Красный Легион

— Импульсивность.

— Что?

— Ваша проблема.

— Я думала, мой рост.

— Это проблема портных.

Нина улыбнулась.

— На площади работаете строго по схеме. Не ускоряетесь без команды, если рядом гражданские.

— Я контролирую.

— Вы верите, что контролируете. Это разные вещи.

— Хотите проверить?

Стрелецкая посмотрела ей в глаза.

— Нет. Хочу, чтобы вам не пришлось.

С Пламенем разговор занял меньше минуты.

— Сегодня без самодеятельности.

— Вы всегда так говорите.

— Потому что вы всегда пытаетесь.

— А если появится реальная угроза?

— Вы ждёте приказ.

— А если ждать будет поздно?

— Тогда отвечать будете после.

Иван усмехнулся.

— Главное, чтобы было кому.

Коллективу Виктория вручила список запретов, он даже не посмотрел.

— Я помню старый.

— Добавились фамилии.

— Они боятся, что я услышу что-нибудь новое?

— Они боятся, что вы не поймёте контекст.

— Как удобно.

— Жуков.

Аркадий поднял глаза.

— Не заставляйте меня считать ваше любопытство угрозой.

В его голове на секунду возникло желание спросить: а вы сами когда-нибудь считали свою работу угрозой? Он не спросил, Стрелецкая всё равно почувствовала паузу.

***

Громилу перевозили ночью. Для него выделили специальный бронированный вагон, который цепляли к техническому составу метро после закрытия пассажирского движения. Внутри стояли глухие стены без единого окна. Только сталь, фиксаторы и лампы под решётками. Кибернетический медведь лежал на животе, пристёгнутый к платформе четырьмя силовыми захватами. Металл его корпуса был покрыт царапинами. Между бронепластинами виднелась живая шерсть — седая, местами выбритая. От правой передней лапы шёл кабель к диагностическому блоку. Кузнец стоял рядом с молодым инженером.

— Семьдесят процентов заменяемых компонентов, — говорил он. — Усиленный скелет, гидравлика, сервоприводы, интерфейс. Оставшиеся тридцать — самая капризная деталь.

— Мозг?

— Животное.

Молодой инженер присел, чтобы лучше рассмотреть голову. Громила открыл один глаз, парень резко отшатнулся. Кузнец засмеялся.

— Боишься?

— Нет.

— Правильно. Он это чувствует.

— Он понимает речь?

— Понимание переоценено. Главное, чтобы выполнял команды.

Громила смотрел на него, поезд качнуло. Где-то за стеной вагона ветер протащил по тоннелю слабый запах машинного масла, влажного бетона и хвои — дешёвый бальзам в термосе одного из солдат сопровождения. Медведь поднял голову, на секунду тоннель исчез. Был лес, снег на еловых лапах. Две маленькие тени, толкавшиеся возле его брюха. Запах молока, потом выстрел. Потом ещё один: горячий металл в плоти. Белое небо над сеткой, Громила рванулся. Фиксаторы лязгнули, платформа прогнулась.

— Отклонение, — спокойно сказал Кузнец.

Он нажал кнопку. Ток вошёл в тело медведя через импланты. Мышцы свело. Из пасти вырвался низкий хрип, почти человеческий по интонации. Молодой инженер побледнел.

— Сколько вольт?

— Достаточно.

Громила лёг.

— Видишь? Понимание не требуется.

***

К десяти часам площадь превратилась в идеально организованный абсурд. Валентина поднималась в воздух с края Васильевского спуска, сделала широкий круг и пошла над брусчаткой. Красный плащ вздулся за ней, как флаг на башне.

— Медленнее! — кричал Иволгин в мегафон.

Валентина ушла вверх, развернулась и повторила заход.

— И лицом к центральной камере!

— Она летит, а не позирует! — огрызнулся военный консультант.

— Публика не знает разницы!

На третьем дубле серп оказался под нужным углом. Гранит остановил учебный бронетранспортёр плечом. Машина шла на малой скорости, но водитель всё равно побледнел, когда увидел, как двухметровый человек просто встал перед капотом. Удар. Металл смялся вокруг Григория. Гранит сделал шаг назад, упёрся сапогами в брусчатку и остановил десять тонн стали. Под его пятками камни треснули.

