Боги играют в кости

Змеиная мистерия

(из книги Мери Смит)

Посланы Зевсом на землю-кормилицу три мириады

Стражей бессмертных. Людей земнородных они охраняют,

Правых и злых человеческих дел соглядатаи, бродят

По миру всюду они, облеченные мглою туманной.

Гесиод «Труды и дни»24

Его окутывала темнота пещеры, опутывала своими влажными липкими щупальцами, отравляла душу густым тяжелым дыханием, сжимала сердце ледяными пальцами ужаса. Глаза оставались широко открытыми, но здесь, куда никогда не проникало ни кванта света, они становились скорее помехой. Зрение, надолго лишенное привычной пищи, обратилось к другому источнику, и перед глазами периодически возникали и таяли отвратительные монстры, словно все тайные страхи подсознания вырвались во внешний мир и обрели плоть. Ильяс рефлекторно крепко зажмуривал глаза, чтобы избавиться от видений, но это не помогало.

Раньше, когда он представлял, как ему придется провести три дня одному в лабиринте, спрятанном глубоко под землей, самым неприятным казались одиночество и скука, невозможность ничем заняться. Он точно знал, что никакие опасности и противники не будут его там подстерегать. И оказался совершенно не готов к тому, что его врагом станет собственное воображение, которое, подобно ночному чудовищу, развернет во тьме тугие пружины змеиных колец и предстанет во всем своем кошмарном обличье. Абсолютная, черная, невообразимо жуткая тьма окажется не пустотой, а полной ее противоположностью – миром, плотно населенным всевозможной нежитью. Здесь его окружали омерзительные персонажи собственных детских ужасов и, словно этого было мало, к ним присоединились архаичные чудища, пришедшие из самого древнего уголка памяти – кошмары его далеких предков. Первые казались неправдоподобно яркими, как детские сны, вторые – едва прорисованными, скорее тенями, чем существами из плоти, но от того еще более жуткими.

Чтобы хоть немного вернуться к реальности, Ильяс стал ощупывать стену пещеры, не представляя даже того, насколько та велика или мала. Его вели сюда с завязанными глазами, долго, тесными переходами, превращающимися порой в узкие лазы. Нарастающий холод и плотность воздуха указывали на то, что они углубляются все дальше под землю. Но тогда еще ничто не предвещало тяжести предстоящего испытания – он знал, что сотни, а может быть тысячи вступавших в ряды Змеиного братства, проходили подобную инициацию. Это было первое испытание, считавшееся самым легким. Хотя теперь он был в этом уже не уверен.

В темноте его слух предельно обострился. Казалось бы, здесь, глубоко под землей, где нет ни стихий, ни живых существ, должно царить полное беззвучие. Но тьма оказалась полна сперва едва различимых, но с каждым часом набиравших интенсивность шорохов, скрипов, клокотаний и отдаленных раскатов. Через какое-то время Ильяс стал различать человеческие и звериные голоса, вой и даже смех. Он вслушивался, стараясь определить, откуда доносятся звуки, но тщетно. Они шли отовсюду и ниоткуда, и, наконец, он понял, что источник голосов – внутри него самого. Это очень походило на начало безумия, и мальчик, в попытке укрепить рассудок, начал повторять слова древней песни, стараясь, чтобы они заполнили все сознание, не оставляя места ни для чего более:

Солнце день ото дня затмевает луну и другие светила,

Каждый год обновляется мир, словно ящер, меняющий кожу

Так и мы век за веком влачим свою тяжкую ношу,

Вознося свои жертвы во имя всеобщего мира.

Кто поверил, что знание только лишь светоч любви и добра,

Озаряющий небо и жизнь всякой твари дающий,

Тот не помнит времен, когда мир был низвергнут во мрак

И небесный огонь выжег всех, не взирая, кто хуже, кто лучше.

Наши страсти и страхи подобны огромной глубокой реке,

И природу вещей бытие не изменит вовеки

А Священный огонь отвечает на том языке,

На каком задается ему сокровенный вопрос человеком.

Мы – простые спасители мира от божьего гнева,

Нефилимы, хранящие землю невидимой ратью

Наша клятва, скрепленная кровью навеки исчезнувших братьев,

Не позволит истории вновь повториться под небом.

