- -
- 100%
- +
После собрания Фантом задержала Михаила, остальные разошлись по делам. Мария унесла банку тушёнки в свой ледяной отсек. Виктор повёл к выходу трёх дворняг, которых за последние недели по одной притащил к убежищу, Павел снова сел к магнитофону. Сергей начал ругаться с трубой, которую вчера уже «окончательно» починил. Ирина осталась у стола.
— Ты правда видел это раньше? — спросила она.
Михаил не притворился, что не понял.
— Да.
— В «Заре»?
— В других местах тоже.
— И сколько раз ты сказал себе, что это не твоё дело?
Он посмотрел на книжку под ножкой стола.
— Не считал.
Ирина стала полупрозрачной, сквозь её плечо проступила кирпичная стена.
— Я считала.
Михаил поднял глаза.
— Ирина…
— Не перебивай. Ты любишь не оправдываться — вот и послушай.
Она села напротив.
— Первый раз мне было пятнадцать. Мне объяснили, что я полезная. Не для боя. Не для разведки. Просто полезная. У меня была способность исчезать, когда страшно. Они придумали, что это делает меня особенно удобной. Мужчина мог видеть ровно столько, сколько хотел. Или вообще ничего. Очень смешная государственная функция.
Михаил молчал, Ирина смотрела на собственные руки. Они то появлялись, то исчезали.
— Отец работал в системе. Не большой человек. Средний. Он знал, куда меня повезли. Сначала говорил: потерпи, это временно. Потом — служба. Потом — ты сама должна понимать, сколько государство на тебя потратило. А однажды я увидела его на приёме.
Она усмехнулась.
— Не как отца. Как гостя.
Михаил тяжело выдохнул.
— Мне жаль.
— Я не для жалости рассказываю.
— Знаю.
— Нет. Ты всё время говоришь, что мы не должны становиться как они. Хорошее правило. Но ты должен понимать, почему Мороз хочет всё взорвать. Почему я иногда хочу. У нас не было роскоши постепенно разочароваться.
Михаил кивнул.
— Я знаю.
— Опять это слово.
— Тогда скажу точнее. Я не могу знать так, как ты.
Ирина впервые посмотрела на него без злости.
— Лучше.
Она стала полностью видимой.
— Если мы пойдём в «Зарю», я иду внутрь.
— Мы ещё не решили.
— Я решила.
— Ирина.
— Я не прошу разрешения.
— Тогда зачем говоришь?
Она подумала.
— Чтобы ты знал, кого вытаскивать, если всё пойдёт плохо.
Михаил кивнул.
— Договорились.
— И ещё.
— Что?
— Если увидишь меня там и я исчезну не по плану — вытащи. Иногда я до сих пор исчезаю не потому, что хочу.
— Вытащу.
— Не обещай красиво.
— Тогда просто сделаю.
Ирина поднялась, у двери остановилась.
— Когда я впервые увидела тебя на плакате, мне было лет двенадцать. Я думала, если со мной случится что-то плохое, Красный Богатырь придёт.
Михаил закрыл глаза.
— Не надо.
— Надо. Потому что потом мне было пятнадцать, и ты не пришёл.
Она ушла, Михаил долго сидел один. На обложке детской книжки нарисованный герой всё ещё улыбался. Настоящий перевернул её лицом вниз.
***
Утром в казармах женщин Красного Легиона вызвали отдельно. Стрелецкая стояла у окна. На столе лежал приказ без названия объекта. Валентина пришла первой. Аврора — последней, с чашкой кофе, который здесь называли кофе в силу государственной дисциплины, а не вкуса. Ласточка села на подоконник, Анна осталась стоять.
— Сегодня в восемнадцать ноль-ноль выезд на закрытое протокольное мероприятие, — сказала Виктория.
Зоя посмотрела на неё поверх чашки.
— Куда?
— Дом отдыха.
Нина перестала болтать ногой.
— Какой?
Стрелецкая с ответом помедлила, и этого хватило. Аврора поставила чашку.
— «Заря»?
— Да.
Тишина. Икона посмотрела в пол. Родина-Мать сохранила выражение лица, но Валентина была слишком хорошо обучена, чтобы не понимать. Она просто умела превращать понимание в дисциплину.
