- -
- 100%
- +
— Третья за ночь, — сказала одна, поднимая простыню с тёмным пятном.
— Четвёртая.
— А, точно. Та из второго зала.
Они говорили без жестокости, просто устали. В дверях стояла девушка, управлявшая холодом. Её отправили за полотенцем для светящейся девушки. Она смотрела на мешки.
— Куда это?
Прачка пожала плечами.
— Сжигают.
— Почему не стирают?
— По инструкции. Биологические следы.
Девушка, управлявшая холодом, подумала о том, что здесь даже кровь имеет порядок утилизации. На полу возле стены лежал окровавленный бинт. Она подняла его, и ткань мгновенно остыла в пальцах. Прачка посмотрела на неё.
— Оставь, милая. Не твоё.
Девушка, управлявшая холодом, тихо сказала:
— Здесь всё почему-то не наше.
Она выбросила бинт в мешок. В коридоре два Санитара вели того самого Сашу, которого видела Ласточка. Теперь на нём был включённый ингибирующий ошейник. Он шёл плохо, ноги подкашивались, девушка, управлявшая холодом, отступила в нишу.
— Куда его? — спросил один.
— Семёнов заберёт.
— В седьмую?
— Сначала на допрос. Потом куда получится.
Саша поднял голову, на секунду их взгляды встретились. Он промолчал, санитар толкнул его прикладом между лопаток. Мужчина упал на колени.
— Вставай.
Саша попытался. Второй сотрудник схватил его за волосы и поднял голову.
— Не тяни время.
— Я не тяну.
— Тогда ноги вспомни.
Он ударил Сашу сапогом в бок, раздался сухой треск. Ребро. Саша застонал, девушка, управлявшая холодом, сделала шаг вперёд. Первый Санитар увидел.
— Что?
Она замерла.
— Полотенце ищу.
— Ищи.
Они потащили пленника дальше. Девушка, управлявшая холодом, стояла, пока звук шагов не исчез. Потом вошла в медицинскую комнату, где Икона сидела рядом со светящейся девушкой.
— Анна, — сказала она. — Я знаю, куда везут тела.
Икона подняла голову.
— Что?
— Больница номер семь. И живых тоже.
Светящаяся девушка села. Девушка, управлявшая холодом, рассказала про Семёнова, морг и Сашу. Анна слушала. С каждой фразой её лицо становилось спокойнее. У Анны это было плохим признаком. Чем сильнее она злилась, тем мягче говорила.
— Как он выглядел?
— Избит. Ошейник. Возможно, сломали ребро.
— Имя?
— Не знаю.
Светящаяся девушка сказала:
— Та, что умеет почти останавливать собственное тело, слышала, кажется. Саша.
Икона запомнила.
— Если его привезут в седьмую, Лида может увидеть.
— Какая Лида?
— Сестра Гранита. Медсестра.
Так появилась ещё одна нитка — без великого плана и разведывательной операции: окровавленный бинт, случайный взгляд в коридоре и женщина, которую послали за полотенцем. Государство строило секретность сверху вниз: сейфы, допуски, кодовые слова, вооружённые посты. Но внизу всегда оставались прачки, медсёстры, водители и те, кого считали мебелью. Именно через них тайны начинали протекать наружу — так же буднично, как вода через старую трубу в той самой диспетчерской под Москвой.
***
Мадам встретила рассвет в кабинете. Перед ней лежали три списка. Первый — расходы. Второй — повреждения имущества. Третий — люди, которым после ночи требовалось медицинское наблюдение. В графе «повреждённое имущество» значились хрустальный графин, две бутылки, ковёр, панель стены, лампа и дверная ручка. Официант с огнестрельной раной там не значился. Мадам заметила это и оставила как есть: ведомственная бухгалтерия действительно не знала, куда его вписать. Она открыла журнал происшествий. «Чрезвычайных ситуаций не зафиксировано».
Раиса Петровна задержала ручку над строкой, потом поставила подпись. В этом месте ложь была настолько стандартной, что почти переставала быть ложью и становилась формой документа. Мадам закрыла журнал, проверила сейф с копией списка гостей и позвонила на кухню.
