- -
- 100%
- +
Девушка с искрами сидела на высокой лестнице и выпускала под потолок крошечные огни, плававшие между люстрами, пока под ними гости пили, раздевались и выбирали, с кем уйти в комнаты. Летающая девушка медленно парила над сценой, опутанная красной тканью, движение выглядело почти красивым, если забыть, что страховочный трос закрепили не ради её безопасности, а чтобы она не смогла улететь, когда очередной гость решит продолжить с ней оргию в отдельном номере. Девушка, управлявшая холодом, ждала возле бассейна. Мужчины выходили из сауны голыми, лапали её, требовали холодных прикосновений и отпускали пошлые шутки, заранее зная, что отказа здесь расписанием не предусмотрено.
Девушка, менявшая запах кожи, стояла у дегустационного стола и по команде меняла запах — яблоко, мёд, ваниль. Гости обсуждали её тело тем же тоном, каким пять минут назад спорили о сортах осетрины, а потом один из них без стеснения спросил, сохранится ли запах во время секса. Никто за столом не счёл вопрос неприличным. Та, что копировала голоса, развлекала компанию.
— Скажи как моя жена, — попросил один полковник.
Девушка с чужими голосами посмотрела на него.
— Я не знаю вашу жену.
— Да все они одинаково говорят.
Мадам оказалась рядом раньше, чем выражение лица девушки с чужими голосами успело стать опасным.
— Лучше актрису, товарищ полковник. Девушка с чужими голосами прекрасно делает Орлову.
Девушка заговорила голосом знаменитой актрисы, все засмеялись, и полковник на время забыл прежнюю просьбу. В соседнем зале женщина, умевшая оставлять на коже точные следы и быстро убирать их, обслуживала гостей, которым нравилось смешивать секс с болью: они заказывали царапины, полосы и синяки, а потом требовали убрать следы, чтобы утром вернуться к семьям без объяснений. Галина перемещалась между кабинетами, делая прозрачными ладони, лицо или проходя через тонкую перегородку, когда гостям хотелось очередного «чуда». В одной из комнат уже трахались двое чиновников с приглашёнными женщинами, дверь оставили открытой, потому что стесняться здесь было принято только снаружи. Неподвижная девушка сидела в кресле и уже почти не присутствовала.
Она умела замедлять телесные реакции до состояния, похожего на глубокую кататонию: пульс редел, дыхание почти исчезало, взгляд уходил внутрь. Для боя способность сочли бесполезной, зато в документах быстро обнаружили другое применение — женщину, которая почти не двигается, удобно отдавать гостям, привыкшим считать чужое согласие лишней формальностью. Девушка использовала способность по собственной причине: во время секса и унижений она уходила настолько глубоко внутрь себя, насколько могла, надеясь, что если сознание отступит достаточно далеко, телу достанется меньше её самой.
***
Женщин Красного Легиона привезли в отдельной машине. Валентина сидела у двери в парадной форме. Без серпа и молота она выглядела непривычно. Будто памятнику сняли пьедестал и предложили пройти пешком. Аврора смотрела в окно. Нина сидела напротив и раскачивала колено так быстро, что ткань юбки дрожала. Икона держала руки на коленях, Стрелецкая ехала впереди них.
Перед выездом всех по одной провели через маленькую комнату без окон. Валентине показали фотографию Кати, сделанную тем же днём возле школы: дочь щурилась на холодном солнце и держала под мышкой учебник алгебры. На обороте стояло время. Зое сообщили, что Елену Рябову «в целях безопасности» перевезли на ведомственную дачу. Нине дали двадцать секунд телефонного разговора с родителями. Тамара спросила, почему возле дома снова дежурит машина, Виктор на заднем плане ругался на плохо работающий телевизор. Анне показали снимок матери у продуктового магазина. В стекле витрины отражался мужчина в штатском.
Никто не произнёс слово «заложник». Его не существовало в документах.
— Ещё раз, — сказала Виктория уже в машине. — Это закрытая оргия для высшего состава, хотя в приказе она названа «мероприятием государственного значения». Любые конфликты недопустимы. Если кто-то потребует от вас секс или иное «специальное обслуживание», требования проходят через меня. Самовольное применение способностей запрещено.
