- -
- 100%
- +
— Размер не тот.
— Какой дали.
— Добрынцев больше.
— На мёртвом никто сантиметром мерить не будет.
— Форму после акции оставлять?
— На телах. Для убедительности.
Неподвижная девушка почувствовала, как сердце хочет ускориться. Не позволила. Впервые способность стала не дверью внутрь себя, а способом остаться снаружи незамеченной. Санитар подошёл к каталке, проверил зрачок. Неподвижная девушка не моргнула.
— Живая?
— Какая разница. Через час заберут.
Они ушли, неподвижная девушка открыла глаза. На ящике рядом висела бирка. «7.11.85 / КОМПЛЕКТ О-4 / ПЛОЩАДЬ». Она протянула руку, движение казалось чудовищно громким. Сняла бирку, спрятала под одежду. Потом снова исчезла внутрь своего тела. Но теперь там было одно новое знание. Она способна что-то сделать, пусть украсть картонку. Пусть только запомнить дверь. Система много лет учила её, что неподвижность — удобное состояние собственности. Сегодня неподвижность впервые стала маскировкой.
***
Девушка, управлявшая холодом, услышала про морг случайно. Семёнов из больницы №7 приехал после полуночи. Невысокий мужчина с аккуратными руками и запахом антисептика.
— К седьмому надо разгрузить, — сказал он врачу клуба у бассейна.
— Насколько?
— Максимально. Морг должен быть свободен минимум наполовину.
— Ожидаете столько?
Семёнов посмотрел на него.
— Я ничего не ожидаю. Я исполняю распоряжение.
Девушка, управлявшая холодом, стояла по другую сторону стеклянной перегородки. Запомнила. Девушка с искрами в служебном коридоре случайно осветила ящик, который несли двое мужчин. На боку: «ИНГИБИТОР / ОРЛОВ Д.В.».
— Эй, выключи! — рявкнул охранник.
Девушка с искрами испуганно погасила свет, но маркировку увидела. Летающая девушка сверху видела систему дверей. Паря под потолком главного зала, она заметила, что служебный лифт открывается только после поворота двух ключей, а вентиляционная шахта проходит над кабинетом Дроздова. Светящаяся девушка увидела Семёнова. Девушка, менявшая запах кожи, услышала «больница номер семь». Девять женщин собирали разные куски одной машины, хотя ещё не знали, что держат части одного механизма.
***
Родина-Мать не сорвалась. В этом и состояла её трагедия. Её вывели в частную комнату. Люди, которые днём аплодировали ей на площади, разговаривали с ней теперь так, будто чин принадлежал им вместе с человеком. Валентина не сопротивлялась физически. Она запомнила лица. Запомнила фамилии. Запомнила, кто называл её «Матушкой» в камеру, а здесь — «активом». Когда всё закончилось, она вышла в коридор и увидела Аврору. Зоя стояла у окна. Лицо оставалось пустым.
— Ты в порядке? — спросила Валентина.
Зоя посмотрела на неё.
— Нет.
Валентина ожидала привычного «да». Прямой ответ оказался почти физическим ударом.
— Я тоже, — сказала она.
Они стояли рядом. Аврора достала сигарету, хотя почти не курила.
— Хочешь?
— Нет.
— Правильно. Вредно для здоровья.
Валентина неожиданно засмеялась, один раз. Коротко. Зоя тоже, потом смех исчез.
— Почему ты терпишь? — спросила Аврора.
Валентина смотрела в тёмное окно.
— Катя сегодня не дома.
Зоя не сразу поняла.
— Что?
— Перед выездом мне показали фотографию. Школа закончилась в три. Снимок сделан в три семнадцать возле чужой машины. Мне не сказали, куда её повезли.
Аврора медленно опустила сигарету.
— Валя…
— Если я сейчас проломлю стену, убью Дроздова и вынесу отсюда всех, я всё равно не знаю, какую дверь надо открыть потом. А если Стрелецкая не отправит код, кто-то другой получит разрешение открыть свою.
— И поэтому ты терпишь?
Валентина закрыла глаза.
— Поэтому я пока не убиваю их.
Фраза прозвучала совсем не как Родина-Мать с плаката.