— Девушек кормить до сна. Нормально кормить, не остатками.
— Всем?
— Всем.
Она положила трубку. Это было максимумом её милосердия: хороший завтрак после ночи, которую она сама организовала. Мадам умела заботиться о людях ровно до той границы, где забота не мешала бизнесу. Когда последние машины покинули ворота, охранники вышли курить. Один молодой солдат смотрел на окна корпуса и спросил старшего:
— А что там вообще было?
Старший затянулся.
— Культурный отдых.
— Я серьёзно.
— И я.
— Кровь почему на ступенях?
— Люди отдыхают по-разному.
Молодой солдат помолчал.
— Родина-Мать правда была?
— Была.
— Вот бы автограф.
Старший посмотрел на него и засмеялся так неприятно, что парень не понял, почему.
— Ты чего?
— Ничего. Дорастёшь — может, дадут больше, чем автограф.
Солдат нахмурился. Он всё ещё воспринимал Родину-Мать как женщину с плаката над школьной доской. Как человека, который прикрывает детей от бомб и держит мост, пока по нему идут люди. Мысль о том, что за этими окнами происходило что-то другое, не складывалась в голове. Через несколько часов он вернётся в часть и расскажет сослуживцам, что видел машину Красного Легиона. Те будут завидовать, один попросит описать Родину-Мать. Другой скажет, что его младший брат собирает её открытки. Никто не узнает, что в ту же минуту Валентина Руднева стояла под душем и тёрла кожу жёсткой мочалкой до красноты, хотя никакая грязь уже не могла быть смыта водой.
Так существовали две страны. Одна — за воротами, где солдаты мечтали об автографе. Другая — внутри, где автограф считался самой скромной формой доступа к герою. Между ними стоял человек с удостоверением и проверял, чтобы никто не перепутал вход. На посту дежурный офицер поставил печать в журнале выезда. Красный Легион прибыл в восемнадцать сорок две, убыл в четыре пятьдесят семь. В графе «задача» стояло: «Протокольное сопровождение». В графе «результат»: «Выполнено без замечаний».
Он на секунду задумался, потому что видел Родину-Мать при выходе. Она шла слишком прямо даже для себя, а Аврора держала её под локоть, будто это было случайное движение. Анна несла медицинскую сумку, покрытую чужой кровью. Нина смотрела на ворота так, словно вычисляла, сколько времени понадобится, чтобы снести их вместе с охраной. Офицер мог написать: «Личный состав в неудовлетворительном моральном состоянии». Такая строка существовала. За ней последовали бы объяснения, комиссия и вопросы. Он посмотрел на часы, смена закончилась двадцать минут назад.
Он поставил «без замечаний» и закрыл журнал. Иногда системе хватало самого банального человеческого желания уйти домой, чтобы преступление осталось скрытым. В шесть утра уборщица нашла под креслом маленькую золотую звезду от значка Красного Легиона, повертела её в пальцах и положила в карман: внук собирал всё, что связано с героями. Вечером мальчик будет счастлив и приколет звезду над кроватью, а женщина так и останется в неведении о владельце значка и причине засохшего пятна крови рядом. Она протёрла ковёр раствором, пока запах не исчез.
И жизнь спокойно продолжилась, обычный закрытый приём закончился успешно. Отчёт обходился без единого чрезвычайного происшествия.
***
К семи утра «Заря» снова выглядела прилично. Разбитый бокал убрали. Ковёр, на который ночью попала кровь, перевернули пятном вниз. Постельное бельё ушло в отдельную прачечную без маркировки. Медицинские отходы упаковали вместе с обычными, только мешки перевязали красным шнуром. Мадам прошла по комнатам с журналом в руках. Она не спрашивала, кому больно. Спрашивала, кто способен выйти к следующему приёму.
— Световая?
— Работоспособна.
— Холодная?
— Два часа покоя.
— Та, что замедляет пульс?
Врач задержался.
— Физически — да.
— Я спросила не про философию.
