она выглядела игрушечной.
— Гриш?
— Привет.
— Ты где пропадал?
— Родину спасал.
— Опять?
— Она без меня никак.
Лида засмеялась, Григорий закрыл глаза. Ради этого смеха можно было остановить танк, работать на параде, стоять по стойке смирно, терпеть Пламя и даже благодарить Стрелецкую за апельсины, которые всё ещё лежали у него в шкафу.
— У нас дурдом, — сказала Лида.
— Что случилось?
— Семёнов велел освобождать койки. Морг пересчитать. Формалин заказали как на войну.
Гранит открыл глаза.
— Зачем?
— «Санитарные осложнения массового мероприятия».
— Парад.
— Наверное.
Она сказала это легко, но Григорий вспомнил крик с Красной площади. Седьмого ноября они сами вас убьют.
— Лида, — сказал он. — Если что-то странное…
— Всё в больнице странное. У нас сегодня холодильник с анализами отключился, и заведующий сказал, что это диверсия империализма.
Григорий улыбнулся через силу.
— Просто будь осторожна.
— Ты тоже.
— Я приеду, как дадут увольнение.
— Ты это неделю говоришь.
— Приеду.
— Апельсины не забудь.
— Не забуду.
Связь отключилась, Григорий ещё держал трубку у уха. За стеной оператор уже записывал время разговора. В соседней комнате Стрелецкая слушала часть линии через систему контроля. Она сделала пометку: «Больница №7. Проверить подготовку. Семёнов». Главной причиной была прагматика: Лида оставалась рычагом, а рычаг должен оставаться целым. Виктория понимала это и всё равно сказала дежурному:
— Уточнить, нет ли угрозы Никитиной.
В её работе забота давно научилась существовать в форме контроля.
***
В больнице №7 Валя нашла накладную первой.
— Лид, иди сюда.
— Что?
— Посмотри.
На бумаге значилось количество мешков для транспортировки тел. Лида перечитала цифру.
— Опечатка.
— Три нуля опечатка?
— Может, на весь город.
— Тогда почему получатель наш морг?
За спиной раздался голос Семёнова:
— Потому что документы имеют свойство попадать не в те руки.
Обе обернулись, главврач подошёл и забрал накладную.
— Девочки, медицинский работник должен уметь не задавать вопросы до постановки диагноза.
Валя улыбнулась.
— А диагноз какой?
— Любопытство.
— Лечится?
— Увольнением.
Он ушёл, Валя посмотрела на Лиду.
— Вот и ответ.
Через час Семёнов распорядился выписать старика после тяжёлой операции.
— Койка нужна.
— Ему нельзя домой, — сказала Валя.
— Это решение заведующего.
— Он один живёт.
— Социальные службы.
— Они неделю будут оформлять.
Семёнов посмотрел на неё.
— Валентина, вы хотите спорить?
— Нет.
Она дождалась, пока он уйдёт. Подделала подпись на направлении и перевела пациента в другую больницу через знакомую медсестру. Лида увидела.
— Тебя уволят.
Валя пожала плечами.
— Увольнение всё равно лучше морга.
Они обе засмеялись, потом Лида перестала. У двери стоял новый санитар в белом халате. Под рукавом виднелась красная повязка — не больничная. Она видела такие у людей, которые иногда сопровождали Гранита. Санитары КГБ. Мужчина заметил её взгляд и опустил рукав. Лида отвернулась, на доске приказов висела новая бумага. Внизу — подпись: ДРОЗДОВ. Она запомнила номер документа.
***
Елена Рябова пришла к дочери после съёмки. Зоя увидела мать в коридоре и остановилась. Елена выглядела хуже, чем на старых фотографиях. Осунулась, волосы поседели у висков, в руках — папка.
— Зоя.
— Я занята.
— Пять минут.
— Нет.
— Я нашла…
— Не надо.
Елена сделала шаг.
— Я была неправа.
Аврора рассмеялась.
— Это всё?
— Нет.
— Потому что если да, можно было открытку прислать.
— Я пытаюсь понять, что они делали.
— Они? Ты тоже делала.
Елена побледнела.
— Я знаю.
— Нет. Ты водила меня на съёмки. Говорила улыбаться. Говорила, что это шанс. Ты сама подписала согласие.
— Я думала…
— Вот именно.
Зоя посмотрела на папку.
— Что там?