Эта песня была ему в детстве вместо колыбельной – мать бесконечно повторяла ее, укачивая сына. В нехитрых словах было все, что ему нужно – красота и погибель, величие и страх. Слегка усмирив демонов подсознания и очистив свой рассудок, Ильяс успокоился и даже немного задремал, утомленный переживаниями.

В тот самый миг, когда он готов был погрузиться в спасительную пучину сна, позади него вспыхнуло яркое пламя. Ильяс мгновенно пробудился, и хотел было повернуться к источнику света, но вспомнил, что ему было наказано ни в коем случае этого не делать. После стольких часов темноты взгляд никак не мог сфокусироваться, и тени, пляшущие на стенах пещеры, казались еще более размытыми и загадочными, чем были на самом деле.

Когда зрение полностью восстановилось, он понял, что перед ним не просто контуры причудливых очертаний пещеры, колышущиеся в неровном свете пламени. Он различал фигуры людей, стены домов, башни дворцов, колонны храмов. Перед его взором разворачивалось удивительное представление – театр теней, созданный непонятно кем и как, но специально для него. Невероятное зрелище полностью захватило Ильяса, он пристально вглядывался в призрачные рисунки, стараясь охватить как можно большую часть удивительной картины незнакомого мира, поскольку ограниченный угол зрения человека позволял видеть лишь то, что перед ним. Там, с обеих сторон на периферии зрения, тоже двигались тени, тоже кипела жизнь неизвестного города.

Ильяс быстро понял, что у представшего пред его очами зрелища есть определенный сюжет. Танец теней менялся, развивался, люди на его глазах взрослели, старели и умирали, постройки разрушались, на их месте вырастали новые. Перед ним за краткие минуты разворачивалась огромная волнующая история целой цивилизации. Но он не узнавал в этих образах ни одного известного ему города, ни одного события человеческой истории. Архитектурные формы, уклад жизни, устройство быта – все казалось иным.

Он не смог бы сказать, откуда возникло такое чувство, но был уверен: показанный ему мир был счастливым. Ильяс с изумлением и восторгом наблюдал, как жители неизвестного государства предаются творчеству, посвящают себя духовному поиску, тогда как всю тяжелую работу выполняют загадочные механизмы, все более изощренные и сложные. Появились изящные высокие ступенчатые здания, словно гигантские муравейники, меж ними курсировали летательные машины, напоминающие больших птиц.

Вдруг прямо перед ним, в центре, подобно дереву, словно сама собой начала расти постройка в форме правильной пирамиды. Ее величественные грани были то ли отполированными до появления отражения окружающего пейзажа, то ли полупрозрачными, отчего картины ландшафта проступали сквозь них. Оставив далеко внизу все прочие здания, вершина пирамиды поднялась к самому небу. Ее увенчала маленькая площадка, где возникла фигурка человека с воздетыми ввысь руками. Через мгновение верхушка пирамиды словно отделилась от основания, а сердцевина запульсировала, забилась, подобно сердцу, засияла восхитительным светом. Свет хлынул во все стороны, озаряя город у подножия пирамиды. Вот он, Санктус игнис, светоч знания, – догадался Ильяс.

Люди наполнялись этим светом и становились иными, обновленными – бессмертными богами. В мире больше не властвовала смерть. Все перестали стареть и болеть, им не грозил ни голод, ни природные катаклизмы. Настоящий золотой век! Ильяс подумал, что теперь эти свободные и счастливые, избавленные от повседневных забот, предохраняемые от тягот и лишений люди должны создать нечто поистине грандиозное! Он замер в предвкушении. Однако идиллия оказалась мнимой, и будущее имело иной сюжет.