Он поставил галочку, Галина наблюдала из коридора, почти прозрачная. Раньше способность быть незаметной казалась ей высшей формой безопасности. Сегодня впервые хотелось обратного — чтобы кто-нибудь увидел достаточно. Девушка с чужими голосами сидела в маленькой комнате для персонала и тихо повторяла услышанную ночью фразу Дроздова. Не смысл. Интонацию.
— «Допустимый диапазон потерь следует удержать в пределах…»
Она остановилась. Повторила голосом генерала:
— «…двух с половиной — трёх тысяч. Выше возникнут сложности с объяснением».
Девушка, менявшая запах кожи, побледнела.
— Ты уверена в цифре?
Девушка с чужими голосами посмотрела на неё собственными глазами, но ещё секунду говорила чужим голосом:
— Я не ошибаюсь в голосах.
Неподвижная девушка положила на стол бирку. На картоне стояли код, дата и номер сектора. Девушка, умевшая оставлять и убирать следы на коже, достала сложенный листок — переписанные фамилии гостей.
— Они обсуждали парад рядом с нами, — сказала светящаяся девушка.
— Потому что для них нас нет, — ответила Галина.
— Есть. Когда нужно.
— Это не то же самое.
Мадам появилась в дверях, девушки мгновенно замолчали. Она посмотрела на стол, на бирку. На листок, на лица. Мадам была слишком опытна, чтобы не понять.
— Уберите, — сказала она.
Никто не шевельнулся, секунда растянулась. В прошлом за такое молчание пришли бы Санитары. Мадам закрыла дверь за собой.
— Я сказала убрать. Не потому, что мне интересно вас спасать. Потому что если сегодня сюда войдут с обыском, найдут это у вас и повесят на меня.
Галина спросила:
— Вы сообщите Дроздову?
— Если собиралась бы, уже сообщила.
— Почему?
Мадам поправила манжет.
— Потому что люди, которые начинают считать тысячи трупов заранее, обычно потом начинают считать свидетелей.
Она подошла к сейфу, открыла нижний отсек и положила туда копию журнала прибытий.
— Если всё закончится хорошо, я продам это дорого.
— А если плохо? — спросила девушка с чужими голосами.
Мадам посмотрела на неё.
— Тогда, возможно, кто-то другой продаст моё имя.
Она ушла, светящаяся девушка выдохнула.
— Она с нами?
Галина покачала головой.
— Нет.
— Тогда что это было?
— Страх.
Девушка с чужими голосами провела пальцами по магнитофонной кассете, которую успела спрятать под платьем.
— Иногда достаточно.
За окнами закрытого дома рассвет делал Москву серой и обычной. Дворник чистил снег, автобус вёз людей на работу. В газетном киоске выставляли свежий номер с Родиной-Матерью на первой полосе. В подвале женщины, которых государство считало обслуживающим персоналом, складывали по крупицам доказательство государственной операции. Ни одна не называла себя героиней. После этой ночи слово звучало особенно грязно.
***
Вечером уборщица отнесла найденную золотую звезду внуку. Мальчик обрадовался так, будто получил настоящий орден.
— От кого?
— Из Дома отдыха.
— Там герои были?
Уборщица посмотрела на пятно крови, которое всё ещё оставалось под ногтем несмотря на щётку.
— Были.
— Родина-Мать?
— Да.
— Она красивая?
Женщина вспомнила Валентину у выхода: белое лицо, сжатые челюсти, рука Авроры на локте.
— На плакате красивее.
Мальчик не понял и побежал прикалывать звезду над кроватью. Уборщица долго мыла руки на кухне, вода была чистой. Запах ей всё равно мерещился.
***
В пять двенадцать утра автобус Красного Легиона въехал в ворота казарм. В восемь ноль-ноль началась праздничная съёмка. Между этими двумя событиями государство выделило героям сто шестьдесят восемь минут на сон, душ, завтрак, медицинский осмотр и возвращение в состояние, пригодное для народной любви. Иволгин считал, что этого достаточно.
— Глаза, — сказал он гримёрше. — Особенно глаза.