— Стоп! — крикнул режиссёр.

Инженер городской службы подбежал, посмотрел на выбитую брусчатку и тяжело вздохнул.

— Кто это будет восстанавливать?

— История, — сказал Иван.

— История счёт не оплатит.

Нина эвакуировала статистов. Для наблюдателей это выглядело как короткий порыв ветра. Люди стояли у условного автобуса — и вдруг уже сидели за ограждением, кто с растрёпанными волосами, кто с потерянной шапкой. Один мальчик лет восьми моргнул и обнаружил, что Нина стоит перед ним на корточках.

— Тебя не тошнит? — спросила она.

Мальчик покачал головой.

— А правда, вы спите быстрее нас?

Нина замерла, потом впервые за утро улыбнулась по-настоящему.

— Нет. Но хотелось бы.

Зоя подняла руки, и воздух над площадью вспыхнул. Плазма вытянулась в дугу — ослепительно белую в центре, оранжевую по краям. Жар ударил в лица наблюдателей.

— Краснее! — закричал режиссёр.

Зоя опустила руки.

— Что краснее?

— Пламя! Оно уходит в белое, на плёнке плохо читается.

— Это плазма.

— Для зрителя это огонь.

Иван, стоявший рядом, сказал:

— Могу поджечь «Волгу». Будет красное.

— Нет, — одновременно ответили Стрелецкая и пожарный.

Коллектив связал группу, мир на секунду стал общим. Валентина чувствовала ветер и одновременно знала, где стоит Гранит. Григорий слышал раздражение Авроры, Нина воспринимала тяжёлую медленность чужих тел. Пламя ощущал страх статистов и наслаждался им, не скрываясь даже от общей сети. Икона чувствовала пульс людей в медицинской зоне. Стрелецкая была присутствием на краю — холодным, точным, дозированным. Аркадий держал всех и ненавидел эту близость. Потом привезли пленника. Его вывели из тёмного фургона двое Санитаров.

Мужчина был худым до прозрачности, на нём висела серая тюремная роба. Левый глаз заплыл, губа была рассечена, на шее сидел широкий металлический ошейник с проводами. Одна кисть была распухшей и синей, несколько пальцев смотрели в неправильные стороны. Иволгин подошёл ближе.

— Он выглядит слишком больным.

Санитар пожал плечами.

— Сопротивлялся при транспортировке.

— Я не спрашивал почему. Я говорю, что для террориста он выглядит жалко.

— Можем привести лицо в порядок.

— За час?

— За десять минут.

Иволгин подозрительно посмотрел на санитара.

— Не хуже сделаете?

— Гримом.

— А. Тогда да.

Стрелецкая слышала разговор.

— Кто дал разрешение применять силу?

Санитар повернулся.

— Он пытался укусить сотрудника.

— И вы сломали ему четыре пальца?

— Три.

Виктория посмотрела на руку пленника.

— Четыре.

Санитар тоже посмотрел.

— Значит, четыре.

Она могла потребовать фамилию, могла оформить взыскание. Могла устроить показательное наказание, и Санитары бы запомнили на месяц. Вместо этого сказала:

— На площадке без самодеятельности.

— Есть.

Пленный поднял голову и посмотрел на неё. Лицо оставалось спокойным, и почему-то именно это раздражало сильнее.

***

Громилу вывели последним, брусчатка дрожала под металлическими лапами. Солдаты инстинктивно отступали, хотя поводки держали не они, а гидравлические тяги бронемашин. Анна стояла у санитарного пункта. Когда медведь оказался напротив неё, он остановился.

— Вперёд, — сказал Кузнец.

Громила не двинулся. Его сенсоры отслеживали десятки показателей: тепло, движение, электрические поля. Но живой мозг внутри брони фиксировал другое. Анна не пахла страхом, усталостью — да. Чужой кровью. Лекарствами. Потом. Бессонной ночью, но не страхом. Икона подняла голову. Они смотрели друг на друга через десять метров площади.

— Отклонение, — сказал Кузнец и нажал кнопку.