— Присутствует высший состав? — спросила она.
— Да.
— Наша задача?
— Протокольное сопровождение. Дополнительные указания на месте.
Нина коротко рассмеялась.
— «Дополнительные».
— Соловьёва.
— Что? Я просто люблю точные слова.
Зоя смотрела на Стрелецкую.
— Участие обязательное?
— Да.
— Боеготовность на следующий день учитывали?
— Мероприятие завершится до утра.
— Я не об этом.
— Я понимаю.
— Тогда скажите прямо.
Стрелецкая слегка прищурилась.
— Что именно вы хотите услышать?
— Что мы можем отказаться.
— Не можете.
Зоя кивнула.
— Спасибо. Вот теперь прямо.
Валентина повернулась к ней.
— Зоя.
— Что?
— Не здесь.
— А где? В «Заре»?
Валентина сжала челюсть, Зоя заметила это и неожиданно остановилась. Раньше её раздражала готовность Родины-Матери оправдывать всё, а теперь впервые стало видно другое: Валентина чувствовала происходящее слишком хорошо и каждый раз заставляла себя считать собственное чувство второстепенным. Анна спросила:
— Я нужна как врач?
Стрелецкая посмотрела на неё.
— В том числе.
— Значит, кто-то заранее ожидает травмы.
— На мероприятиях такого уровня медицинское обеспечение обязательно.
— Конечно.
Анна улыбнулась без тепла, Ласточка спрыгнула с подоконника.
— Можно хотя бы поесть заранее?
Все посмотрели на неё.
— Что?
— Я серьёзно. Я на нервах голодная, а там обычно кормят только тех, кто в костюмах подороже.
Зоя фыркнула. Стрелецкая сказала:
— Столовая будет открыта до выезда.
— Вот. Уже забота.
— Нина, — тихо сказала Валентина.
— Ладно.
Стрелецкая собрала бумаги.
— Форма парадная. Без оружия, кроме согласованного. Родина-Мать — серп и молот остаются в казарме.
Валентина впервые подняла бровь.
— Я должна прибыть без оружия?
— Это закрытый приём.
— Я не спрашивала, какой это приём.
Виктория встретила её взгляд.
— Да. Без оружия.
Родина-Мать кивнула.
— Есть.
Когда они вышли, Аврора осталась.
— Тебе что-то нужно? — спросила Стрелецкая.
Зоя закрыла дверь.
— Вы когда-нибудь говорили «нет»?
— Много раз.
— Не мне. Им.
Виктория молчала.
— Дроздову. Петрову. Любому из тех, кто решает, что мы сегодня герои, а вечером товар.
— Следите за формулировками.
— Вот это и есть ответ.
— Моя работа — сохранять подразделение работоспособным.
— Работоспособным.
Аврора повторила слово так, будто пробовала на вкус что-то испорченное.
— Поэтому вы иногда не даёте им нас ломать слишком сильно?
— Если хотите упростить до оскорбления — пожалуйста.
— Нет. Я хочу усложнить до правды.
Стрелецкая встала.
— Правда в том, что без контроля люди с вашими способностями представляют угрозу для миллионов.
— И поэтому несколько десятков людей получают право делать с нами что хотят?
— Я не говорила этого.
— Вы подписали бумагу.
Зоя посмотрела на приказ.
— Иногда подпись говорит лучше.
Она вышла, Виктория осталась одна. Через дверь донёсся голос Ласточки:
— Я говорила, надо было съесть их всех в детстве!
Зоя засмеялась, даже Икона что-то ответила. Стрелецкая закрыла папку. Ей хотелось вызвать Зою обратно и объяснить, что отказ ничего не изменит. Что Дроздов найдёт другую форму давления. Что если Виктория потеряет контроль, женщин отправят туда без неё, и тогда будет хуже. Что её присутствие хотя бы ограничивает крайности. Она не позвала. Потому что слишком хорошо слышала, как эти объяснения звучат со стороны.
***
Перед выходом Михаил проверял крепления старой брони. Импульс сидела рядом и меняла пряжку.
— Она тебе велика, — сказала Лариса.
— Я похудел.
— Ты ослаб.
— Спасибо за точность.
— Броня рассчитана на тело, которое могло принять удар из пушки.
— Оно всё ещё здесь.