Валентина сидела перед зеркалом. Женщина с кисточкой осторожно наносила тон на кожу под её глазами.
— У неё почти нет кругов, — сказала гримёрша.
— Значит, уберите те, которые почти есть.
В соседней комнате детский хор репетировал песню о героях. Тонкие голоса проходили сквозь стену: «Сильна семья народная, когда герои с ней…» На двери павильона висела табличка с названием передачи: «НАШИ ГЕРОИ — НАША СЕМЬЯ». Иволгин сам придумал. После ночи в «Заре» название казалось ему особенно тёплым. Валентина смотрела на себя в зеркало. Грим скрывал бессонницу. Не скрывал знание. Вчера она ещё могла построить внутреннюю стену: государство — одно, плохие люди — другое. Высокий чин не означает систему. Генерал может быть мерзавцем, секретарь обкома — подонком, но страна больше этих людей. Партия больше. Идея больше.
Проблема заключалась в том, что вчера в одном помещении собралось слишком много «отдельных плохих людей». Дроздов. Родионов. Секретари. Генералы. Люди, которые подписывали бюджеты, приказы, кадровые назначения. Если каждый из них был исключением, исключение начинало занимать слишком много места.
— Подбородок выше, — сказал помощник режиссёра.
Валентина подняла.
— Ещё чуть-чуть.
Она подняла.
— Отлично. Вот. Монументально.
Родина-Мать посмотрела в объектив, красная лампочка загорелась.
— Валентина Сергеевна, — улыбнулся ведущий, — что для вас значит десять лет служить вместе с Красным Легионом?
— Это ответственность, — ответила она. — Перед страной и перед людьми, которых мы защищаем.
— Миллионы детей называют вас Родиной-Матерью. Что вы чувствуете, когда понимаете, что стали почти настоящей матерью для целого поколения?
Повисла короткая пауза. В эфире её потом можно было вырезать. Валентина вспомнила мужчину с медалью, который шутил про «оригинал». Вспомнила, как Стрелецкая ответила «нет» на вопрос об отказе. Вспомнила собственные руки, которые могли разломать бетон, и невозможность открыть ими дверь, которую никто физически не запирал.
— Я чувствую ответственность за каждого ребёнка, — сказала она.
Ведущий улыбнулся шире.
— Красивые слова.
Валентина тоже улыбнулась, она всегда выдерживала всё. Штамм дал ей силу именно поэтому. Её тело стало продолжением характера: чем страшнее ситуация, тем спокойнее она становилась. Когда-то это спасало других. Теперь помогало системе использовать её без шума.
***
Аврора вышла в кадр через двадцать минут.
— А вот и наше солнышко! — сказал Иволгин.
Зоя остановилась.
— Не называйте меня так.
— Это образ.
— Образ может пойти к чёрту.
— Зоя.
Стрелецкая стояла у стены, Зоя взглянула на неё. Виктория сразу отвела глаза к сценарию, это было почти незаметно. Зоя заметила, съёмка началась. Ведущий спросил о счастье, Аврора произнесла утверждённую фразу.
— Я счастлива служить Родине рядом с лучшими людьми нашей страны.
В горле слово «счастлива» ощущалось как рыбья кость.
— А покажете нашим маленьким зрителям что-нибудь красивое?
— Что именно?
— Звезду. Вы же умеете.
Зоя подняла ладонь, между пальцами родился плазменный сгусток. Нужно было сделать маленькую красную звезду, безвредную, почти игрушечную. Она вспомнила вчерашний смех, металл крана, который светился под пальцем. Сашу, которого Нина не вытащила, Стрелецкую, подписавшую приказ. Плазма стала белой, слишком горячей. Декоративная фанера за ведущим вспыхнула без пламени — сначала почернела, потом прожглась насквозь. Ведущий отшатнулся, пожарный бросился с огнетушителем.
— Стоп! — крикнул режиссёр.
Пламя, пришедший посмотреть съёмку, захохотал.
— Зойка, после ночи лишний огонь остался?
Зоя повернула голову. В её глазах на секунду появилось свечение. Иван перестал смеяться только потому, что Стрелецкая сказала:
— Волков. Вон.
