История отечественной психиатрии. В одном томе

В летописи Нестора упоминается о живших в Печерском монастыре психически больных монахах, причем показано благодушное отношение к ним. Так, летопись очень хорошо описывает болезнь черноризца Исаакия, за которым ухаживал как за больным сам игумен Феодосий Печерский, поместив его в свою келью. Началась болезнь с ночных видений бесов, которые соблазняли Исаакия, с истощения и беспокойства во время нахождения «в затворе» (одиночной пещере); затем Исаакий «не мог ни повернуться на другую сторону, ни подняться, ни сесть; отказывался от пищи и пития; его извлекли из пещеры, но он лежал два года, не говоря ни слова. На третий год он стал ходить, но ни за что не хотел пройти в церковь. Тогда его стали водить туда насильно и так мало-помалу приучили»[28]. Затем Исаакий стал «юродствовать»: «во время зимы стоял часами неподвижно, так что ноги примерзали к камням; временами портил что-нибудь у игумена или братии, и за это его били». Феодосий считал его определенно больным, и, когда Исаакий вздумал «спасаться» и уединился в пещере (обычный тогда способ религиозной аскезы[29]), его оттуда насильно вывели. В Киево-Печерской лавре сохранились записи монаха Эриха Яссоты, относимые к 1594 г. В них он говорит об одном из способов лечения «бесноватых». Их привязывали к деревянному столбу и оставляли на ночь. Если возбуждение не проходило, били «антониевой плетью»[30].

Гуманное отношение к психически больным видно и из следующих слов проповеди Феодосия Печерского, где он противопоставляет их пьяным: «Бесный страждет неволею и обрящет себе вечныя жизни, а пьяный, волею своею стражда, добудет себе вечныя муки…»[31]

К концу XI в. лечение и призрение больных в монастырях достигли в Киеве, по-видимому, высокой организационной степени. Согласно Кормчей книге (сборнику правил русской Церкви и государственных законов по церковным вопросам), Церкви передавалось не только призрение убогих, но и создание церковного суда. Ему, кроме преступлений и тяжб по делам семейным, подлежали чародеи, колдуны, составители отрав, а также все дела, касающиеся людей, состоящих в ведомстве церковном (т. е. все призреваемые вдовы, сироты, хромцы, слепцы). В Судный закон Владимира был внесен ряд статей о психически больных. В главе «О завещании», например, имеется предписание, чтобы завещатель был в здравом уме и твердой памяти, говорится о порядке вознаграждения опекуна, о совете старших при обручении, если родители психически больны, о недопущении «свидетельствовать на суде несовершеннолетних, рабов, глухих, немых, бесных и блудников». В Церковном уставе Ярослава говорится о недопущении развода, если жена или муж психически заболевают.

Если принять во внимание, что первое психиатрическое учреждение в Германии, в монастыре Ордена святого Алексия в Кёльне, открылось лишь в конце XIII в., а первый доллгауз – в 1369 г. (Эслинг), что лондонский Бедлам возник в 1247 г., а психически больных стали туда принимать лишь с 1400 г., то окажется, что лечебно-призренческая организация в Киеве была гораздо прогрессивнее, чем в Европе того времени. Об этом свидетельствует, в частности, строительство уже в конце XI в. (1089 и 1091 гг.) в Переяславльском монастыре «крепких темниц» для психически больных.

Постоянные торговые сношения с Константинополем и принятие христианства из Византии, бывшей в те времена наиболее культурной страной, содействовали в Киеве большему, чем в остальной Европе, вниманию к «странным и убогим». Но одним только византийским влиянием это объяснить нельзя. На самостоятельность культурного развития Киевской Руси XI в. указывает, например, полемика, которую еще во времена Ярослава Мудрого вели киевские церковные писатели со сторонниками идеи об исключительном праве Византии на вселенское культурное руководство. В 1039 г. киевский митрополит Илларион, принявший митрополичий сан без санкции Константинополя, в «Слове о законе и благодати» резко протестовал против византийской теории единственной истинной вселенской империи и вселенской Церкви[32]. Илларион указывал, что ни один народ не может хвалиться своим преимуществом: «Все народы равны между собой… а Киев равноправен Константинополю».