— А ещё вы, — добавила она. — Если сорвусь первой, Коллектив возьмёт кого-нибудь из вас. Возможно, меня саму. Я не хочу однажды очнуться и увидеть кровь Кати на собственных руках.
Зоя долго молчала.
— Мы и так несём.
— Знаю.
Родина-Мать впервые не нашла для этого слова «долг».
***
Зоя закрылась в ванной, повернула кран. Вода была холодной, она положила палец на металл. Сначала кран нагрелся, потом покраснел. Сталь начала светиться. Вода зашипела и мгновенно превращалась в пар. Зое хватило бы секунды, чтобы расплавить трубу, стену, человека за стеной, половину этажа. Она представила, как плазма проходит через комнаты. Не выбирает виновных. Сжигает охрану, обслуживающих, женщин, врачей, Мадам, Стрелецкую, всех. Огонь был честнее приказов, он не спрашивал должность. Зоя убрала палец.
Металл остыл. Она открыла холодную воду и держала руки под струёй, хотя не могла обжечься. Привычка от человека, которым она когда-то была.
***
Стрелецкая остановила ещё два эпизода. Одному чиновнику захотелось использовать ингибитор на Авроре «ради интереса».
— Запрещено, — сказала Виктория.
— Почему?
— Препарат может нарушить боевую готовность.
— На пару часов.
— Парад через две недели.
— Ты серьёзно думаешь, два часа повлияют?
— Я не думаю. Я отвечаю.
Он отступил. В другом зале Мадам хотела вернуть светящуюся девушку раньше согласованных тридцати минут.
— Нет, — сказала Стрелецкая.
— Гости ждут.
— Актив должен восстановиться.
Светящаяся девушка лежала рядом и слышала. Актив. Даже защита звучала как инвентаризация. Виктория уходила, убеждая себя: без меня было бы хуже. Это было правдой. И именно поэтому ложь держалась так крепко.
***
Родионов вышел из кабинета Дроздова и позвонил по закрытому телефону. Девушка с чужими голосами стояла в соседнем помещении. Стена была тонкой.
— Проверьте маршруты доставки сценарных групп на седьмое, — сказал генерал. — Все. Особенно резерв.
Пауза.
— Нет, Дроздову не докладывать.
Ещё пауза.
— И поднимите наших из сорок восьмого. Хочу знать, сколько реально готовы.
Девушка с чужими голосами запомнила голос. Не только слова. С лёгкой хрипотцой после алкоголя. С раздражением на слове «Дроздов». С удовольствием на слове «наших». Она поняла: КГБ и МВД не просто конкурируют. Они готовятся украсть друг у друга катастрофу.
***
К полуночи алкоголь сделал то, для чего его здесь и держали: снял с людей последние остатки необходимости притворяться. В главном зале спор начался из-за какой-то мелочи. Один заместитель министра доказывал Родионову, что МВД слишком много получает на внутренние войска. Родионов отвечал, что КГБ тратит в три раза больше на «игрушечных богов». Дроздов слушал с выражением человека, которому неприятно, когда цифры произносят вслух.
— Зато наши боги работают, — сказал он.
— Работают? — Родионов оглянулся на Родину-Мать. — Вот стоит. Давайте проверим.
Валентина была у стены. Генерал МВД взял со стола тяжёлый хрустальный графин и бросил ей. Не предупредил, графин летел в лицо. Валентина поймала его двумя пальцами, ни капли не пролилось. Зал засмеялся.
— Видали? — Родионов поднял руки. — Советская промышленность. Надёжно.
Валентина поставила графин на стол.
— Не повторяйте.
Смех стал тише, Родионов прищурился.
— Это приказ?
— Просьба.
— А звучит как приказ.
Стрелецкая сразу оказалась рядом.
— Алексей Павлович, продолжим обсуждение в кабинете.
— Нет, Вика, подожди. Мне интересно. Она же командир.
— На поле боя.
— А тут кто командир?
Родионов посмотрел на Валентину, потом на Стрелецкую.
— Вот. Всё честно. Родина командует на плакате, майор — Родиной, Дроздов — майором. А кто командует Дроздовым — узнаем после следующего съезда.
Несколько человек засмеялись неуверенно, Дроздов остался серьёзен. Родионов взял со стола пистолет одного из своих охранников. Стрелецкая напряглась.