— Каких требований? — спросила Родина-Мать.
Стрелецкая посмотрела ей в глаза, Валентина уже знала ответ. Но хотела заставить его существовать словами.
— Любых.
— Отказ допустим?
Пауза была короткой.
— Нет.
Ласточка перестала качать ногой, Зоя закрыла глаза. Анна смотрела на свои пальцы, будто проверяла, всё ли ещё принадлежит ей. Родина-Мать кивнула.
— Поняла.
Это «поняла» прозвучало хуже крика.
— Где Катя? — спросила Валентина.
— В безопасном месте.
— Это не ответ.
— Другого не будет.
Нина посмотрела на Стрелецкую.
— А мои родители?
— Тоже.
— Если мы сейчас развернём машину?
— У каждой группы сопровождения свой порядок действий. До утра я отправляю подтверждения отмены. Если связь со мной пропадёт, вступают резервные инструкции.
Нина перестала качать ногой совсем.
— То есть если я за секунду убью вас, Дроздова и всех в этой даче…
— Вы, возможно, успеете, — сказала Стрелецкая. — А потом в Рязани офицер, которого вы никогда не видели, не получит мой код.
Молчание стало плотным.
— И Коллектив, — продолжила Виктория. — Аркадий держит вас на фоновой связи с момента выезда.
Нина почувствовала его только после этих слов: тонкое чужое присутствие у основания мыслей, привычное и ненавистное. Она решила поднять правую руку. Не подняла. Для остальных не произошло ничего. Для Ласточки прошли долгие секунды, в течение которых мышцы слушались не её. Потом пальцы снова стали её.
— Сука, — тихо сказала Нина.
Голос Аркадия возник прямо в голове, спокойный и почти безэмоциональный:
«Не проверяй второй раз».
— А если Жуков решит быть человеком? — спросила Аврора вслух.
Стрелецкая ответила не сразу.
— У Жукова есть Вера. И медицинский контур. Система не строится на доверии к одному человеку.
Валентина смотрела на фотографию дочери, которую так и не отдала обратно.
— Если кто-то выйдет за рамки, — продолжила Стрелецкая, — обращаетесь ко мне.
Аврора тихо рассмеялась.
— А рамки кто устанавливает?
— Я.
— Вот и отлично.
Нина сказала:
— Я всё равно успею убить всех в здании до того, как первый стакан упадёт на пол.
— Возможно.
— Просто техническое наблюдение.
— А я технически напоминаю: скорость заканчивается там, где начинается решение.
Машина остановилась, через стекло был виден освещённый вход. Зоя сказала:
— Добро пожаловать на праздник народа.
***
В холле висел плакат Родины-Матери, Валентина увидела его сразу. На плакате она держала серп и молот, а за её спиной женщина прижимала к себе ребёнка. Надпись гласила: «СИЛА РОДИНЫ — В ЗАЩИТЕ КАЖДОГО». Под плакатом стояли двое мужчин с орденами. Один заметил Валентину.
— Гляди, — сказал он второму. — Оригинал сегодня доступнее репродукции.
Они засмеялись, Валентина могла убить обоих одним движением. Буквально. Если бы она ударила первого ладонью, голова отлетела бы к стойке гардероба. Второго можно было бросить сквозь стену так далеко, что он умер бы прежде, чем понял причину полёта. Она стояла неподвижно. У одного из мужчин на груди была медаль «За трудовую доблесть». Почему-то тяжелее всего оказалась медаль. Человек, публично награждённый за служение государству, считал происходящее естественным продолжением этой службы. Аврора увидела, куда смотрит Валентина.
И впервые за долгое время почувствовала к ней не раздражение, а сочувствие. Валентина поймала её взгляд, обе промолчали, но между ними впервые появилась маленькая общая территория — вне приказа и лозунга.
***
Дроздов приехал в девять, он не был пьян. Родионов — уже был. Генерал МВД сидел в главном зале с расстёгнутым воротом и рассказывал анекдот о КГБ так громко, что охрана делала вид, будто не слышит. Иволгин стоял у бара с двумя телевизионщиками и обсуждал будущий эфир.