— Не уверен.
Михаил посмотрел на неё, Лариса не отвела глаз.
— Я не издеваюсь. Просто если тебя сейчас попадут из крупного калибра, плакат не поможет.
— Учту.
Лариса затянула ремень.
— Знаешь, что самое странное?
— Что?
— Я видел тебя в семьдесят девятом в Харькове. Ты тогда вытаскивал людей после взрыва котельной.
Михаил нахмурился.
— Был там.
— Я стоял за оцеплением. Ты поднял плиту, под которой лежала семья. Все вокруг орали твоё имя. Я тоже.
— И?
— А через два года ты участвовал в зачистке, где погиб мой друг.
Михаил медленно кивнул.
— Знаю.
— Нет, фамилию не знаешь.
— Скажи.
— Не хочу. Пока.
Импульс закончила с пряжкой.
— Я это к чему. Тогда в Харькове я верил тебе. По-настоящему. Потом ненавидел. Тоже по-настоящему. А сейчас я сижу и чиню твою броню.
— Люди непоследовательны.
— Или ты.
Михаил усмехнулся.
— Это ближе.
— У тебя сила от веры. А если человек верит, что ты одновременно герой и мудак?
— Видимо, получаю среднюю мощность.
Лариса рассмеялась.
— Наука.
— Советская.
— Значит, обязательно нужен акт испытаний.
Он встал, Михаил надел броню. Она действительно сидела свободнее, Лариса протянула ему ремень.
— Не умри. Я на эту пряжку полчаса потратила.
— Вот теперь мотивация.
***
В тот же день Иволгин получил первые данные после телевизионного сюжета. Социологическая группа работала неофициально. Вопросы задавали на предприятиях, в воинских частях, в нескольких вузах. «Считаете ли вы Михаила Добрынцева героем?» Ещё месяц назад положительных ответов было семьдесят восемь процентов. Теперь — сорок один: Иволгин обвёл цифру карандашом.
— Быстро, — сказал молодой редактор.
— Медленно.
— Почти вдвое.
— Нам нужно ниже двадцати к седьмому ноября.
— Зачем именно к седьмому?
Иволгин поднял глаза, редактор понял, что спросил лишнее.
— Для юбилейного контекста, — быстро добавил он.
— Именно.
Иволгин закрыл папку. Он не знал точной физиологии дара Михаила. Ему объяснили только главное: общественное доверие коррелирует с боевой эффективностью. Для пропагандиста это было почти оскорбительно очевидно. Всю жизнь он доказывал, что слова меняют материальный мир. Наконец появился человек, на котором это можно было измерить приборами. Вечером Камертон резко поднял голову. Через бетон и арматуру к нему пришёл чужой ритм возле одного из запасных выходов: один человек бежал, спотыкался и сбивал шаг, за ним двигались трое — ровно, без спешки.
— Кто-то к нам, — сказал Павел.
Михаил поднялся.
— Наш?
— Не знаю.
Они подошли к смотровой щели в старой вентиляционной камере. Через решётку был виден двор между гаражами. Туда выбежал мужчина в ватнике. Михаил узнал его: Костя по прозвищу Фонарик, мелкий торговец с Чёрного рынка. Иногда приносил батарейки, лекарства и слухи — не союзник. Просто человек, который любил деньги больше страха. Сегодня страх догнал. Фонарик добежал до стены и понял, что тупик. Трое Санитаров вошли следом.
— Мужики, — сказал он, поднимая руки. — Ошибка какая-то.
— Конечно, — ответил старший.
— Я вообще ничего не знаю.
— Тем лучше.
Фонарик посмотрел на замаскированную дверь, за которой прятались люди Михаила. Он знал, где она, Михаил понял это по его глазам.
— Если откроем, выдадим вход, — прошептала Лариса.
Мария уже стояла рядом, на пальцах у неё выступил иней.
— Убьём их.
— Троих можем, — сказал Стриж. — Потом придут тридцать.
Во дворе старший Санитар достал нож — не пистолет. Нож.
— Я скажу, — быстро заговорил Фонарик. — Что хотите. Я всё скажу.
— Уже сказал.
— Кому?
— Не нам.