— Оружие уберите.
— Да я не в неё.
Он выстрелил в потолок, девушка с искрами вскрикнула. Осколки штукатурки посыпались на стол. Пуля рикошетом ушла в стену, пробила деревянную панель и вошла в плечо молодому официанту, который нёс поднос. Парня отбросило назад, бутылки разбились. Он упал среди стекла и сразу начал кричать. Кровь быстро пропитала белую рубашку, музыка остановилась.
— Твою мать, — сказал Родионов.
Не испуганно. Раздражённо.
— Икона! — крикнула Стрелецкая.
Анна прибежала из медицинской комнаты, официант лежал на спине. Пуля вошла в плечо, вышла у лопатки, разорвав ткань. Кровь пульсировала из повреждённого сосуда.
— Не двигайся, — сказала Анна.
Парень смотрел на Родионова.
— Я… я ничего…
— Тише.
Анна прижала ладонь к ране, свет прошёл под кожу. Сосуды срослись, кровотечение остановилось. Но на полу уже лежала большая тёмная лужа. Родионов вернул пистолет охраннику.
— Видишь? Даже лучше получилось. Продемонстрировали медицинский блок.
Шутка умерла без смеха, Иволгин посмотрел на кровь.
— Ковёр менять придётся.
Мадам повернула голову.
— Он импортный.
— Вот и трагедия, — сказал Родионов.
Икона подняла глаза. В её лице было что-то такое, что генерал на секунду перестал улыбаться. Стрелецкая встала между ними.
— Анна, закончить лечение и вернуться в медблок.
— Он потерял много крови.
— Сделайте что нужно.
Анна посмотрела на Викторию.
— А с ним? — она кивнула на Родионова.
— Я разберусь.
Анна знала, что означает эта фраза. Ничего. Официанта унесли, пол вытерли. Через пятнадцать минут музыка снова играла. На следующий день в отчёте будет: «случайное повреждение обслуживающего персонала вследствие нарушения техники безопасности». Пистолет в формулировку не попадёт, генерал — тем более.
***
Во второй свой исчезающий выход Ласточка пошла дальше. Она уже знала, где камеры, знала угол поворота охранника. Знала, что Коллектив сидит в машине и, если захочет, может выдать её одной мыслью. Нина ускорилась, мир застыл. Она прошла по служебному коридору, проскользнула между двумя мужчинами, которые казались неподвижными статуями, и вошла в приоткрытую дверь склада. Там были костюмы, форма без знаков. Самодельные эмблемы беглых прометеев. Фотографии. И человек. Он сидел на полу у батареи, прикованный наручниками. Молодой. Лет двадцати пяти, лицо избито. Один глаз закрыт, на голове свежая кровь. Рядом лежал ингибирующий ошейник, пока отключённый.
Нина остановилась, для него она появилась внезапно. Он дёрнулся.
— Тихо.
— Кто…
— Ласточка.
Мужчина моргнул. Потом засмеялся — хрипло, с кровью на зубах.
— Конечно.
— Тише.
— Я в детстве твой значок носил.
Нина почувствовала, как внутри что-то сжалось.
— Кто ты?
— По списку? Террорист.
— Настоящее имя.
— Саша.
— Что здесь происходит?
Он показал глазами на костюмы.
— Репетиция будущего.
— Тебя заставят напасть на парад?
— Не меня. Меня, кажется, уже списали. Слишком много разговариваю.
Нина подошла к наручникам, могла разорвать их. Могла унести Сашу сейчас. Но открытие двери, пропажа пленника, камеры — всё изменило бы операцию. Стрелецкая узнает, что она была здесь, Аркадий, возможно, уже чувствует её.
— Вытащи меня, — сказал Саша.
Нина смотрела на цепь.
— Пожалуйста.
Это слово длилось для неё целую вечность.
— Я вернусь.
Саша перестал улыбаться.
— Все так говорят.
— Я вернусь.
— Когда?
Нина промолчала. Она услышала, как за дверью начинается движение — медленное, растянутое. Охранник поворачивает голову, Нина исчезла. Вернулась в зал до того, как чужой стакан успел опуститься на сантиметр. Коллектив поймал её мысль. Саша. Наручники. Склад. Нина почувствовала его присутствие и испугалась, Аркадий мог отправить всё Стрелецкой. Не отправил. Вместо этого в её голове появилось короткое ощущение, почти фраза: «Запомнил». Нина замерла. Аркадий никогда раньше не говорил с ней скрытно.