Постепенно мир, представляемый невидимым проектором, изменился. Это произошло так неуловимо, что Ильяс даже не сразу понял, в чем дело. Некоторые фигурки людей стали темнее, словно вобрали в себя мрак, изгнанный светом. Их становилось все больше, мгла сгущалась. Попытки «светлых» человечков вступить в борьбу с тьмой приводили к странному, по мнению Ильяса, результату – они тоже мрачнели. Мрак быстро поглощал прекрасный некогда мир. Реальность становилась все тоньше, все прозрачнее, все темнее. Последнее, что увидел Ильяс, перед тем, как погас последний луч – как исчезает в неведомой черной дыре изумительный храм- пирамида…

Тьма снова окутала его душным покрывалом. Но Ильяс не испытывал ни страха, ни беспокойства. На его глазах только что родился и умер целый мир. Санктус игнис озарил людей светом знаний, одарил бессмертием, но что же их погубило? Видимо, что-то внутри них самих хранило и множило тьму и, в конце концов, привело к катастрофическому финалу. Может, такой исход предрешен для любого человеческого общества? И только ли в этом смысл «представления теней»? Почему такой необычный способ демонстрации? Может быть, суть в том, что люди всегда стоят спиной к свету и видят лишь бледную тень реального мира? Не об этом ли писал Платон, один из Великих посвященных?

Но главное чувство, вселенное в него увиденной картиной, было ощущением невероятной хрупкости, уязвимости любой цивилизации. Как призрачно земное бытие, думал Ильяс, если даже тот, древний мир, не знавший войн, оружия и ненависти был стерт с лица земли неведомой силой. Есть ли в таком случае у современного человечества шанс выжить, не уничтожить себя, не превратить планету в безжизненную пустыню? Люди, совершенствуя методы ведения войны, вместо того, чтобы искать способы мирного сосуществования государств и наций, уже очень близко подошли к той грани, за которой нет ничего, кроме страха и боли. Неужели миллионы лет пути к человеку разумному и тысячелетия цивилизованного существования завершатся таким фееричным и жалким финалом? И правильно ли он выбрал себе роль в этом действе, стремящемся к бесславному концу? Чтобы хранить мир от зла, сотни поколений его предков устраняли всех, кого считали угрозой. Но уничтожали ли они при этом само зло? Или только множили его, порождая все более изощренных искателей власти над миром?

Однако времени на поиск ответов у Ильяса не оказалось. Рассеивая окружающий мрак, словно из воздуха вокруг него стали появляться фигуры, закутанные в длинные плащи с капюшонами. Он вдруг увидел, что стоит на вершине высокого холма и смотрит на разверстую темную воронку, простирающуюся во все стороны, до самого горизонта. Кое-где к кроваво-красному небу поднимаются языки пламени и клубы черного дыма, и это единственное движение на раскрывшейся перед ним беззвучной, безжизненной картине. Стоящие рядом с ним, плечом к плечу люди тоже безмолвны, но он чувствует огромное горе и гнев, переполняющие их души. Недавнее страшное исчезновение целого мира и вместе с ним любимых и близких, произошедшее на их глазах и причинившее ужасные страдания, сделало невыносимыми воспоминания о прошлом, омрачило болью утраты настоящее. Гибель цивилизации лишила их будущего.

Ильяс ощущал, как его сердце наливается нестерпимой тоской, постепенно сменяющейся холодной яростью.

Вновь появится солнце, проглянет сквозь клубы пожарищ,

Вновь восстанет земля, залечив свои тяжкие раны.

Чрева тайных пещер до тех пор нашим домом пусть станут,

Темнотой своей тысячи лет нашу скорбь умножая.

И когда придет снова разумного мира пора

Мы уже не позволим его так бездумно разрушить

Не забудем тот день, когда мир был низвергнут во мрак

И небесный огонь выжег всех, не взирая, кто хуже, кто лучше.

Наши страсти и страхи подобны огромной глубокой реке,

И природу вещей бытие не изменит вовеки

А Священный огонь отвечает на том языке,

На каком задается ему сокровенный вопрос человеком.

И мы станем спасением мира от божьего гнева,

Нефилимы, хранящие землю невидимой ратью.

Наша клятва, скрепленная кровью навеки исчезнувших братьев,

Не позволит истории вновь повториться под небом.