— Если камера берёт площадь с этой точки, дым должен идти в сторону собора, иначе перекроет мавзолей, — говорил он.
— Ветер может поменяться.
— Значит, дым должен быть управляемым.
— Это взрыв, а не павильон.
— У вас всё невозможное до тех пор, пока партия не назначит дату.
Дроздов вошёл, поздоровался с Мадам, спросил о готовности отдельного кабинета и сразу прошёл туда. Родионов поднял бокал.
— Вот и хозяин зверинца!
Дроздов посмотрел на него.
— А вы уже начали портить государственное имущество, Алексей Павлович?
— Я только проверяю качество.
— Тогда хотя бы не ломайте то, за что платить моему ведомству.
Родионов засмеялся.
— Всё у вас ведомственное. Даже бабы.
Стрелецкая услышала, Зоя тоже. Родина-Мать — тем более, все промолчали.
***
Первый час действительно напоминал официальный приём: тосты, разговоры, поздравления с десятилетием Легиона и фотографии с Родиной-Матерью. Затем двери закрыли, галстуки начали исчезать, алкоголь победил остатки протокола, и банкет без объявления превратился в оргию. В боковых комнатах занимались сексом, в центральном зале чиновники лапали обслуживавших их женщин и обсуждали чужие тела вслух, а охрана следила лишь за тем, чтобы наружу не вышел человек, плёнка или бумага. Один секретарь обкома ещё недавно рассказывал Валентине, как его внучка спит с игрушечным молотом под подушкой.
— Вы для детей пример, — сказал он.
Через десять минут этот же человек спросил Стрелецкую, можно ли «забронировать Валентину на позднее». Виктория ответила, что расписание согласовывает Мадам, Валентина слышала. Она продолжала стоять прямо. Государство годами учило её выдерживать артиллерийский огонь. Оказалось, что самые тяжёлые удары не оставляют вмятин. Аврору увели в малый зал. Перед этим Иволгин поймал её у двери.
— Кстати, по юбилейному костюму есть идея.
— Какая?
— Чуть открыть плечи. Молодёжи нужен живой образ.
Один партийный работник рядом сказал:
— И не только молодёжи.
Зоя посмотрела на него. Плазма могла выжечь ему глаза раньше, чем он закончит улыбаться. Она ничего не сделала.
— Обсудите с манекеном, — сказала она Иволгину.
— Не капризничайте. Это визуальный язык.
— Тогда я визуально посылаю вас к чёрту.
Иволгин вздохнул.
— Вот поэтому вас нельзя пускать в прямой эфир без текста.
***
Ласточка исчезла в первый раз через двадцать минут. Для всех в комнате она просто моргнула. Для Нины прошёл длинный кусок времени. Она вышла в коридор, пробежала этаж, спустилась вниз, вернулась наверх. Сотрудники казались почти неподвижными. Чьи-то пальцы тянулись к стакану целую вечность. Сигаретный дым стоял в воздухе толстыми серыми нитями. Нина могла уйти, прямо сейчас. Через окно, по трассе. В лес, до границы. Она была быстрее машин, быстрее собак, быстрее многих решений системы. Но Икона осталась бы.
Аврора. Валентина. Кто-то должен был заплатить за побег. Стрелецкая умела превращать свободу одного в наказание другого. Нина добралась до служебного коридора, дверь с охраной. За ней — кабинет Дроздова, ниже — склад. Камеры. Она запомнила расположение. Вернулась в комнату за долю секунды до того, как мужчина напротив успел договорить фразу.
— …такие ножки, а бегает как локомотив.
Нина улыбнулась. Внутри она прожила почти десять минут, в течение которых несколько раз представляла, как ломает ему шею. Коллектив почувствовал это из машины. Аркадий сидел на заднем сиденье служебной «Волги» у ворот. Ему приказали держать мягкую связь, он слышал страх. Унижение. Ярость.
Старый рефлекс сработал раньше мысли: Аркадий коснулся её моторного контура. У Нины на долю внешней секунды перестали принадлежать себе два пальца правой руки. Совсем немного. Предупреждение. Раньше он делал так постоянно — гасил импульс, стирал начало движения, подталкивал нужную мысль к нужной мышце. Команда не требовалась каждый раз, за десять лет он научился быть поводком по собственной инициативе.