Она посмотрела в сторону окна, за которым далеко у ворот стояла служебная машина. Никто не мог увидеть Аркадия. Но впервые за вечер Нина почувствовала, что внутри системы у неё появился сообщник.
***
Стрелецкая услышала цифру случайно. Она проходила мимо кабинета, когда дверь открылась. Родионов вышел первым, громко смеясь, за ним Иволгин. Дроздов остался у стола.
— Две восемьсот, конечно, красиво, — говорил Родионов. — Главное, чтобы у вас мешков хватило.
Он заметил Викторию.
— А вот и человек, который будет собирать.
Стрелецкая посмотрела на него.
— Что собирать?
— Урожай.
Родионов пошёл дальше, Иволгин сделал вид, что занят сигаретой, Виктория вошла в кабинет, а Дроздов закрыл папку.
— Что означает две тысячи восемьсот?
— Контекст?
— Родионов сказал про мешки.
— Родионов много говорит.
— Я спрашиваю вас.
Дроздов посмотрел на неё с лёгкой усталостью.
— Прогноз потенциальных гражданских потерь при различных сценариях атаки.
— Какой атаки?
— Той, которую вы предотвращаете.
— «Триумф»?
Пауза.
— Вы слишком цепляетесь за слово.
— Потому что люди начали умирать рядом с ним.
— Люди умирают рядом с любыми словами, майор.
— Мне нужен доступ.
— Нет.
— Почему?
— Потому что вам нужно выполнять свою часть, а не оценивать стратегию целиком.
Стрелецкая стояла напротив.
— Если на параде ожидаются тысячи погибших, мне нужно знать.
— Ожидаются? Нет. Рассчитываются. Это разница.
— Для трупа небольшая.
Дроздов впервые улыбнулся.
— Вы сегодня в философском настроении.
— Я сегодня весь вечер объясняю людям, что государственная необходимость имеет границы.
— Это ваша ошибка.
Виктория посмотрела на него.
— Какая?
— Государственная необходимость по определению не имеет границ. Иначе это просто удобство.
Он открыл сигаретницу.
— Вы держите Красный Легион в руках именно потому, что понимаете это лучше большинства. Не начинайте сейчас изображать удивление.
Стрелецкая молчала.
— У вас есть конкретный приказ, — продолжил Дроздов. — Беглые активы. Добрынцев. Камертон. Подготовка парада. Остальное — не ваша зона.
— А если остальное влияет на мою?
— Тогда я сообщу.
Он открыл дверь, заканчивая разговор, Виктория вышла. В коридоре стоял Иволгин.
— Он всегда так разговаривает, когда думает, что победил, — сказал он.
Стрелецкая посмотрела на него.
— Вы слышали?
— Я профессионально стою рядом с дверями.
— Что такое две тысячи восемьсот?
Иволгин затянулся.
— Цифра.
— Не играйте.
— Виктория, цифры вообще удивительно безобидны. Две тысячи восемьсот на бумаге не пахнут. Не кричат. Не требуют морфин. Поэтому ими удобно работать.
— Я спросила, что это.
— Лучше спросите Дроздова.
— Спросила.
— Тогда вы знаете столько, сколько он хочет.
Он пошёл дальше, Стрелецкая осталась. Впервые за много лет ей захотелось догнать человека не для допроса, а чтобы ударить. Она не сделала этого. Порядок держался на маленьких отказах от собственных желаний. Пока ещё держался.
***
В лесополосе Мороз сидела на корточках и слушала запись Камертона через один наушник. «…до двух тысяч восьмисот…» Шум. «…контроль…» Шум. «…настоящих уголовников…» Мария сняла наушник.
— Теперь достаточно?
Михаил стоял рядом.
— Для чего?
— Чтобы войти.
— Нет.
— Сколько ещё людей там должно пострадать, пока у тебя появится правильное количество доказательств?
— Дело не в количестве доказательств.
— Тогда в чём?
— Мы не вытащим их.
— Ты не знаешь.