— Старые монтажные листы. Дети, которых показывали перед программой. Некоторые потом исчезли. Фамилии совпадают с закрытыми медицинскими списками.
Зоя замерла.
— Откуда у тебя медицинские?
— Пока мало.
— Тогда не лезь.
— Зоя…
— Я серьёзно. Они тебя уничтожат.
Елена посмотрела на дочь.
— Ты беспокоишься?
Аврора отвернулась.
— Я не хочу, чтобы мне потом пришлось смотреть по телевизору ещё на одного родственника.
Елена услышала больше, чем Зоя хотела сказать.
— Я не остановлюсь.
— Конечно. Ты же всегда знаешь, как лучше.
Зоя ушла. Елена осталась в коридоре. Вместо дома поехала в архив телецентра. До ночи просматривала старые плёнки и списки. Нашла одно имя, которое было вычеркнуто из монтажного листа 1971 года. То же имя стояло в больничной выписке, датированной через неделю после «утилизации». Она сделала копию. Не из чистого героизма. Часть её всё ещё хотела однажды положить папку перед Зоей и услышать: «Ты сделала хоть что-то правильно». Иногда стыд становится топливом не хуже веры.
***
Чёрный рынок просыпался ближе к вечеру. Кухонная работница из «Зари» передала маленький пакет человеку, который торговал импортными чулками и краденым лекарством. Тот отнёс его дальше. Через три руки пакет оказался у Коллекционера. Он открыл записку. «ТРИУМФ. 7.11. Склад. Комплекты. Голос Д.» Ниже номер пропуска. Алхимик сидел напротив и переливал прозрачную жидкость из одной ампулы в другую.
— Интересно? — спросил он.
— Дорого.
— Это не ответ.
— Для меня одно и то же.
Коллекционер передал записку, Алхимик прочитал.
— Значит, Дроздов снова играет в театр.
— Похоже.
— Мне заказывали больше ингибиторов.
— Насколько больше?
— В пять раз.
Коллекционер поднял глаза.
— Государство заказывает лекарство вагонами, значит, собирается массово лечить непослушание.
Алхимик усмехнулся.
— Поднимем цену?
— Конечно.
— А предупредить кого-нибудь?
Коллекционер посмотрел на него с удивлением.
— Зачем портить рынок?
Дверь открылась, Диггер принёс ящик старых компонентов.
— Из объекта под областью. Всё закрыли, но вентиляция осталась.
— Что-нибудь новое?
— Возле «Асбеста» движение. Питание усилили. Охраны больше.
Алхимик рассмеялся.
— Если Шёпот проснётся, наконец решим проблему неплатёжеспособных клиентов.
Несколько долгих секунд никто не смеялся. Реген сидел у стены, закатывая рукав после сдачи крови.
— Если проснётся, — сказал он, — у вас клиентов вообще не останется.
Коллекционер пожал плечами.
— Тогда рынок закроется по естественным причинам.
***
Люди Михаила услышали про пакет случайно. Павел поймал разговор посредника с человеком Коллекционера.
— «Красная папка», «Заря», «голос генерала», — перечислил он.
Фантом узнала описание курьера.
— Я видела его на въезде.
Михаил разложил карту.
— Не лезем на рынок вслепую.
— Почему? — Мороз сидела у стены. — Берём Коллекционера за горло.
— Потому что рынок — его территория.
— И что?
— Там сотни людей. Часть вооружена. Часть прометеи. Начнём бой — информация сгорит вместе с продавцами.
Темп постучала пальцем по схеме.
— Документы копируют. Если есть пакет, есть маршрут. Архив. Доставка.
Артём сказал:
— Грузовики от «Зари» сегодня пошли к больнице номер семь.
Гранит, который не был здесь, всё равно как будто появился в комнате через имя сестры. Михаил посмотрел на Камертона.
— Больница.
Виктор изучал кусок гидравлической оболочки Громилы.
— Медведя готовят к перевозке. И фиксаторы рассчитаны на очень большую нагрузку.
Сергей вздохнул.
— Мы про документы.
— Он стал злее, но не пустее.
— Что это значит?
Виктор открыл глаза.
— Начал вспоминать.
***
Шёпот сказала одно слово. На объекте «Асбест» дежурный оператор сначала решил, что звук пришёл из вентиляции. Потом прослушал запись: женский голос. Тихий.
— Громко.
Он перемотал. Снова:
— Громко.