Ильяс ощущал, как каждое слово, с младенчества запечатленное в его сознании, наконец, обретает смысл, наполняется страстью и силой. Он знал, что тех, кто впервые произнес эту клятву, давным-давно нет в живых, но их чувства, соединенные вместе, спаянные в одно всепоглощающее стремление, продолжают свой путь через время, находя себе новое пристанище. И теперь они внедрились в него, вплелись в сосуды и нервы, растворились в крови, растеклись по всем уголкам сознания, сделав его своим безоговорочным рабом. В душе Ильяса смешались пламенный восторг от осознания великой цели, которой он отныне служит, и ледяная тоска утраты свободы выбора, невозможности принадлежать себе. Он понял: так теперь будет всегда.

Свет повлек его к стене пещеры, где мальчик увидел сплошной рисунок, состоящий из контуров рук, оставленных многими поколениями тех, кто так же, как он проходил обряд инициации. Ильяс обмакнул левую руку в черную густую жидкость, напоминающую кровь и приложил к стене, в нескольких местах перекрыв отпечатки растопыренных пальцев своих предшественников. Этим символическим жестом он принял обет и влился в ряды Змеиного братства.

Все снова погрузилось во тьму, но ненадолго. Перед мальчиком вновь вспыхнуло пламя – это оказался обычный факел, освещающий проем, вход в новый коридор лабиринта подземного царства. Он двинулся вперед, решительно разрезая своим телом спертый воздух подземелья. Под ногами гулко стонал камень, низкие своды давили своей мрачной тяжестью. Впереди был яркий свет, к которому Ильяс стремился по длинному, узкому и темному коридору. Говорят, нечто подобное душа испытывает после смерти, подумалось ему. Несколько секунд головокружительного бега и вот он, свет! Когда глаза привыкли к яркому сиянию множества факелов, юноша узрел свое последнее испытание. На грубо отесанном каменном алтаре неподвижно лежал человек. Только быстрое, нервное движение зрачков говорило о том, что он жив. Кто-то, оказавшийся сзади, вложил в руку Ильяса альдамм – жертвенный нож…

– Вадхах, – страшное слово эхом отразилось от сводов пещеры. – Убей!

И в этот момент мальчик со всей ясностью осознал, что то, что они делают ради спасения мира – не выход.

Иван, 1993 год

Мамина фотография, еще в квартире Серафимы засунутая мною за обложку студенческого билета, была на месте, а письмо исчезло. Сперва я решил, что мог потерять его во время своей долгой прогулки по улицам, но потом вспомнил, что, поднимаясь на лифте к Лене, нащупывал листки в кармане. А уходя от нее, искал жетоны метро, и письма уже там не было. Значит, когда я уснул, Лена или ее любопытная тетка залезла ко мне в карман и взяла письмо – к такому неутешительному выводу я пришел. Ценнее вещи, чем эти чуть пожелтевшие листочки, исписанные маминой рукой, на тот момент для меня просто не было. Я размышлял, кто же из двоих взял письмо и как теперь с наименьшими потерями заполучить его назад. В этот момент пронзительно зазвонил телефон, я поднял трубку и услышал голос отца:

– Сын, где ты пропадал вчера весь день? Я не мог тебе дозвониться. Я должен сказать тебе одну очень неприятную новость: с Серафимой случилось несчастье. – Он сделал тщательно вымеренную паузу, выжидая, как я отреагирую на это известие. Я был уверен, что отец знает, что я там был, просто не может не знать, ведь там был человек из МБР. И через минуту он старательно будет делать вид, что все узнал от меня. Впервые эта давно известная мне хитроумная манера отца вызвала злость.

Однако я сумел сдержаться и не высказать своих мыслей. Оправдывая его ожидания, я изложил, как обнаружил Серафиму, опустив, однако, все, что касалось письма. Пожалуй, это был первый случай, когда я солгал своему отцу. Я не хотел делить с ним переживания, связанные с мамой, как когда-то он не захотел разделить со мной свои. О том, что я собираюсь в довольно дальнюю поездку я тоже, разумеется, умолчал.

Закончив тягостную беседу, в еще более расстроенных чувствах я поехал обратно к Лене, на ходу обдумывая, какую выбрать стратегию разговора, чтобы она призналась и вернула мне письмо. Мне сейчас уже не вспомнить, что я тогда надумал, да это и не важно…

Не важно, потому что, когда я вошел в незапертую квартиру, Лена была уже около часа как мертва. Она лежала на кровати, раскинув руки и уставившись невидящими глазами в потолок. Убили ее тем же способом, что и Серафиму – ударом ножа в сердце. Только Лена, по-видимому, умерла мгновенно, возможно, так и не поняв, что произошло. Если бы не мое присутствие в обоих случаях и не одинаковый способ убийства, связать эти два преступления было бы сложно.