Санитар ударил ножом под рёбра, фонарик вскрикнул и согнулся. Второй сотрудник удержал его за волосы, старший вытащил лезвие. Кровь пошла густо, почти чёрной полосой по ватнику.
— Где они?
— Не знаю.
Новый удар. Ниже.
— Где?
Фонарик смотрел прямо на замаскированную дверь, Михаил видел его глаза через щель. И видел момент выбора, мужчина мог показать пальцем. Получить ещё минуту жизни, может десять. Он сплюнул кровь.
— В мавзолее, — прохрипел он.
Санитар нахмурился.
— Что?
— Под Лениным. Все там.
Мороз тихо засмеялась, старший ударил ножом в горло. Лезвие вошло сбоку и раскрыло шею почти до трахеи. Кровь ударила на стену толчками в ритме сердца, фонарик схватился за рану обеими руками, но жидкость хлынула между пальцами. Он попытался вдохнуть и вместо воздуха втянул собственную кровь, захрипел, выкашлял красные пузырьки и упал на колени. Санитар дал ему рухнуть лицом вниз, где под щекой быстро растеклась тёмная лужа.
— Шутник, — сказал второй.
— Обыскать.
Они вывернули карманы умирающего. Забрали деньги, пачку сигарет и дешёвые часы. Фонарик ещё двигался, ноги скребли асфальт. Старший наступил ему на шею сапогом и надавил, пока движение не прекратилось. Потом трое ушли. Никто в убежище не говорил несколько минут. Мария первой повернулась к Михаилу.
— И это тоже твои правила?
Он смотрел на тело за решёткой.
— Да.
— Мы могли их убить.
— Могли.
— Он умер, потому что мы не вышли.
— Да.
— И ты всё равно считаешь, что прав?
Михаил медленно покачал головой.
— Нет.
Мария замерла.
— Тогда что?
— Я считаю, что иногда правильного решения нет. Есть только решение, после которого ты ещё сможешь жить с тем, кого выбрал не спасти.
— Удобно.
— Нет.
Михаил открыл скрытую дверь только после того, как Стриж убедился, что патруль ушёл. Они вытащили тело Фонарика внутрь. В кармане ватника нашли пачку батареек, две ампулы пенициллина и сложенную бумажку с адресом. Импульс развернула. Там был написан номер той самой «Волги», за которой следили Фантом и Темп. Ниже одно слово: «ЗАРЯ». Мария смотрела на мёртвого.
— Значит, он шёл к нам.
— Да, — сказал Михаил.
— И не выдал.
Стриж наклонился к телу и закрыл Фонарику глаза.
— Теперь точно нет.
Они похоронили его ночью в давно высохшем техническом колодце. Сергей вырезал на кирпиче только имя — КОСТЯ, без прозвища, звания и номера объекта. Михаил стоял рядом и чувствовал, как ещё один человек, умерший из-за их войны, становится частью счёта, который никто никогда не оплатит. После похорон Виктор положил рядом с кирпичом найденную у Фонарика пачку сигарет.
— Он курил дешёвые, — сказал Виктор.
— Это не те? — спросил Урал.
— Те. Пачку я запомнил.
Мороз прислонилась к стене колодца.
— Мы даже не знали его фамилию.
— Знали бы, если бы чаще спрашивали, — ответил Михаил.
— Ты теперь решил спрашивать у всех фамилии?
— Попробую.
— И поможет?
— Нет. Но когда их убьют, хотя бы будем знать, кого потеряли.
Мария посмотрела на него и ничего не сказала. На обратном пути Павел шёл последним. Камертон ещё долго слышал, как в пустом колодце осыпается мелкая кирпичная крошка на крышку, которой они закрыли тело. Для остальных Костя исчез сразу, как только люк встал на место, для Павла звук продолжал жить ещё несколько минут. В этом подземном мире всё исчезало не одновременно. Сначала человек пропадал из поля зрения, потом из разговоров, потом из памяти. Последней обычно уходила какая-нибудь бытовая мелочь: запах табака, шутка, привычка стучать ногтем по столу.