Громила вздрогнул, по броне прошёл короткий металлический дребезг. Анна увидела сокращение живых мышц под пластинами. Её способность сама раскладывала тело на процессы: частый пульс, выброс гормонов, микротравмы, старые рубцы, нервная боль.

— Что вы сделали? — спросила она.

— Коррекция.

— Это ток.

— Технически всё есть ток.

Громила снова сделал шаг, но голову не отвернул.

***

Демонстрационная операция началась в одиннадцать сорок, условный автобус стоял у края площади. Сотрудники в масках изображали террористов, статисты кричали по команде режиссёра. Родина-Мать висела над площадью, держа молот на плече. Гранит ждал за машиной, Аврора держала плазму на минимуме. Ласточка стояла неподвижно, что для неё было отдельным упражнением воли. Пленника поставили в центре, ошейник подавлял способность. Какую именно — Нина не знала, она видела только его дыхание. Для остальных оно было быстрым.

Для неё каждый вдох длился вечность. Вдох. Грудная клетка поднимается. Пауза. Глаз поворачивается к журналистам. Выдох. Пальцы здоровой руки сжимаются, Нина поняла раньше всех. Он собирался не нападать.

— Снять ингибитор на три секунды, — прозвучало по связи.

Щёлкнуло реле, пленный рванулся. Нина могла остановить его до первого шага. Могла коснуться плеча, повернуть, уложить на землю, вернуться на место раньше, чем ткань робы успеет колыхнуться. Она не сделала этого, одна секунда. Для площади — миг, для Нины — длинный коридор времени. Она видела, как санитар начинает тянуться к кобуре. Как Стрелецкая открывает рот. Как Гранит переносит вес на правую ногу. Как фотограф поднимает камеру, пленный бежал к ограждению. На его лице было не безумие. Надежда.

Это было хуже.

— Перехват! — приказала Стрелецкая.

Григорий двинулся, мужчина успел схватиться за металлическое ограждение.

— СЕДЬМОГО НОЯБРЯ ОНИ САМИ ВАС УБЬЮТ!

В толпе журналистов кто-то сказал: «Что?» Стрелецкая резко повернулась к Пламени.

— Живым!

Иван уже поднял руку, огонь у него рождался без усилия. Не как фокус, не как оружие, которое нужно достать. Как мысль. Тонкая струя сверхгорячего пламени ударила пленнику в грудь. Сначала загорелась ткань, потом кожа. Человеческое тело плохо горит красиво, оно сжимается, лопается, дымит. Волосы вспыхнули мгновенно, лицо почернело с одной стороны раньше, чем мужчина успел закрыть рот. Жир под кожей зашипел. Огонь вошёл в открытый крик и вырвался изо рта вместе с паром. Пленный сделал ещё один шаг.

Только один, потом поток стал ярче. Грудная клетка провалилась внутрь, как сожжённый картон. Роба спеклась с мясом. Один глаз лопнул, выпустив прозрачную жидкость на щёку, которая уже превращалась в чёрную корку. Пальцы, державшиеся за ограждение, продолжали сжимать металл ещё секунду после того, как человек перестал быть способен сознательно что-либо держать. Запах пришёл следом. Сладковатый. Жирный. Тяжёлый. Несколько журналистов отвернулись, один вырвал прямо на брусчатку. Зоя стояла неподвижно.

Она знала огонь лучше любого из них и потому точно понимала, что Иван мог остановиться раньше. Иван опустил руку. От мужчины осталась обугленная верхняя половина туловища и две ноги, ещё дёргавшиеся на камнях. Тишина продержалась меньше секунды.

— Камеру не выключать! — крикнул Иволгин.

Оператор, уже убравший глаз от видоискателя, растерянно посмотрел на него.

— Что?

— Снимайте. Если материал существует, мы решим, что он означает потом.

Валентина приземлилась так резко, что под сапогами хрустнула брусчатка.

— Что он сказал?

Ответом сначала стала тишина.

— Я спросила, что он сказал.

Стрелецкая смотрела на дымящееся тело.

— Возможно, речь об атаке беглых носителей.

Валентина повернулась к ней.

— На седьмое ноября?

— Проверим.

— Почему мы не знали?

— Потому что до настоящего момента у нас не было подтверждения.