И вдруг отпустил.
Сигнал тревоги почти ушёл Стрелецкой. Аркадий перехватил его, зажал внутри сети. Впервые сознательно скрыл от Виктории не просто опасное состояние легионера, а собственное решение не наказывать его. Он вспомнил Лаптева. Собственную подпись под словом «эффективен». Веру, чья фотография лежала в его сейфе.
Это ещё не было раскаянием. Скорее первая трещина в человеке, который слишком долго считал контроль профессией.
Потом Аркадий подумал: это предательство.
Потом: хорошо.
***
Икона работала. Её отвели не к гостям, а в медицинскую комнату, куда после особенно грубого секса и побоев приносили тех, кто переставал выглядеть пригодным для продолжения оргии. На кушетке лежала светящаяся девушка: губа рассечена изнутри о зубы, плечо распорото до мышцы, на рёбрах наливались свежие тёмные пятна от пальцев и ударов. Никто не объяснял, кто именно это сделал, Анна и не спрашивала, потому что здесь причина травмы интересовала персонал меньше, чем время возвращения женщины в зал.
— Держись, — сказала Анна.
Светящаяся девушка смотрела в потолок.
— Если вылечишь, меня вернут.
Икона остановила руки, это было правдой. Если она закроет рану, программа продолжится. Если не закроет — девушку могут наказать за непригодность, а её саму за отказ.
— Я могу оставить часть, — тихо сказала Анна.
Светящаяся девушка повернула голову.
— Тогда спишут.
Анна закрыла глаза, свет способности прошёл по коже. Кровь перестала сочиться между пальцами, края рваной раны поползли друг к другу, обнажённая мышца закрылась новой тканью, рассечённая губа срослась, а багровые кровоподтёки на рёбрах побледнели и исчезли. Через несколько секунд девушка снова выглядела так, будто её никто не бил и не использовал. Именно это оказалось самым жестоким исходом: теперь у Мадам не осталось даже медицинского повода не вернуть её на оргию.
— Прости, — сказала Икона.
— Не за что.
— Есть за что.
Светящаяся девушка села, Мадам вошла, оценила состояние.
— Десять минут отдыха.
Икона резко повернулась.
— Час.
— Анна…
— Час.
Мадам посмотрела на Стрелецкую, стоявшую в дверях. Виктория сказала:
— Тридцать минут.
Светящаяся девушка усмехнулась.
— Вот и социальный компромисс.
Анна посмотрела на Стрелецкую.
— Спасибо?
Виктория промолчала. Она действительно считала, что сделала ситуацию лучше.
***
В центральном зале пьяный чиновник схватил Ласточку за запястье и потянул к себе, второй рукой уже полез под край её одежды, словно государственный допуск распространялся и на чужое тело. Для Нины его движение длилось бесконечно: пальцы приближались, кожа касалась кожи, мерзкий запах коньяка зависал в воздухе. Она могла оторвать ему руку и положить на стол до того, как он почувствует сопротивление.
В голове вспыхнула кухня родителей. Не воспоминание Нины — Аркадий намеренно поднял образ, который считал вместе с телефонного разговора: отец у телевизора, мать у чайника. Затем на мгновение чужая воля легла на мышцы её плеча. Не приказала терпеть. Просто показала, что сможет приказать всё остальное.
Нина осталась в обычном времени.
— Отпустите.
— Да ладно тебе, птичка.
Он потянул сильнее, Нина улыбнулась.
— У вас сейчас три варианта. Я сломаю вам кисть. Вы отпустите сами. Или майор Стрелецкая объяснит вам ведомственную этику.
Чиновник засмеялся.
— Я твоему майору…
— Отпустите Соловьёву, — сказала Виктория.
Он повернулся.
— Вика, ну мы же…
— Не «Вика».
Тон был тихим, мужчина отпустил.
— Подумаешь.
Стрелецкая подошла ближе.
— Вы покинете зал на час.
— Ты серьёзно?
— Да.
— Я позвоню…
— Позвоните снаружи.