И снова, словно повторение вчерашнего дня, закрутилась все та же карусель: скорая, милиция, следователь. Конечно, уже не Петрищев, а другой – суровый, похожий на отставного военного пожилой мужчина. Но шаблон их образа мыслей, видимо, был выточен на одном конвейере, и новый следователь начал свою работу с активных подозрений в мой адрес – до тех пор, пока не выяснилось, что во время смерти Лены, которое удалось установить довольно точно, я был дома, что подтвердил звонивший мне отец. Слово отца – полковника МБР – подвергать сомнению никто не стал. Я не буду описывать в подробностях обыск в квартире, истерику вернувшейся из магазина Лениной тетки и бесконечные вопросы дотошного следователя – все это я пережил, как во сне, постоянно испытывая острое ощущение дежавю.

Я понимал, что теперь мне уже не отвертеться от нелегкого разговора с отцом – две смерти за два дня, убиты самые близкие мне женщины, причем одинаковым способом, и обеих обнаружил я. Эти факты требовали объяснения, причем все указывало на то, что именно я являюсь ключевой фигурой ситуации…

И все же, о письме я решил умолчать, тем более что оно не было найдено. Но теперь я был уверен, что это Лена вытащила его из моего кармана, и именно за это она заплатила своей жизнью. Я восстанавливал в памяти текст письма и не мог понять, что такого страшного в нем сообщалось, чтобы убивать каждого, кто к нему прикоснется. А может, дело все-таки не в письме? Но интуиция мне подсказывала, что адресованное мне послание имеет к последним страшным событиям самое прямое отношение.

Смерть Лены, несмотря на то, что я не испытывал к этой девушке глубоких чувств, меня потрясла. В первую очередь, пожалуй, своей бессмысленностью – ну что такого Лена успела узнать? И вообще, по данной логике убить следовало, прежде всего, меня – но я-то жив. Почему? Кругом были одни вопросы, на которые я не находил ответов. Решив побыстрее покончить хотя бы с частью проблем, я поспешил к отцу.

Мамино письмо я увидел сразу. Оно было первым, что бросилось мне в глаза, едва я вошел в отцовский кабинет в нашей квартире. Отец тут же торопливо спрятал листки в первую попавшуюся папку, но было уже поздно. Сказать, что я был потрясен – значит, не отразить и сотой доли чувств, охвативших меня в этот момент.

Наши отношения отцом в последнее время итак были достаточно сложными, в первую очередь благодаря тому, что в прессу хлынул поток негативной информации о деятельности КГБ. Я, как и большинство моих сверстников, пребывавший в тот период на пике юношеского максимализма, совершенно опьяненный лозунгами о свободе и гласности, поочередно предъявлял отцу все обвинения, звучавшие в адрес Комитета госбезопасности. Отец, сдвинув брови, выслушивал мои гневные речи, щедро пересыпанные такими словами, как «репрессии», «застенки», «аресты», «допросы», а затем терпеливо объяснял мне, что приводимые мною факты – лишь небольшая надводная часть айсберга, именуемого «интересы государства», и что в деятельности любой организации можно найти компрометирующие моменты, если не сопоставлять действия ее членов с теми целями, во имя которых организация существует.

Я не мог состязаться с отцом в красноречии и обычно в наших спорах оказывался стороной побежденной. Моя прежде безграничная вера в отца как олицетворение настоящего мужчины, честного и порядочного человека, была значительно поколеблена, но я, разумеется, продолжал любить его глубокой сыновней любовью.

Конечно, я никогда даже приблизительно не знал, чем именно занимается мой отец и насколько разоблачения неблаговидной деятельности «конторы» имеют отношение лично к нему. Но теперь, увидев на его столе письмо, почти буквально обагренное кровью двух дорогих мне женщин, я вдруг четко осознал, что самый близкий человек, вырастивший и воспитавший меня, так или иначе замешан в этих кровавых преступлениях. Не вынеся этой мысли, я развернулся и бросился прочь от кричащего мне вслед отца.