Это объяснение родилось у Виктории в ту же секунду. Оно было логичным, оно было удобным. И именно поэтому она запомнила его.

***

В момент смерти пленника Коллектив потерял контроль на долю секунды. Сознание умирающего раскрылось вспышкой: боль, страх, жёлтый свет потолочной лампы, чей-то голос «подпиши», мокрый бетон, цифра семь, снова боль. Аркадий отшатнулся от этого и случайно провалился в другого человека. Офицер штаба Дроздова стоял в двадцати метрах. Мысли были быстрые, деловые, защищённые привычкой не проговаривать лишнее даже внутри себя. Но несколько слов выстрелили наружу. ТРИУМФ. САНИТАРНЫЕ ПОТЕРИ, ПРЯМОЙ ЭФИР.

ПРИЕМЛЕМЫЙ ДИАПАЗОН, Аркадий мгновенно оборвал связь. Его затошнило, Стрелецкая повернула голову.

— Жуков?

— Смерть, — сказал он.

— Что?

— Слишком близко. Поймал его смерть.

Это была хорошая ложь, потому что наполовину была правдой. Виктория посмотрела на него. Он почувствовал её внимание, как холодный палец между лопаток.

— В медпункт.

— Не нужно.

— Это приказ.

Аркадий кивнул. И спрятал слово «Триумф» глубоко в памяти, связав его с детской считалкой, которую когда-то слышал в интернате. Раз, два, три — гори, четыре, пять — не догнать. Шесть, семь — дверь закрой, восемь — имя не открой. Он повторил её про себя три раза. Теперь воспоминание было не документом: оно стало частью него.

***

Павел находился в техническом тоннеле под центром города. Для Павла Корнеева Москва никогда не молчала. Даже ночью она гудела трубами, лифтами, электричеством, поездами, чужими разговорами. Днём звук становился океаном. Он научился вылавливать из него отдельные течения. Сегодня он слушал площадь через металлические конструкции, вентиляцию и помехи радиосвязи. Сначала марш, потом команды. Потом крик. «Седьмого ноября они сами вас убьют!» Павел прижал наушник плотнее. Огненный выброс он услышал как короткий низкий рёв, словно воздух порвали тканью.

Потом голос Стрелецкой: «Живым!» Поздно. Через несколько секунд по закрытому каналу кто-то сказал:

— Первый сценарный риск устранён. Продолжаем по пакету.

Другой голос спросил:

— Триумф не переносится?

— Нет.

Павел нажал запись, магнитная лента крутилась. Он слушал ещё десять минут, потом снял наушники. В темноте тоннеля было почти тихо. Почти. Он слышал собственное сердце, и где-то далеко — металлический рёв медведя.

***

После репетиции площадь закрыли за четыре минуты. Санитары работали быстро, один сбивал обугленную ткань с ограждения. Второй собирал куски тела металлическими щипцами, третий поливал камень водой из шланга. Человеческий жир смешивался с водой и стекал между плитами серыми радужными ручейками.

— Здесь кусок, — сказал один.

Другой поднял обгоревший палец.

— В пакет.

— Какой номер?

— Тот же.

— На нём кольцо.

— Тогда в отдельный.

Фотограф с «Известий» стоял за колонной и перематывал плёнку. Он успел снять момент после огня: обугленное тело на переднем плане и огромный плакат Родины-Матери на заднем. Улыбающаяся Валентина защищала страну прямо над мёртвым человеком. Фотограф понимал, что снимок никогда не опубликуют. Но иногда желание сохранить правду сильнее профессионального инстинкта выживания. Он вытащил кассету и передал её коллеге. Нина стояла в тридцати метрах, она видела движение. Могла перехватить плёнку прежде, чем она коснётся другой ладони.

Не пошевелилась, коллега спрятал кассету в носок. Через минуту к фотографу подошли двое Санитаров.

— Пройдёмте.

— У меня аккредитация.

— Именно поэтому.

— Куда?

Один санитар взял его под локоть, фотограф попытался вырваться. Санитар ударил его в живот. Не сильно — ровно настолько, чтобы человек согнулся и перестал задавать вопросы. Нина смотрела, Стрелецкая стояла рядом.

— Вы были ближе всех, Соловьёва.

Нина повернула голову.