Охрана вывела его. Нина растирала запястье, на котором исчез даже след.
— Спасибо, товарищ майор.
— Не провоцируйте гостей.
Нина замерла.
— Я?
— Я сказала: не провоцируйте.
Нина рассмеялась.
— Конечно.
Виктория ушла, Ласточка посмотрела ей вслед. В этот момент желание убить кого-то стало не вспышкой, а аккуратной, почти спокойной мыслью. Это напугало её сильнее ярости.
***
Дроздов, Родионов и Иволгин закрылись в кабинете после десяти. В комнате оставили девушку, копировавшую голоса, Галину, девушку, менявшую запах кожи, и женщину, умевшую оставлять и убирать следы на коже: вопрос доверия к ним для хозяев даже не возникал, потому что девушек не считали людьми. Та, что меняла запах кожи, разливала коньяк. Девушка с чужими голосами сидела у рояля и по просьбе Родионова копировала голос какого-то заместителя министра. Женщина со следами на коже стояла рядом с секретарём ЦК, который попросил оставить на запястье тонкую красную полосу — «чтобы утром жена приревновала правильно». Галина показывала прозрачные пальцы.
На столе лежала красная папка. «ТРИУМФ». Родионов ткнул в неё бокалом.
— Значит, вы решили сами на себя напасть.
Дроздов закурил.
— Мы создаём контролируемую угрозу.
— Игрушечный теракт.
— Политическая операция.
— Называй как хочешь. Переоденете своих уродов под беглых прометеев, они стрельнут, ваши красавцы их порвут, страна поплачет и попросит ещё КГБ.
— Грубо, но близко.
Иволгин вмешался:
— Не «поплачет». Испытает управляемый общественный шок.
Родионов захохотал.
— Вот за это я вас, телевизионщиков, люблю. Я говорю «труп», вы говорите «общественный шок».
Дроздов посмотрел на него холодно.
— Гражданские потери ограничены.
— Сколько?
— Базовый расчёт — до двух тысяч восьмисот. При осложнениях допустим диапазон выше.
Девушка с чужими голосами перестала играть на долю секунды. Дроздов заметил только паузу в музыке.
— Продолжайте.
Девушка с чужими голосами продолжила. Голос Дроздова записался в её памяти идеально. Не слова отдельно. Тембр. Паузы. Сухой кашель между предложениями.
— Две тысячи восемьсот? — повторил Родионов. — И это у вас «ограничены»?
Иволгин пожал плечами.
— Меньше — слабый эффект. Пятьдесят погибших выглядят как происшествие. Две тысячи — как национальная травма. Но больше пяти-шести создают вопрос о контроле. Нужно, чтобы зритель испугался врага, а не государства.
Девушка, менявшая запах кожи, поставила стакан на стол. Руки не дрожали, она запомнила цифру.
— Вы безумцы, — сказал Родионов.
Он улыбался.
— А вы завидуете, — ответил Дроздов.
Родионов перестал улыбаться.
— Я говорю о том, что у вас слишком много театра. Если хотите показать опасность, выпустите настоящих уголовников.
— Смысл операции — контроль, Алексей Павлович. Не хаос.
Родионов посмотрел на него, и запомнил. Контроль. Именно это слово оказалось приглашением. Если КГБ построил операцию на контроле, достаточно отнять его. Иволгин налил себе воды.
— Хаос тоже можно смонтировать, если заранее подготовить комментарии.
Все трое засмеялись, Родионов — громче остальных. Девушка с чужими голосами слышала рождение идеи.
***
Галина ждала, она видела папку. Видела охранника у двери, видела камеры. Бумага не становилась невидимой вместе с ней. Это было проблемой. Светящаяся девушка вошла в зал по вызову Мадам.
— Ярче, — потребовал один гость.
Свет стал красным. Девушка с искрами, проходившая мимо, выпустила под потолок россыпь огней. Галина поняла: сейчас. Её пальцы исчезли. Она сдвинула верхний лист папки к краю. Бумага поехала сама. Девушка, умевшая оставлять и убирать следы на коже, увидела. Не договорившись ни о чём, она шагнула к секретарю ЦК и громко сказала:
— След на правой или левой?