— Знаю. Входы под охраной. Ингибиторы. Внутри Легион. Если начнётся бой, Родина-Мать сначала будет выполнять приказ. Аврора тоже. Ласточка может не успеть решить. Икона останется лечить. Мы получим бой между теми, кого хотим освободить.
Фантом стояла рядом, невидимая наполовину.
— А если они сами решат?
Михаил посмотрел на неё.
— Тогда всё изменится.
— Они не решат, пока думают, что одни.
Камертон снял второй наушник.
— Внутри кто-то только что сказал имя Саша.
— Что?
— Едва слышно. Женский голос. Потом слово «вернусь».
Ирина посмотрела на дом.
— Значит, кто-то уже ходит по служебным помещениям.
Мороз встала.
— Ласточка.
Михаил тоже подумал об этом.
— Возможно.
— И ты всё равно хочешь ждать?
Он смотрел на освещённые окна.
— До утра.
— Почему?
— Потому что если внутри уже трещит, нам нужно не разбить здание снаружи. Нам нужно понять, куда пойдёт трещина.
Мария отвернулась.
— Ты научился говорить как Стрелецкая.
Михаил вздрогнул сильнее, чем от удара, Ирина заметила.
— Именно поэтому он и боится, — сказала она.
Мария посмотрела на обоих и промолчала. После трёх часов ночи гости начали разъезжаться. Санитары отмывали комнаты. В одном зале на ковре осталась кровь. Молодой сотрудник пытался вывести пятно щёткой.
— Не размазывай, — сказал старший. — Сначала холодной водой.
— Откуда знаешь?
— Опыт.
В медицинском блоке один из мужчин лежал без сознания после смеси алкоголя и препаратов. Икона восстановила сердечный ритм. Она смотрела на него и думала, что могла просто не вмешаться. Человек умер бы, возможно, заслуженно. Но способность Анны была устроена вокруг желания лечить. Система использовала даже эту часть её личности против неё. Она вернула ему дыхание, потом вышла и вырвала в раковину. Не от крови, от себя.
***
Мадам проверяла комнаты после отъезда. Она заметила смещение листов в папке Дроздова. Едва заметное. Раиса Петровна годами жила на том, что замечала едва заметное. Она не вызвала охрану — не доложила Дроздову. Вместо этого вернулась в кабинет, достала журнал прибытий и сделала копию нескольких страниц. Фамилии. Время. Номера машин. Сопровождение. Копию положила в собственный сейф. Если большие люди начинают тайно прятать документы друг от друга, маленькому человеку лучше иметь бумагу, которая делает его смерть неудобной.
Мадам не собиралась спасать женщин, она собиралась спасать себя. Иногда именно это случайно помогает другим.
***
Галина забрала лист из вентиляции в четыре утра и нашла остальных в гримёрной: неподвижная девушка сидела у зеркала, следом пришла та, что копировала чужие голоса, затем подтянулись девушка, менявшая запах кожи, девушка, умевшая оставлять и убирать следы на теле, светящаяся, летающая, управлявшая холодом и та, что выпускала искры. Впервые всех девятерых собрала собственная воля, а не расписание Мадам. Галина развернула лист: маршрут, дата, коды групп и пометка «условные потери гражданского населения». Неподвижная девушка достала картонную бирку — «7.11.85 / КОМПЛЕКТ О-4 / ПЛОЩАДЬ». Девушка с чужими голосами сказала:
— Я слышала Дроздова.
— Что?
Девушка с чужими голосами заговорила его голосом. И в маленькой гримёрной появился генерал:
— «Базовый расчёт — до двух тысяч восьмисот. При осложнениях допустим диапазон выше».
Все застыли. Девушка с чужими голосами продолжила голосом Иволгина:
— «Нужно, чтобы зритель испугался врага, а не государства».
Светящаяся девушка побледнела. Девушка, управлявшая холодом, сказала:
— Больница номер семь. Семёнов велел освободить морг к седьмому.
Девушка с искрами:
— Я видела ингибиторы. Орлов.
Летающая девушка описала служебный лифт, девушка, менявшая запах кожи, вспомнила транспорт. Девушка, умевшая оставлять и убирать следы на коже, назвала фамилию чиновника на логистическом листе. Галина посмотрела на всех.