Светлана лежала в камере с закрытыми глазами. Приборы показывали слабую активность, оператор вызвал врача. Тот посмотрел графики.
— Непроизвольная вокализация.
— Она десять лет не говорила.
— Значит, сегодня сказала.
— Может, сообщить наверх?
Врач посмотрел на часы.
— Сообщим в плановом отчёте.
— А если…
— Если что?
Для оператора смысл произошедшего остался загадкой. Врач сделал запись: «Единичная речевая реакция во сне. Смысловое содержание не установлено». Само слово расслышали совершенно точно, его значение просто предпочли оставить без толкования.
***
Вечером Стрелецкая получила доступ к части материалов «Триумфа». Не к папке. К «оперативному обеспечению праздничного мероприятия». Списки вероятных беглых носителей. Периметр. Планы эвакуации. Схемы заграждений. Виктория читала два часа. На третьей схеме остановилась. Сектор гражданской эвакуации с Никольской улицы направлял людей не наружу, а к зоне вероятного столкновения. Она проверила следующую. То же. Ещё один маршрут загонял толпу в узкий проход, где при панике люди будут давить друг друга. Стрелецкая вызвала офицера штаба.
— Ошибка.
— Где?
— Сектора три и пять.
Он посмотрел.
— Схема утверждена.
— Она ведёт людей в опасную зону.
— Таков расчёт.
— Чей?
— Выше.
Виктория пошла к Дроздову, генерал выслушал.
— Не менять.
— Почему?
— Потому что схема часть общего плана.
— Общего плана чего?
— Вы снова задаёте вопрос шире допуска.
Стрелецкая положила карту на стол.
— Людей направляют под удар.
— При одном из сценариев.
— Намеренно?
Дроздов посмотрел на неё.
— Виктория, вы сегодня особенно утомительны.
— Я должна знать, кого защищаю.
— Государство.
— На карте граждане.
— Граждане — часть государства.
— Мёртвые?
Дроздов вздохнул.
— Как прошёл вечер в «Заре»?
Вопрос прозвучал так буднично, что Виктория лишь спустя мгновение поняла смену темы.
— Без происшествий.
— Активы дисциплинированы?
Стрелецкая почувствовала, как что-то внутри становится очень холодным.
— Да.
— Хорошо.
Для Дроздова женщины, схема эвакуации и будущие погибшие действительно находились в одной категории. Ресурсы. Виктория забрала карту.
— Маршруты всё равно нужно пересчитать.
— Не нужно.
— Я отмечу возражение в журнале.
Дроздов поднял глаза.
— Отметьте.
Это разрешение испугало её больше запрета. Значит, он был уверен, что никакая запись ничего не изменит.
***
Мадам вызвала Ирину.
— Как спалось?
— Нормально.
— После таких вечеров никто не спит нормально.
Галина пожала плечами.
— Тогда плохо.
Мадам налила чай.
— Ты вчера была возле кабинета дольше обычного.
— Просили.
— Кто?
— Не помню.
— Удобно.
— Вы сами говорили забывать.
Мадам улыбнулась.
— Хорошая девочка.
Галина смотрела на неё.
— Это всё?
— Пока.
Она вышла. В гримёрной сказала остальным:
— Она знает, что что-то произошло.
— Что делать? — спросила светящаяся девушка.
— Нас могут разделить.
Неподвижная девушка сидела у зеркала.
— Тогда говорить надо сейчас.
Все повернулись, неподвижная девушка сама удивилась, что сказала. Девушка с чужими голосами спросила:
— Кому?
Девушка, менявшая запах кожи, тихо произнесла имя:
— Красный Богатырь.
Галина усмехнулась.
— И адрес у тебя есть?
— Нет.
— Тогда замечательный план.
Неподвижная девушка достала бирку.
— Найдём.
Третье самостоятельное слово за два дня, для другого человека — ничего. Для неё — почти восстание.
***
Перед обедом съёмочная группа решила добавить «живую детскую часть». Иволгин привёл в павильон шестеро пионеров. Их отобрали заранее: хорошие оценки, правильные семьи, умение не ковырять в носу перед камерой. Детям выдали одинаковые красные галстуки и объяснили, что вопросы героям нужно задавать по карточкам. Мальчик по имени Серёжа получил вопрос: «Каким должен быть настоящий советский герой?» Девочка Таня — «О чём мечтает Аврора?» Самой маленькой, семилетней Оле, досталось: «Родина-Мать, любите ли вы детей?»