Артём решил запомнить дешёвые сигареты, которые Костя так и не успел докурить, это было мало. Но государство строило свою власть на том, что люди становились номерами. Иногда сопротивление начиналось с фамилии, иногда — хотя бы с имени. За стеной загудел поезд. Над ними Москва открывала магазины, включала радио, отправляла детей в школу и читала новые статьи о падении Красного Богатыря. Под землёй люди, которым на плакатах места не нашлось, начинали планировать, как заставить страну увидеть то, что было вырезано из кадра. И где-то в «Заре» Мадам уже переставляла карточки женщин по комнатам, потому что великие государственные операции, как и самые грязные преступления, всегда требовали хорошей рассадки.
***
После похорон Кости никто не разошёлся спать. В подземелье вообще плохо понимали слово «ночь». Лампочки горели одинаково жёлто в любое время, трубы одинаково гудели, а часы приходилось сверять по радиопередачам сверху. Но усталость всё равно находила людей по старой памяти. Фантом вернулась ближе к трём. Она появилась посреди комнаты лишь спустя мгновение. Сначала на пустом стуле возникла пачка документов. Потом рука, затем плечо и лицо.
— Курьерская машина была не одна, — сказала она.
Темп вошла следом и сразу села на пол. Оксана выглядела так, словно несколько часов подряд жила в мире, который двигался не с той скоростью. Под глазами легли тёмные полукружья, в пальцах дрожала цепочка часов.
— Сколько? — спросил Михаил.
— Четыре маршрута. Один — управление. Один — больница. Один — «Заря». Ещё один уходит к телецентру.
Лариса развернула карту.
— Телецентр зачем?
— Праздник, — сказала Ирина.
— Для праздника туда возят сценарии, не секретные конверты.
— Этот был в металлическом кейсе и с двумя вооружёнными сопровождающими.
Павел поднял голову.
— Номер машины?
Она назвала. Он закрыл глаза, вспоминая звуки, пойманные с площади.
— Та же серия.
Мария стояла у стены, скрестив руки.
— Берём курьера.
— Нет, — сказал Михаил.
— Опять?
— Если он пропадёт, маршрут поменяют.
— А если не пропадёт, мы продолжим сидеть в канализации и слушать, как нас готовятся убить.
— Проследим.
— До какого момента? Пока чемодан не положат Дроздову на стол?
— Пока не поймём, где слабое место.
Мария шагнула к нему.
— Ты всё ещё думаешь как человек, которому дадут второй шанс, если он будет вести себя правильно.
Комната замолчала, Михаил выдержал взгляд.
— Возможно.
— Нас не простят.
— Знаю.
— Тогда чего ты боишься?
Он посмотрел на людей вокруг. Артём каждые полминуты выскакивал на поверхность, проверял квартал и возвращался. Урал заставлял толстую иглу саму проходить через порванный рукав, двигая металл едва заметным полем. Виктор делил кусок колбасы между тремя уже освоившимися в убежище собаками. Лариса держала карту прижатой кружкой, чтобы бумага не сворачивалась. Оксана, несколько раз растягивавшая для себя чужие секунды, уже задремала прямо на полу.
— Боюсь стать человеком, который решит, что раз нас не простят, значит нам можно всё.
Мария усмехнулась без веселья.
— Поздновато для совести.
— Да.
Это «да» снова лишило её удобного противника. Она отвернулась, Артём вдруг поднял палец.
— Тихо.
Все замерли, наверху остановилась машина. Артём исчез в лестничном пролёте и вернулся через несколько секунд с поверхности: двигатель, четыре двери, тяжёлые шаги. Потом наверху звякнул металл.
— Что там? — спросил Виктор.
— Что-то разгружают в старый хозяйственный корпус.
Камертон подошёл к стене. Через трубы пришёл приглушённый голос:
— Осторожно. Архивный пакет номер шестнадцать. Не переворачивать.
Импульс медленно посмотрела на карту. Хозяйственный корпус находился в двух кварталах от «Зари».
— Вот вам слабое место, — сказала она.
Михаил наклонился над схемой, Мороз тоже подошла. Спор не закончился, никто не изменил характер. Никто не стал доверять друг другу больше, чем пять минут назад. Но на карте появилась новая отметка. Для людей из старой диспетчерской это уже считалось хорошим утром. Сергей воткнул иглу в рукав, затянул узел зубами и сказал:
— Если полезем туда, сначала поедим.
Мария посмотрела на него.
— Сейчас?
— Революция революцией, а банка тушёнки одна. Если нас убьют голодными, я обижусь.