Тот повернул голову. Девушка с чужими голосами одновременно заговорила голосом человека из коридора:
— Товарищ генерал!
Охранник у двери обернулся, девушка, менявшая запах кожи, пролила коньяк.
— Простите!
Все движения совпали, лист упал на пол. Галина прижала его ногой. Потом сделала голень почти прозрачной, подхватила бумагу пальцами и скользнула к вентиляционной решётке. Она не могла унести лист сейчас, спрятала внутрь. Это прошло мимо всех, Галина вернулась к столу. Её сердце билось так сильно, что казалось, его слышит Камертон за городом.
***
Павел действительно слышал многое. Он лежал в техническом колодце в нескольких сотнях метров от корпуса «Зари». Лариса подключила к трубам самодельные контактные микрофоны. Стриж сидел у входа, каждые несколько секунд исчезая на быстрый разведывательный круг и возвращаясь с новым маршрутом охраны. Михаил и Мороз ждали дальше, в лесополосе. Ирина Белова наблюдала за подъездом со стороны дороги. Когда-то её учили проходить через стены иностранных посольств, а затем заставили делать то же самое в квартирах советских учёных и офицеров. После одной такой «проверки лояльности» из квартиры вывели всю семью, включая ребёнка. Тогда Ирина впервые поняла, что невидимость не делает наблюдателя невиновным. Позывной «Фантом» она оставила после побега — теперь исчезновение означало возможность уйти самой.
Павел усиливал звук. Музыка. Смех. Фрагменты разговоров. Стон из одной комнаты, пьяный мужской голос из другой, шум кровати, чьё-то короткое «хватит», которое никто внутри не принял за приказ. Он выключал такие каналы быстрее, чем успевал разобрать продолжение, но достаточно услышанного оставалось в голове. Мария пришла к колодцу.
— Что там?
— Плохо.
— Конкретно.
— Людей принуждают.
Мария сразу встала.
— Идём.
Михаил перехватил её за плечо, она заморозила ткань его перчатки.
— Убери руку.
— Нет.
— Там сейчас…
— Я знаю.
— Не знаешь.
Ирина подошла со стороны дороги.
— Я с ней.
Михаил посмотрел на Ирину.
— Внутри десятки заложников. Ингибиторы. Охрана. Если ворвёмся сейчас, первыми погибнут те, кого хотим вытащить.
— Ты снова выбираешь стратегию вместо людей, — сказала Фантом.
— Назови способ вывести всех.
— Не знаю.
— Я тоже.
Мария подняла ладонь. На деревьях за её спиной выступил иней.
— Я могу заморозить здание.
— Вместе с людьми внутри.
— Быстро.
— Всё равно.
Мария смотрела на него с ненавистью.
— Ты просто боишься снова стать террористом.
Михаил покачал головой.
— Я уже террорист. По телевизору. Мне нечего сохранять.
— Тогда почему?
— Потому что если мы войдём без плана, кровь будет настоящей, а объяснение они напишут за нас.
Павел поднял руку.
— Тихо.
Из трубы пришёл голос Дроздова. Слабо. Рвано.
— …две тысячи восемьсот… допустимый…
Потом Иволгин:
— …эффект… контроль…
Павел нажал запись, все замолчали. Через несколько минут голос Родионова:
— …настоящих уголовников…
Михаил посмотрел на Марию.
— Вот зачем мы ждём.
Мария промолчала, но лёд на деревьях перестал расти.
***
Неподвижную девушку вынесли из комнаты после полуночи. Санитар потрогал пульс.
— Еле есть.
— Она так умеет, — сказал второй.
— Мадам говорила, если падает ниже нормы — в медблок.
— Там занято.
— Тогда в коридор у склада.
Неподвижная девушка слышала их, тело почти не реагировало. Сознание впервые не исчезло полностью. Она лежала на каталке и смотрела сквозь ресницы. Дверь склада была приоткрыта, внутри — ящики с автоматами. Комплекты одежды. Кожаные куртки, самодельные знаки, старые фотографии беглых прометеев, приколотые к стене. На одном столе лежал огромный костюм, стилизованный под броню Красного Богатыря. Двое Санитаров разговаривали.