— К чему?

— К журналистам.

— Я эвакуировала статистов.

— Вы ничего не заметили?

— Нет.

Ложь была безупречной. Виктория знала это именно потому, что Нина соврала слишком хорошо. Она промолчала. Пока.

***

Разбор проходил в закрытом помещении у Спасской башни. Пламя сидел развалившись. На рукаве у него осталась чёрная точка копоти. Стрелецкая стояла перед ним.

— Приказ был взять живым.

— Вы отдали приказ после того, как он начал кричать.

— Я отдала его до вашего удара.

— На полсекунды.

— Этого достаточно.

Иван посмотрел на Ласточку.

— Ей — да.

Нина отвела взгляд.

— Вы нарушили приказ, — сказала Стрелецкая.

— И устранил проблему. Если бы он продолжил орать, половина прессы услышала бы больше. Теперь вы вырежете три секунды — и у вас геройское спасение.

Иволгин, стоявший у стены, неохотно сказал:

— Технически он прав.

Аврора резко повернулась к нему.

— Технически человек сгорел заживо.

— На плёнке это можно сократить.

Зоя смотрела на него, не веря, что услышала именно это. Иволгин пожал плечами.

— Что? Я говорю о своей работе.

Родина-Мать ударила ладонью по столу — не сильно. Стол всё равно треснул.

— Я хочу знать, что означает седьмое ноября.

— Проверяем, — сказала Стрелецкая.

— Если готовится теракт, мы должны знать сейчас.

— Если готовится теракт, вы узнаете первой, когда информация будет подтверждена.

Валентина смотрела на неё несколько секунд.

— Я командую Легионом.

— На поле боя.

В комнате стало очень тихо, потом Валентина кивнула.

— Хорошо.

Зоя закрыла глаза, Гранит смотрел на Стрелецкую.

— А к Лиде?

Виктория с ответом помедлила.

— Режим усилен.

Григорий медленно выдохнул.

— Я всё сделал.

— Я знаю.

— Вы обещали.

— Я сказала: посмотрим.

Иван улыбнулся, Григорий заметил. Кулаки его сжались, Стрелецкая увидела и это.

— Никитин.

Он разжал руки.

— Есть.

Цепь скрывалась из виду. Но каждый в комнате слышал, как она натянулась.

***

В душевой Пламя насвистывал марш. Вода стекала по его плечам, унося копоть в слив. Иван разглядывал ладони, будто проверял, хорошо ли отмылся. Гранит вошёл, закрыл дверь.

— Зачем?

Пламя не обернулся.

— Что зачем?

— Ты слышал приказ.

— А ты слышал его крик.

— Он не нападал.

— Он был приговорён.

Григорий подошёл ближе.

— Откуда ты знаешь?

Иван выключил воду.

— Гриша. Его привезли на Красную площадь в ошейнике, с поломанными пальцами и Санитарами. Ты правда думаешь, после репетиции ему собирались выдать премию и путёвку в Сочи?

— Это не тебе решать.

— Вот именно. Уже решили. Я просто сэкономил государству время, патроны и бензин до крематория.

Гранит ударил кулаком в стену рядом с его головой. Кафель разлетелся, бетон под ним треснул. Пламя даже не моргнул.

— Ну давай, — тихо сказал он. — Ударь меня.

Григорий тяжело дышал.

— Ударь. А вечером Стрелецкая отменит тебе свидание с сестрёнкой. Потом паёк. Потом Лиду переведут куда-нибудь, откуда трудно дозвониться. А потом ты будешь сидеть и думать, где она.

Григорий опустил руку, Иван улыбнулся.

— Вот видишь. Мы оба полезные. Просто по-разному.

Григорий развернулся и вышел, Иван снова включил воду. Марш продолжился.

***

Икона спустилась к Громиле после обеда, Кузнец стоял у пульта.

— Вход запрещён.

— Я не вхожу.

Она подошла к бронестеклу, медведь сидел в полумраке. На одной металлической лапе засохла кровь пленника. Когда тело уносили, Громила случайно наступил в лужу, и никто не стал тратить время на чистку. Анна подняла ладонь к стеклу, Громила оставался неподвижным. Потом медленно встал. Подошёл. Уткнулся бронированной мордой в стекло напротив её руки. Кузнец посмотрел на приборы.

— Интересно.

— Что?

— Пульс снижается.

— Может, потому что вы его не бьёте током.

— Не драматизируйте. Импульс — часть системы управления.

Икона увидела журнал на столе. «Реакция объекта ГР-4 на объект ИК-8 требует изучения». Она прочитала дважды.

— ИК-8 — это я?

Кузнец даже не смутился.

— Служебное обозначение.

— У меня есть имя.

— У государства всё должно быть учтено.

Анна посмотрела на медведя.

— А у него?

— Тоже.

— Я не про номер.

Кузнец пожал плечами, Громила медленно выдохнул на стекло. Оно запотело изнутри, Икона оставила ладонь на месте.

***

До монтажной был ещё павильон, юбилейное интервью решили не отменять. Иволгин объяснил это просто: если после каждого трупа менять съёмочный график, страна останется без телевидения. Родину-Мать посадили в кресло перед серым фоном. За спиной установили два знамени, на стол положили декоративный колос, который в кадр почти не попадал, но почему-то считался обязательным. Серп и молот поставили за креслом так, чтобы они пересекались над её плечами.

Валентина всё ещё чувствовала на плаще запах горелого мяса. Он въедался хуже дыма. Перед съёмкой костюмер прошлась по ткани щёткой и брызнула одеколоном. Теперь от Родины-Матери пахло государственным парфюмерным магазином и крематорием одновременно. Иволгин встал у камеры.

— Начнём с юбилея. «Десять лет назад страна впервые увидела Красный Легион…» Дальше по тексту.

Валентина посмотрела в объектив, красная лампочка зажглась.

— Десять лет назад страна впервые увидела Красный Легион. Для меня большая честь все эти годы служить советскому народу и защищать мирный труд наших граждан.

— Стоп, — сказал Иволгин. — Чуть теплее.

Она повторила.

— Стоп. Слишком по-военному.

— Я военная.

— В кадре вы больше, чем военная.

— Что именно?

Иволгин задумался, подбирая формулировку, которая казалась ему очевидной.

— Архетип.

— Это что значит?

— Значит, вы не конкретная женщина. Вы Родина. Мать. Защита. Страна должна смотреть на вас и узнавать не Валентину Рудневу, а себя в идеальном виде.

Валентина молчала.

— У архетипа, — продолжил он, — нет частной жизни, сомнений и плохого настроения. Иначе зритель начинает думать о лишнем.

— У меня есть частная жизнь.

Иволгин улыбнулся снисходительно, но не насмешливо. Он действительно считал, что объясняет профессиональную тонкость.

— Конечно. Просто не в эфире.

Красная лампочка снова зажглась. Валентина произнесла текст идеально. На словах «наш народ может быть уверен» она вспомнила обугленный глаз пленника, лопнувший от жара. На словах «мы всегда встанем между гражданами и угрозой» — ограждение, за которое тот успел схватиться. На словах «Красный Легион не подведёт» — лицо Стрелецкой, когда она сказала: «Проверим». Ни одно воспоминание не изменило её выражения.

— Отлично, — сказал Иволгин. — Вот это Родина-Мать.

Валентина встала.

— А кто тогда я?

Он уже смотрел в бумаги и лишь спустя мгновение понял вопрос.

— Простите?

— Ничего.

Она взяла молот. Костюмер охнула, потому что металлическая рукоять задела край стола и срезала угол столешницы, как тупой нож масло.

— За ремонт из зарплаты не вычтут, — сказал Иволгин.

Валентина посмотрела на него, он счёл это шуткой и улыбнулся.

***

Аврора сидела в гримёрке перед зеркалом. Её должны были снимать следующей, но она отказалась входить в павильон, пока не сменят воздух. Редактор съёмки сначала не понял. Потом Зоя сказала, что если ещё раз почувствует запах с площади, то прожжёт стену наружу и вопрос вентиляции решится сам. С ней спорить перестали, на столе лежал сценарий. «Я счастлива» было напечатано жирным. Зоя достала из кармана клочок материнского письма. Три слова, она разгладила бумагу пальцем. В зеркале появилось лицо Ласточки.