— А можно другой? — спросила Оля.
Редактор присел к ней.
— Почему?
— Это глупый. Конечно любит. Она же Родина-Мать.
Редактор посмотрел на Иволгина. Тот подумал и сказал:
— Пусть задаст свой.
— Без согласования?
— Ребёнок. Живость.
Камеры включились, оля подошла к Валентине. Рядом с Родиной-Матерью она казалась совсем крошечной.
— Тётя Валя… можно так?
Валентина улыбнулась.
— Можно.
— А вы когда-нибудь боитесь?
В павильоне стало тихо. Иволгин уже собирался остановить дубль, но не успел. Валентина посмотрела на девочку, вчера она боялась. Не за жизнь, её жизнь трудно было отнять. Она боялась отказать, боялась последствий для других. Боялась, что если однажды скажет «нет», весь сложный мир, который она десять лет называла долгом, окажется обычной клеткой.
— Да, — сказала она.
Оля удивилась.
— Правда?
— Конечно.
— А как же вы тогда герой?
Валентина избегала смотреть на камеры.
— Наверное, герой — не тот, кто не боится. А тот, кто решает, что делать, когда боится.
Иволгин поднял руку.
— Стоп.
Оля обернулась.
— Я плохо спросила?
— Нет, солнышко. Техническая пауза.
Иволгин подошёл к Валентине.
— Ответ слишком… личный.
— Она задала личный вопрос.
— Нам нужен образ уверенности.
— Я не сказала, что не уверена.
— Страх в Родине-Матери не работает.
Валентина посмотрела на него.
— Тогда вырежьте.
— Переснимем.
Оля снова встала на отметку, теперь редактор дал ей карточку.
— Спроси это.
Девочка прочитала:
— «Что помогает вам никогда не бояться?»
Валентина поняла, что предыдущего ответа уже не существует.
— Любовь к Родине, — сказала она.
— Стоп. Отлично.
Оля улыбнулась. После съёмки она подбежала к Валентине за автографом.
— Мне первый ответ больше понравился.
Валентина замерла.
— Почему?
— Потому что я тоже боюсь.
Валентина подписала открытку. «Оле. Не бойся выбирать сама. В. Руднева». Она перечитала написанное, на секунду захотела зачеркнуть. Не зачеркнула. Иволгин потом увидел открытку, нахмурился, но ребёнка уже увели.
— Вы начинаете импровизировать, — сказал он.
— Это запрещено?
— Пока нет.
— Тогда пользуйтесь моментом.
Он посмотрел ей вслед. В блокноте сделал пометку: «РМ — эмоциональная коррекция образа? Обсудить со Стрелецкой». Даже человеческий совет ребёнку мгновенно становился вопросом управления образом.
***
В больнице №7 освобождение морга началось не с бумаг, а с пилы. Лида пришла за контейнером с анализами и услышала металлический визг из секционной.
— Что они там делают? — спросила Валя.
— Не знаю.
Они заглянули, на столе лежало тело мужчины-прометея. Лида не знала его имени, на бирке значился номер. Грудная клетка уже была раскрыта, рёбра раздвинули. Внутри работали двое людей в фартуках, один извлекал органы, второй записывал.
— Печень — без особенностей.
— В контейнер три.
— Почки?
— Одну в институт. Вторую в резерв.
У стены стоял Семёнов.
— Быстрее. Камера нужна к вечеру.
Один патологоанатом взял электрическую пилу и начал разрезать бедренную кость. Запах горячей костной пыли смешался с формалином. Валя побледнела.
— Это обычное вскрытие?
Лида покачала головой, пила прошла глубже. Кость была необычно плотной, лезвие заскрежетало.
— Чёрт, — сказал врач. — Опять эти усиленные.
Он надавил, диск закусило, потом резко отпустило. Кусок ткани и костная крошка брызнули на фартук.
— Сколько можно, — выругался он. — Дайте промышленную.
Семёнов заметил девушек у двери.
— Что вы здесь делаете?
— Контейнер, — сказала Лида.
— Забрали и ушли.
Валя смотрела на тело.
— А семья?
Семёнов нахмурился.
— Что?
— У него есть семья?
— Не ваше дело.
— Они получат тело?
Патологоанатом усмехнулся, продолжая работать.
— Какое?
Лида почувствовала тошноту, Семёнов подошёл ближе.