— Это можно продать Коллекционеру.
— Продать? — спросила светящаяся девушка.
— За путь наружу.
Девушка с чужими голосами покачала головой.
— Если он купит, потом продаст дороже Дроздову.
— Тогда что?
Девушка с чужими голосами посмотрела на лист.
— Сохранить.
— Как страховку?
Девушка с чужими голосами вспомнила слова Мадам. Память становится проблемой только тогда, когда человек решает ею воспользоваться.
— Нет, — сказала она. — Как оружие.
Неподвижная девушка впервые произнесла за вечер полную фразу:
— Кому можно доверять?
Тишина. Светящаяся девушка сказала:
— Иконе.
Несколько женщин кивнули.
— Она лечит и не спрашивает.
— Она Легион, — возразила Галина.
— Сегодня она была такой же, как мы.
Это было сказано тихо, никто не уточнил в каком смысле. Они решили передать первую часть информации через женщину на кухне, которая иногда носила вещи на Чёрный рынок. Мадам увидела их вместе из конца коридора. Остановилась. Девять женщин сидят в одной комнате после закрытого приёма — плохой признак. Можно было вызвать охрану, Мадам прошла мимо. В голове уже складывалась новая страховка.
***
Анна вернулась в казармы в пять утра. Не пошла в комнату, спустилась к Громиле. Кузнец дежурил у пульта.
— Сейчас не время.
— Я не спрашиваю.
— У вас режим отдыха.
— Запишите нарушение.
Она села за решёткой, Громила лежал в темноте. Потом поднял голову: он чувствовал её раньше, чем увидел. Чужой запах на одежде. Страх. Лекарства. Соль пота, подавленное сердцебиение. Медведь встал. Зарычал. Фиксаторы натянулись.
— Спокойно, — сказал Кузнец.
Громила рванул сильнее, металл загудел.
— Отклонение.
Кузнец нажал кнопку, ток прошёл по имплантам. Громила дёрнулся, но не лёг, рык стал громче.
— Хватит, — сказала Икона.
— Он нестабилен.
— Вы делаете хуже.
— Я управляю объектом.
— Это живое существо.
— Именно поэтому требуется управление.
Он снова потянулся к кнопке, Анна встала.
— Нажмёте ещё раз — я сломаю вам пальцы.
Кузнец посмотрел на неё.
— Угроза сотруднику?
Икона тоже посмотрела на него.
— Медицинский прогноз.
Кузнец убрал руку, Громила продолжал рычать, а Анна села обратно.
— Ты не обязан понимать, — сказала она.
Медведь смотрел.
— Просто я тоже сегодня была вещью.
Рык стал тише. Громила подошёл настолько близко, насколько позволяли фиксаторы. Опустился на пол рядом с решёткой, Анна сидела с другой стороны. Между ними был металл, бетон и государственный журнал, в котором оба имели номера. Кузнец смотрел на приборы, пульс медведя снижался. Без тока, без команды. Он записал: «Объект ГР-4 демонстрирует устойчивую успокаивающую реакцию на присутствие ИК-8». Анна увидела запись, на этот раз от спора отказалась. Она положила ладонь на решётку, Громила медленно придвинул морду к металлу.
За несколько километров от них Камертон перематывал запись, на которой голос Дроздова спокойно оценивал количество людей, допустимых к смерти. В «Заре» девушка с чужими голосами повторяла этот голос в темноте, чтобы никогда не забыть интонацию. Родионов уже звонил своим людям из дома и требовал поднять материалы «Зэк-48». Стрелецкая лежала в своей комнате с открытыми глазами и убеждала себя, что её присутствие ограничило худшее. Родина-Мать стояла под душем и не могла заставить себя посмотреть на собственное отражение.
Аврора сожгла сценарий юбилейного интервью в пепельнице, а утром собиралась сказать, что случайно. Ласточка пробежала по коридору казарм пятьдесят три раза, потому что если останавливалась, начинала думать. Мадам заперла сейф. Неподвижная девушка впервые за годы спрятала что-то не от себя, а от системы. Перед рассветом в прачечной сортировали бельё. Две женщины в серых халатах работали молча. Простыни складывали в одну корзину, полотенца — в другую, всё, что не отстирывалось, уходило в мешки на уничтожение.