Потом я несколько минут слонялся возле отчего дома, пытаясь привести свои чувства в порядок, чтобы вернуться и объясниться с близким человеком, но в душе поднималась яростная волна протеста при мысли, что он причастен к смерти Серафимы. Наконец я увидел, как к дому подъехала знакомая служебная «Волга», и мой родитель отбыл в неизвестном направлении. Еще не зная, что буду делать, я поднялся в квартиру и бесцеремонно вошел в «святая святых» – кабинет отца. На столе одиноко лежала черная папка, но знакомых листков в ней не оказалось. Я, стыдясь своего поведения и все же считая, что поступаю единственно возможным образом, начал тщательные поиски. Через полчаса, уже готовый убедить себя в том, что мне почудилось, я случайно нашел мамино письмо – оно было небрежно, словно второпях засунуто между книг в шкафу. Забрав из ящика деньги, я покинул квартиру и в тот же вечер отправился в путь.

Мария, 1968 год

Нанна пропала. Сперва все подумали, что она снова отправилась к своим советчикам-духам, но прошла неделя, а старой лопарки все не было. Степан Егорович, пользуясь своим влиянием, снарядил поисковый отряд в тундру и даже самолично съездил к родне Нанны, которую она время от времени навещала. Путь был неблизкий – до родины Нанны более трехсот километров вечной мерзлоты и бездорожья. Мария с нетерпением ждала его возвращения.

– Ну что? – от волнения забыв о сдержанности, она кинулась к отцу с расспросами. Но в ответ Степан Егорович только покачал головой.

Через месяц стало ясно, что Нанна не вернется. Самой правдоподобной версией исчезновения старой женщины было то, что она по обыкновению ушла далеко в тундру, где умерла от старости или по какой-то иной причине. Найти ее можно было только случайно – даже приблизительного направления, в котором она двигалась, никто не знал.

И все же Мария лично день за днем одевала удобные каньги из оленей шкуры – подарок Нанны, брала ружье и отправлялась в сопки, методично повторяя маршруты и обходя все знакомые места, где они гуляли с няней.

Однажды уже под вечер, возвращаясь из очередной своей поисковой экспедиции, она решила срезать путь через сопку. В самом центре поляны, расцвеченной мазками фиолетового, желтого и коричневого – скупой палитры северного лета – стояла Нанна. На ее лице, мягко освещенном солнечными лучами, читались такие умиротворение и теплота, каких Мария никогда не видела при жизни. Всегда суровая и неласковая няня широко и улыбалась своей воспитаннице, кивком предлагая ей подойти. Когда девушка приблизилась, старая лопарка заговорила:

– Обо мне не волнуйся, я теперь живу здесь, в нижнем мире, вместе со своей семьей. Я раньше думала, что здесь темно, но вот, посмотри…

Она повела рукой, и все вокруг стало переливаться красками, словно полярное сияние. И в этих сверкающих волнах появлялись и исчезали сотканные из света картины: скачущие по тундре оленьи упряжки, вежи, обтянутые шкурами, нойд с ритуальным бубном, воздевающий руки к небу и множество людей вокруг, а среди них Нанна, но не та старуха, какой знала ее Мария, а молодая, черноволосая, смеющаяся.

– Здесь, в подземном мире, так прекрасно! – повторила она. – А тебя ждет необыкновенная судьба, я теперь ясно вижу. Не бойся, духи тебя не оставят. Прощай, моя девочка!

Мария кинулась к няне, но сияние померкло, и через мгновение девушка поняла, что перед ней вертикально стоит камень, подернутый сизым мхом. Подойдя поближе, Мария не увидела в нем никакого сходства не только с Нанной, но и с человеком вообще. Просто серый кусок скалы, занесенный сюда миллионы лет назад ледником. Возможно, усталость, причудливая игра света и тени, воображение и желание еще хоть раз увидеть любимую няню сыграли с девушкой эту шутку. Она не знала, что и думать. Вернувшись домой, Мария рассказала о происшедшем отцу и спросила: