История отечественной психиатрии. В одном томе

Глава 8. Начало проведения судебно-психиатрической экспертизы[155]

До конца XVIII в. психически больных «для вразумления» помещали в монастыри – и по постановлению администрации, и по челобитью, подававшемуся «всякого чинов людьми», и по просьбе родственников. При этом монахам вменялось в обязанность не только исправление «в уме поврежденных», но и проведение экспертизы – установление факта болезни или ее симуляции.

Однако далеко не всех обвиняемых, относительно которых возникало сомнение «в их целом уме», отправляли в монастырь. Нередко велся «розыск» (следствие), а испытуемый содержался «в разряде или в приказной избе» или даже в тюрьме. М.Ю. Лахтин в очерках «Из прошлого русской психиатрии» приводит, например, дело некоего Иглина, который произносил «непригожие слова о государе». Об этом Иглине архимандрит и игумен показывали, что он «в уме решился… и в том безумии странствует», а в 1649 г. «находился в запрещении в Никольском монастыре у старцев на цепи и из-под начала ушел с цепью». Тем не менее «велено было в Путивле учинить ему наказание… бить его батоги нещадно».

В 1669 г. появился первый нормативно-правовой акт, касающийся душевнобольных в уголовном процессе, – «Новоуказные статьи о разбойных и убийственных делах». В этом документе констатируется: «Аще бесный убьет, неповинен есть смерти». Также указывалось на недопустимость привлечения душевнобольных в свидетели наравне с глухонемыми и детьми.

В 1677 г. был издан закон, касающийся имущественных прав душевнобольных. В нем было указано, что глухие, слепые и немые могут управлять своим имуществом, а глупые (слабоумные) и пьяницы не могут вести дела и управлять имуществом. При этом вопросы установления душевной немочи никак не регламентировались. Зачастую попросту собирались сведения о странном поведении душевнобольных, записанные со слов очевидцев.

Дела об опеке, судебной экспертизе и посылке в монастырь психически больных разрешались особым указом высших правительственных инстанций.

Вследствие уклонения некоторых дворянских детей от обучения и государевой службы под предлогом юродства и слабоумия от рождения, а также с целью выявить подлинно душевнобольных в дворянских семьях Петр I в 1722 г. издал указ «О свидетельствовании дураков в Сенате». Им повелевалось: «Как высших чинов, так и нижних чинов людям, ежели у кого в фамилии ныне есть или впреть будет дурак, о таких подавать известие в Сенат, а в Сенате свидетельствовать и буде по свидетельству явятся таковые, которые ни в науку, ни в службу не годились, и впреть не годятся, отнюдь жениться и замуж идтить не допускать и венечных памятей не давать». В этом указе впервые выносился запрет душевнобольным вступать в брак, так как от таких браков «доброго наследия к государственной пользе» ожидать нельзя. Таким образом, процедура освидетельствования в Сенате являлась значимым действием, могущим повлечь определенные юридические последствия. В 1723 г. в дополнение к вышеуказанному вышел еще один акт, в котором устанавливались форма и способ освидетельствования в Сенате и были даны критерии оценки психического состояния свидетельствуемых, что явилось прообразом будущего освидетельствования психически больных.

При Петре I по поводу больного, произнесшего «государево слово», но оказавшегося душевнобольным, было установлено: «усматривая таких в безумстве, расспрашивать их на месте и к Москве не высылать», что делало душевнобольных неподсудными за крамолу в отношении государственной власти. Указом от 1722 г. было велено Монастырскому приказу умалишенных и людей, осужденных на вечную каторгу, но «не способных» к ней по состоянию здоровья, помещать в монастыри.

В 1767 г. Синод предписал «безумных отсылать свидетельствовать к дохтурам», и если бы по докторскому свидетельству оказалось, что «в них беснование от злых духов», то принимать их «для духовного исправления под синодское ведомство, а без такового свидетельства в монастыри не принимать». Таким образом, диференциальный диагноз между одержанием злыми духами и безумием Синод предоставлял уже ученым врачам, а на свою долю оставлял лишь лечение одержимых бесами.

В 1813 г. в Государственную думу был внесен законопроект, передававший дело о наложении опеки суду. О крестьянах в гражданских законах впервые упоминалось только в 1830 г., да и то лишь по поводу надзора за теми из них, которые могут причинить зло себе или другим, или об их призрении – что, впрочем, было вполне естественно, так как никаких имущественных и гражданских прав крепостные крестьяне не имели.

В 1815 г. появился указ, где упоминается об освидетельствовании умственного состояния купцов и разночинцев; при их освидетельствовании предлагалось приглашать городского голову и двух членов магистрата. Тогда же была отменена обязанность возить всех дворян для признания их умалишенными в Петербург в Сенат и постановлено лиц, страдающих врожденным слабоумием, для наложения опеки представлять в Сенат, а лиц, страдающих приобретенным помешательством, предложено свидетельствовать в губернских городах через врачебную управу в присутствии губернатора, председателя гражданской палаты, прокурора, губернского предводителя дворянства и одного или двух уездных. Впрочем, окончательное утверждение акта освидетельствования все же оставалось за Сенатом. При этом Сенат основывался не на описании врачами поведения больного, а лишь на правильности письменных ответов самого больного на элементарные вопросы, требовавшиеся по закону. Благодаря этому бывали случаи, что больной, например, с тяжелой депрессией и со стремлением к самоубийству признавался Сенатом здоровым.

Всех лиц, совершивших тяжкое преступление в состоянии помешательства, посылали в дома умалишенных, причем в случае выздоровления было предписано помещать их в особые от прочих сумасшедших отделения, с тем чтобы священники обращались к ним с поучениями, и если в течение пяти лет не будет замечено припадков помешательства, они могли быть отпущены на свободу с разрешения Министерства внутренних дел. С 1835 г. установились определенный порядок освидетельствования и сроки содержания в доме для умалишенных лиц, совершивших преступление. При этом впервые упоминалось об особой форме сумасшествия – «умоисступлении», при котором срок содержания в доме умалишенных сокращался до шести недель. В 1841 г. разрешено допускать в присутствие для нужных объяснений также врача, наблюдавшего больного.

В 1845 г. был издан Свод законов, а затем, с введением гласного судопроизводства, и новый Устав уголовного судопроизводства и Уложение о наказаниях. Эти законы в основном действовали до революции 1917 г., хотя неоднократно создавались комиссии для их пересмотра. В Уложении о наказаниях уголовных и исправительных содержалось достаточно широкое определение понятия невменяемости. В качестве причин, исключающих вменение в вину содеянного, назывались сумасшествие, припадки болезни, приводящей в умоисступление или совершенное беспамятство. Согласно этому закону, принудительному лечению – помещению в дом умалишенных – подвергались совершившие убийство, покушение на собственную жизнь и поджог лица, безумные от рождения или сумасшедшие даже в том случае, если родственники согласны были взять на себя обязанность смотреть за ними.

Психиатрическое освидетельствование лиц, совершивших преступления, проводилось в соответствии с нормами уголовного судопроизводства. Если следователь замечал, что обвиняемый «не имеет здравого рассудка» или страдает «умственным расстройством», то он обязан был пригласить для осмотра любого врача и потребовать от него письменного заключения о состоянии обвиняемого, подписываемого в присутствии понятых. Если врач, не будучи специалистом, не мог дать определенного заключения, то он должен был направить обвиняемого в больницу «для наблюдения и испытания». Удостоверившись в наличии у подозреваемого психического расстройства, следователь передавал делопроизводство в прокуратуру, а затем – на рассмотрение окружного суда. Суд, после специального освидетельствования, принимал решение о связи преступного действия обвиняемого с его психическим заболеванием. При этом, в соответствии с уставом уголовного судопроизводства, освидетельствование «безумных и сумасшедших» производилось в присутствии врачебного инспектора или его помощника и двух врачей по назначению врачебного отделения губернского правления (в негубернских городах экспертами могли быть два любых врача по назначению врачебного отдела и третий – по выбору суда). Принудительное «водворение» лица в дом умалишенных и установление опеки над его имуществом производились по определению Окружного суда или Судебной палаты. Срок обязательного пребывания лица в доме умалишенных составлял два года, в течение которых не должно быть признаков сумасшествия. Этот срок мог быть сокращен при отсутствии опасности больного. После освобождения лицо по решению суда передавалось на поруки заслуживающим доверие лицам.

В Своде законов 1845 г. имелись указания не только о том, в каких отношениях права психически больных должны быть ограничены, но и какими льготами они пользовались. Так, «запрещалось вступать в брак с безумными и сумасшедшими». Болезнь одного из супругов могла быть поводом к расторжению брака (для православных болезнь, развившаяся после венчания, не могла служить поводом к расторжению), но сторона, требующая развода, обязана была обеспечить содержание другой. Больным «запрещалось писать и совершать акты об имении и займе», хотя от права наследования психически больные не устранялись. «Если от действия безумных и сумасшедших происходит кому-нибудь вред, – значилось в законе, – то отвечают за них те, которые по закону обязаны за ними иметь надзор». Признанные психически больными не могли нести военной и гражданской службы, причем «чиновники, которые подвергнутся сумасшествию, в течение первого года болезни не увольняются от занимаемой должности; если имеют жену и детей, то год производится им полный оклад, а через год пенсия прослужившему 5–10 лет назначалась в 1/3 оклада, 10–20 лет – 2/3 оклада и более 20 лет – полный оклад».

С 1835 г. на юридических факультетах университетов началось преподавание судебной медицины. До этого времени, хотя на кафедре анатомии медицинских факультетов и разрабатывались технико-биологические вопросы, помогающие суду уяснить вид и характер преступного ранения, установленных законом правил назначения и порядка экспертизы не было.

В 30-е годы XIX в. начинается издание первых руководств по судебной медицине: в 1832 г. – С.А. Громова, а в 1848 г. – А.Н. Пушкарева. В Казани избранный в 1839 г. по конкурсу на кафедру судебной медицины уроженец Курляндии Г.И. Блосфельд представил «Начертание судебной медицины для правоведов, приспособленное к академическому преподаванию в российских университетах» (1847), годом раньше – сочинение «О пьянстве в судебно-медицинском и медико-полицейском отношении», а в 1859 г. – «Начертание правил, соблюдаемых при составлении и обсуждении, сообразно с законными постановлениями психологико-врачебных свидетельств».

По Высочайшему повелению от 14 ноября 1864 г. при каждом исправительном заведении в обеих столицах и губернских городах следовало учредить особые больницы для умалишенных преступников на 120 человек. Многие психиатры высказывались в поддержку такого порядка, поскольку это решало вопрос наблюдения и лечения, создавало условия для освидетельствования и испытания преступников, а врачи специализированных больниц могли выступать в качестве постоянных экспертов в судах. Однако решение о создании специализированных отделений при тюремных больницах в губерниях так и не было принято, и губернские собрания распоряжались судьбой «статейных больных» по собственному усмотрению.

Судебно-психиатрическая экспертиза, в особенности в первые годы земской психиатрии, значительно содействовала и развитию общих клинических знаний. До появления земской психиатрии врачами-экспертами везде, кроме столиц, были уездные врачи; вопрос о психиатрической экспертизе поднимался редко – только в самых очевидных случаях психической болезни. Со времени земской реформы и введения гласных судов, появления земских психиатрических больниц ситуация начала резко меняться. Поскольку в первые годы больные поступали в психиатрические учреждения главным образом через полицию, основной контингент состоял как раз из лиц, приходивших в столк-новение с законом, и судебная экспертиза стала важнейшим делом первых земских психиатров – на ней они учились клинической психиатрии. Поэтому первыми русскими руководствами по психиатрии в земский период были «Очерки судебной психологии» А.У. Фрезе (1874), «Сборник статей по судебной медицине» П.И. Ковалевского (1872), а не общие учебники. В специализированных журналах помещались статьи русских психиатров с описаниями случаев экспертизы. Также большой интерес представляли посмертные заочные экспертизы, возникавшие в связи с судом из-за духовных завещаний (в полном ли уме эти завещания совершены).

К середине 80-х годов XIX в. в России выделилась группа психиатров, которые стали высококомпетентными специалистами в области психиатрического законодательства и юриспруденции. На I Съезде отечественных психиатров был представлен ряд докладов, посвященных оценке статей российского законодательства о душевнобольных, порядку освидетельствования и условиям призрения больных, вопросам дальнейшего совершенствования законоположений в психиатрии. Следует особо выделить доклад И.В. Константиновского «Русское законодательство об умалишенных, его история и сравнение с иностранными законодательствами». Его можно считать первым в отечественной психиатрии обобщенным трудом по законодательству о душевнобольных, который содержал полный свод изданных в России указов, законов и других документов, а также обстоятельный анализ основных законодательных документов по психиатрии 12 зарубежных стран.

Вопрос о вменении обсуждался на V Пироговском съезде в 1893 г. (доклад Московского юридического общества), на IX Пироговском съезде в 1904 г. (доклады А.Ф. Бари и И.И. Иванова)[156] и на II Съезде психиатров в сентябре 1905 г. (доклады В.П. Сербского и А.Д. Марголина). В.П. Сербский различал «способность к вменению» как известное душевное состояние данного лица, определение чего входит в непосредственные задачи эксперта-психиатра, и «акт вменения» – приговор, который целиком принадлежит суду. Он находил правильным, что суд всякий раз индивидуально должен определять по своему усмотрению дальнейшую судьбу признанного невменяемым, но при этом «должно быть принято в расчет заключение эксперта…».

В 1904 г. на Берлинском съезде был выдвинут термин «опасное состояние преступника». Вопрос об опасном состоянии обсуждался затем на Гамбургском (1905) и Брюссельском (1910) съездах, которые признали, что «закон должен установить особые меры защиты по отношению к опасным преступникам, признавая их таковыми или в силу рецидива, или в силу их жизненных привычек, определяемых личными и наследственными признаками, проявившимися в учиненном ими преступлении». На Парижском совещании Международного бюро криминалистов в 1912 г., исходя из этого, был поставлен вопрос о «неопределенном сроке наказания» для опасных преступников.

На ряде международных съездов криминалистов обсуждался вопрос о преступниках-рецидивистах и психопатах. Русские психиатры и юристы также принимали участие в этой дискуссии. Касающиеся невменения психически больных статьи Уложения о наказаниях уже в 70-х годах XIX в. признавались неудовлетворительными, и в начале 1883 г. разработанный комиссией сенатора Фриша новый законопроект был передан на обсуждение Петербургского юридического общества. В феврале – марте 1883 г. статья законопроекта, касающаяся психически больных, обсуждалась на трех заседаниях Петербургского общества психиатров. В новом проекте данная статья была сформулирована так: «Не вменяется в вину деяние, учиненное лицом, которое по недостаточности умственных способностей, или по болезненному расстройству душевной деятельности, или по бессознательному состоянию не могло во время учинения деяния понимать свойства и значение совершаемого или руководить своими поступками. В сих случаях суд признает необходимым отдать такое лицо под ответственный надзор родственников или других лиц, пожелавших принять его на свое попечение, или же поместить во врачебное заведение до выздоровления удостоверенного установленным порядком».

Вместо неясных определений «безумие», «сумасшествие», «припадки болезни, приводящие в беспамятство», новое Уложение вводило более ясные психиатрические термины. Но большие дебаты вызвало общее обоснование определения вменения: «…не могло во время учинения деяния понимать свойства и значения совершаемого или руководить своими поступками», хотя в объяснениях к этому пункту указывалось, что невменяемость предполагает как отсутствие обеих способностей (понимания и руководства действиями), так и одной из них, поскольку «имеются некоторые формы психических страданий, при которых процессы мышления совершаются нормально, но прерывается соотношение между мышлением и деятельностью».

Большинство членов Общества психиатров и немногие юристы, в особенности А.Ф. Кони, находили, что критерий невменяемости с психиатрической точки зрения неудовлетворителен, и вообще вводить его в разбираемую статью не нужно. Защищали необходимость введения критерия невменяемости в закон немногие психиатры, в особенности В.Х. Кандинский и О.А. Чечотт, а из юристов – Б.К. Случевский. А.Ф. Кони весь закон предлагал изложить кратко: «Не вменяется в вину деяние, совершенное в душевной болезни или без разумения».

Психиатр Б.В. Томашевский выдвинул следующие положения: «Решению всегда подлежит вопрос, должно ли исследуемого считать психически больным или здоровым. Только это должен решать и доказывать врач-эксперт. Обязанность врача-эксперта должна состоять только в констатировании по правилам естественнонаучной техники фактов чисто медицинского, клинического свойства. Способность к вменению должна быть определяема судом… Существу душевной болезни не противоречит, что данный субъект оказывается в состоянии понимать последствия своих поступков, может различать правое и неправое в своем деянии, может чувствовать раскаяние в своем поступке». Это мнение Б.В. Томашевского поддерживал и М.П. Литвинов: «Будем ли мы говорить о «разуме», «свободе воли» или правильности понимания или руководства, мы во всех случаях вводим метафизические понятия и перестаем стоять на естественнонаучной точке зрения, единственно возможной для врача». И.П. Мержеевский указывал: «Душевная болезнь проявляется не в одной лишь психической, но и в физической сфере, и раз будет клинически доказано, что человек душевно болен, то действия его невменяемы… Частичная душевная болезнь не бывает, и, если он душевно болен, это отражается на всех проявлениях его жизни».

В.X. Кандинский говорил, что «установка в законе общего определения понятия о вменяемости необходима для возможности взаимного понимания между врачами-психиатрами и юристами, в частности судьями… Нет резких границ между психическим здоровьем и болезнью… и путем логического построения для суда их надо установить, что и дает критерий вменяемости…» О.А. Чечотт также утверждал, что «не каждый помешанный есть лицо неправоспособное… Не каждая форма, степень и стадия душевной болезни могут служить обстоятельством, уничтожающим уголовную ответственность».

Что же касается положений об «опасном состоянии» и бессрочных приговорах, то большинство видных русских юристов (В.Д. Набоков, М.М. Исаев, М.Н. Гернет) были против введения в закон этих понятий. На Парижском совещании Международного бюро криминалистов в 1912 г. русские представители Набоков и Люблинский выступали против неопределенного срока наказания для опасных преступников.

К предложению А.Д. Марголина на II Съезде психиатров (1905) ввести понятие «опасное состояние» В.П. Сербский и съезд отнеслись отрицательно. В то же время Сербский в полном согласии с V Пироговским съездом настаивал на необходимости «установления обязательного психиатрического надзора в тюрьмах, так как осуждаются многие настоящие психически больные, не подвергаясь экспертизе».

А.А. Говсеев, Н.Д. Максимов, К.Р. Евграфов в прениях обратили внимание на то, что, когда в совершении преступления подозревается психически больной, суд не обсуждает вопроса о самом факте преступления, а между тем это важно, когда обвиняемому угрожает принудительное лечение.