— Да я просто…
— Вон.
Иван поднял руки.
— Семья так семья.
Он вышел, Иволгин уже осматривал прожжённую декорацию.
— Можно оставить в передаче, — сказал он. — Живость.
— Она чуть не сожгла ведущего, — возразил помощник.
— Не сожгла же.
Аврора смотрела на Стрелецкую, Виктория по-прежнему не поднимала глаз.
***
Ласточка исчезла после съёмки. Для камеры это выглядело так: Нина стояла рядом с хором, улыбалась детям, потом моргнули — и её нет. Для неё началась длинная прогулка. Она прошла весь коридор медленно по собственным меркам. Спустилась по лестнице, поднялась по другой. Вышла через техническую дверь на крышу, город внизу двигался почти неподвижно. Машина на улице ползла на сантиметр за долгие секунды. Голубь висел в воздухе, медленно двигая крылом. Дым из трубы тянулся густой серой полосой. Нина села на край крыши.
В обычном времени прошло несколько секунд, для неё — почти час. Она думала о мужчине на складе. Саша. «Я вернусь». Не вернулась. Пока. Дверь на крышу открылась. Стрелецкая вышла и закрыла её за собой. Нина не удивилась.
— Как нашли?
— Вы всегда идёте наверх, когда хотите, чтобы вас никто не догнал.
— Значит, догнали.
Виктория подошла к парапету.
— Вернитесь вниз.
— Через минуту.
— Уже прошло семь.
— Для вас.
Стрелецкая от спора отказалась, Нина посмотрела на неё.
— Если бы я вчера их всех убила, вы бы меня остановили?
Виктория ответила лишь спустя мгновение.
— Нет.
Нина удивилась.
— Не успели бы?
— Не успела бы.
— А потом?
Пауза. Виктория смотрела на город.
— Родину-Мать попросили бы.
Нина перестала болтать ногой.
— Попросили бы убить меня?
— Остановить.
— Это как у вас называется убийство друга?
— Зависит от обстоятельств.
— А если Валентина откажется?
— Тогда найдут способ убедить.
— Как меня вчера?
Стрелецкая повернулась.
— Да.
Ответ был настолько прямым, что Нина не нашла шутки.
— И вам нормально?
Виктория посмотрела на свои перчатки.
— Нет.
Нина моргнула.
— Что?
— Вы спросили, нормально ли мне. Нет.
— А делаете.
— Да.
— Почему?
— Потому что альтернатива может быть хуже.
Нина засмеялась.
— Это ваша любимая фраза.
— Потому что она часто правдива.
— И всегда удобна.
Стрелецкая промолчала, Ласточка поднялась.
— Ещё вопрос.
— Какой?
— Коллектив может залезать мне в голову когда хочет?
— Если вы в зоне связи и он знает ваш ментальный рисунок — почти всегда.
— Может остановить меня?
— Да.
— Заставить ударить человека?
— Да.
Нина перестала смотреть на город.
— Заставить меня убить родителей?
Стрелецкая ответила не сразу.
— Физически — да.
— И вы это планировали?
— Это существует как крайняя мера.
Нина рассмеялась без звука.
— Конечно. У вас для всего есть крайняя мера.
— Нина…
— Он уже делал такое?
Виктория увидела Лаптева. Комнату. Пистолет. Аркадия, который после выстрела сидел у стены белый как бумага, а через час писал аккуратный отчёт.
— Да.
Нина повернулась к ней всем телом.
— И вы после этого сажаете его с нами завтракать?
— Он часть системы контроля.
— Значит, ответ на мой вопрос — нет.
— На какой?
— Есть ли у меня внутри что-то моё.
Стрелецкая не ответила.
Нина исчезла, на этот раз Виктория осталась одна. Город двигался обычной скоростью, и почему-то казался слишком быстрым.
***
Ласточка появилась в комнате Коллектива, Аркадий вздрогнул.
— Нельзя стучать?
— Я стучала. Очень быстро.
Она положила перед ним кусок сахара, он посмотрел.
— Что это?