Лариса рассмеялась первой. Через минуту уже спорили, кому достанется последняя ложка. Над ними страна готовилась обсуждать героев. Под землёй люди, которых официально не было, делили холодную тушёнку и впервые имели адрес, по которому можно было искать правду.
***
Перед рассветом Михаил нашёл Темп спящей у карты и накрыл старым армейским одеялом. Оксана проснулась от движения.
— Не надо заботиться. Я не ребёнок.
— Это одеяло, не усыновление.
Она посмотрела на часы.
— Я сегодня прожила лишних пять часов.
— Из-за способности?
— Из-за вас всех. Споры медленнее времени.
Михаил улыбнулся.
— Жалеешь, что пришла?
— Каждый день.
— Почему не уходишь?
Оксана закрыла глаза.
— Потому что каждый раз, когда ухожу, через день сама возвращаюсь. Только идти потом дальше.
— Упрямая привычка.
— Ненавижу людей, которые так говорят.
Он поправил край одеяла и отошёл, Оксана снова посмотрела на карту. Над одной точкой Фантом поставила крестик — «Заря». Оксана коснулась часов. На секунду комната замерла: капля воды зависла у трубы, пламя керосинки перестало дрожать, Михаил застыл на шаге. Она тут же отпустила время.
— Не сейчас, — сказала она себе.
Оксана впервые берегла секунды для собственного будущего, оставив приказы в прошлом. Перед тем как погасить свет, Лариса приколола к карте найденную пачку Костиных спичек, на следующий день она всё ещё висела рядом с отметкой «Заря» — маленький бытовой предмет среди маршрутов и целей. Михаил заметил её и промолчал. Люди из старой диспетчерской начинали обзаводиться памятью вместо символов.
***
На вывеске было написано: «Дом отдыха работников культуры». Под вывеской стоял вооружённый человек без знаков различия и проверял удостоверения у генералов. За воротами начиналась аккуратная аллея. Белёные бордюры, подстриженные кусты, голые берёзы, фонари с жёлтым светом. В конце аллеи возвышался трёхэтажный корпус, построенный так, чтобы выглядеть одновременно скромно и дорого. Советская власть не любила слово «роскошь», поэтому роскошь здесь называлась улучшенными условиями. Машины подъезжали одна за другой.
Чёрные «Волги». Несколько «Чаек». Один микроавтобус с затемнёнными окнами. Военные номера, партийные номера, номера, которые ничего не говорили обычному инспектору ГАИ и слишком многое — тому, кто умел их читать. Мадам стояла в холле и встречала гостей. Она знала, кто предпочитает армянский коньяк, кто грузинское вино, кто запрещённую французскую пластинку, кто не любит зеркала, а кто, наоборот, требует их больше. Знала, кому нельзя давать смешивать напитки из-за сердца, кто становится агрессивным после третьей рюмки, кто любит говорить о морали перед тем, как нарушить все её разновидности.
Раиса Петровна носила строгий тёмный костюм и жемчужную брошь. Если бы случайный человек увидел её в фойе, решил бы, что перед ним директор санатория для ответственных работников. В каком-то смысле так и было.
— Товарищ секретарь, рада видеть. Ваш кабинет готов.
— Генерал, бассейн прогрет.
— Николай Сергеевич, врач просил напомнить: после полуночи вам лучше не…
— Раиса, не учи жить.
— Никогда. Только стараюсь продлить жизнь достаточно, чтобы вы приехали ещё раз.
Гость засмеялся, Мадам улыбнулась. В гардеробной принимали пальто, в баре уже стояли банки с икрой, финская колбаса, шоколад и импортные сигареты, а за стеной играла музыка, которую государственное радио называло идеологической распущенностью. Здесь музыка служила фоном для оргии: в боковых комнатах уже раздевались, кто-то занимался сексом прямо на диване за полуоткрытой дверью, а персонал спокойно менял использованные простыни и уносил бокалы, словно всё происходящее было обычным банкетом. Светящаяся девушка стояла в центре главного зала и мягко светилась, Мадам не любила яркость. «Мягче. Мы не в операционной». Тёплый золотистый свет скрывал морщины гостей, пот, размазанную косметику и синяки тех, кого они использовали.