— Не взятка. Проверка.
— Какая?
— Лаптев.
Аркадий перестал смотреть на сахар.
— Стрелецкая рассказала?
— Достаточно.
Нина подошла ближе.
— Ты заставил его?
— Да.
— Он всё понимал?
— Да.
— Просил тебя остановиться?
Пауза.
— Да.
Нина ударила ладонью по столу. Не на скорости. Обычным человеческим движением.
— И ты нажал его пальцем на спуск.
— Я взял моторный контур. Палец был его.
— Не смей прятаться за анатомией.
Аркадий поднял глаза.
— Не прячусь.
— Тогда зачем?
Он мог сказать про Веру. Про приказ. Про то, что Лаптев уже сломал человеку челюсть. Про безопасность объекта. Десять лет назад всё это попало в отчёт.
— Потому что мне приказали. И потому что тогда я считал, что приказ делает ответственность чужой.
Нина молчала.
— А потом?
— Потом я понял, что могу удерживать людей лучше любой камеры. Мне начали доверять. Давали доступ. Спрашивали мнение. И мне это нравилось.
Это оказалось хуже оправдания и потому прозвучало честнее.
— Вчера ты не отправил Стрелецкой мой выход, — сказала Нина.
— Нет.
— Почему?
— Не знаю.
— Врёшь.
Аркадий посмотрел на кубик сахара.
— Потому что впервые подумал: если я могу войти в чужую голову, это ещё не значит, что там есть что-то моё.
Нина толкнула сахар ближе.
— Тогда правило. Моё первое. Не лезешь глубже без разрешения. Не трогаешь тело. Не подсовываешь мне родителей в голову. Если прямой бой и я сейчас убью кого-то из наших — предупреждаешь. Всё остальное моё.
— Если будет приказ?
— Вот и узнаем, кто ты.
Аркадий взял кубик.
— Я не обещаю, что сразу получится.
— Я не обещаю простить.
— И не надо.
Она ушла. Аркадий положил сахар в ящик. Не съел. Это был не первый договор, который он заключил в жизни. Первый, в котором другой человек имел право отказать.
***
В лазарете верхний свет выключили.
— Так нельзя работать, — сказал санитар.
— Я работаю, — ответила Анна.
— По нормативу освещение…
— По нормативу у неё паническая реакция на яркие лампы. Значит, сегодня норматив — настольная.
Светящаяся девушка лежала на койке, отвернувшись к стене.
— Спасибо.
Икона проверила зажившее плечо.
— Как тебя записать?
Санитар заглянул в карту раньше, чем пациентка успела ответить.
— Световой эффект, единица сорок два.
— Я не вас спрашиваю.
Девушка медленно повернула голову.
— Никак.
Анна не стала переспрашивать. Лицевая сторона карты вообще не предусматривала места для человеческого выбора — только «рабочее обозначение» и номер. Она перевернула карточку и написала: «Пациентка. Имя не указано по её решению». Санитар вздохнул.
— Так не ведётся документация.
— Сегодня ведётся.
Светящаяся девушка долго смотрела на надпись.
— Зачем?
— Чтобы хотя бы здесь решение принадлежало тебе.
Девушка неожиданно заплакала — негромко, почти беззвучно. Просто отвернулась к стене, и плечи начали дрожать. Анна не трогала её, через несколько минут привезли другую девушку, способную почти полностью останавливать собственное тело. Она лежала на соседней койке, пульс был редким. Анна положила пальцы на запястье.
— Ты это сама делаешь.
Никакой реакции.
— Здесь можно не отключаться.
Санитар усмехнулся.
— Она всегда такая.
Икона посмотрела на него.
— Выйдите.
— Я сопровождающий.
— Тогда сопровождайте из коридора.
— У меня приказ.
Анна встала.
— У меня тоже. Поддерживать медицинский режим. Сейчас медицинский режим — чтобы вас не было в комнате.
Санитар хотел возразить, но вспомнил, что перед ним человек, способный за секунды восстановить разорванное тело. О том, умеет ли она делать обратное, никто официально не проверял. Он вышел, Анна снова села.