Дифференцированные представления о душевных болезнях прослеживаются в древнерусской письменности уже с XI в. Так, в «Изборнике Святослава» все патологии человека делятся на два больших раздела – «недуги плотьныя» (соматические) и «недуги душевьныя». Причину последних видели во «врежении мозга» – этого «перьваго и началного» органа, «без которого ничьтоже есть в человеке», а больной становится как бы «мертвецем непогребенным»[33].

Широко бытовали термины с корневой основой «ум», «мысль»: безумие, слабоумие и малоумие, недоумие. О киевском митрополите Фотии летописцы говорили, что он жил «во исступлении ума». Распространены были определения «бессмыслие», «недомыслие», «смысла чиста нет в нем» (о психически больном)[34].

В «Изборнике Святослава», говоря современным языком, описывается клинический метод диагностики психических заболеваний, заключающийся в расспросе и наблюдении за больным: врач должен был вызывать больного на разговор и «надзирати» в это время его поведение, позу, «ступание ног, смеяние зуб» (походку и улыбку). Больной в состоянии возбуждения назывался «буя». Слово «кручина» означало меланхолию, депрессию[35].

При этом известный филолог К.А. Богданов обращает внимание на то, что в русском языке понятия врачевания и говорения связаны этимологически: врач «заговаривает» болезнь, он «ритор», его «говорение» о «болезни» и «здоровье» направлено на выздоровление, однако оно не бывает самодостаточным. Необходима, выражаясь современным языком, «объективизация» словесных представлений и убеждающих фактов.

Из Киевского патерика XI в. известно, что киевских князей, как правило, сопровождали врачи с Востока. У Владимира Мономаха был врач Петр, родом сириянин, «лечец вельми хитер», как рекомендует его летописец; впрочем, Петра «посрамил» своими знаниями Агапит-врач – монах киево-печерский; у князя Черниговского в начале XII в. был восточный врач и т. д. Все это свидетельствует о взаимовлиянии Киевской Руси и наиболее передовой в то время восточной культуры.

Самобытность русской культуры привела к своеобразному развитию монастырской лечебной медицины, в том числе психиатрии. Имеются сведения о том, что в числе монахов Киево-Печерского монастыря были люди высокообразованные. Так, пресвитер Иоанн ссылается на мнения Фалеса, Демокрита, восхваляет Аристотеля и высказывает свои критические замечания об учении Платона. При этом считалось, что психическая деятельность определяется «бессмертной душой», частицей «божьего духа», которая не связана с телом и независима от него. «Душа» в античном мире представлялась таинственной силой, вселявшейся в тело человека после его рождения и управлявшей всеми его поступками. Местом пребывания «души» считали то сердце, то голову, то поддиафрагмальную область, то желудок. Предполагалось даже, что «душа» перемещается в теле (до наших дней сохранилось выражение «душа в пятки ушла») и, будучи своеобразным двойником тела, покидает его только во время сна или обморока. После смерти человека «душа» якобы переселяется «на небо», где ей предопределено бессмертие.

Понятие бессмертия души имеет много религиозных толкований. Однако не последнее место в сознании на протяжении человеческой истории, наверное, занимает простая и вечная мысль о надежде на продолжение жизни и страх потерять ее. Во время несчастья многие из нас, так же как и наши предки, цепляются за проблеск этой надежды, повторяют известные легенды о загробной жизни для своих близких и самого себя. Люди, исповедующие разные религии и культуры, верят в мыслящий неумирающий дух, продолжающий жить после смерти тела. Эта вера распространена в христианском мире и иудаизме. Непрерывный цикл перехода души после смерти из одного тела в другое характерен для индуизма, мусульмане также убеждены, что душа человека продолжает жить после его смерти.

В Киево-Печерской лавре хранятся картины, изображающие путешествие души преподобной Феодоры[36]. В церковных книгах подробно описан сюжет, по которому они написаны. Вот, например, как, судя по одной из легенд, сама Феодора «рассказывает» о разделении своей души и тела:

«Трудно, конечно, описать болезнь телесную и те мучения и страдания, какие переносит умирающий… как люто разлучение души от тела, особенно же для таких грешников, как я! Когда настал час моей смерти, я вдруг увидела множество злых духов, которые… став у одра моего, вели возмутительные разговоры и зверски посматривали на меня… Вдруг я увидела двух ангелов в образе светлых юношей весьма благообразных, покрытых золотыми одеждами… Они приблизились к одру моему и стали по правой стороне… Вот наконец пришла и смерть. Она налила чего-то в чашу… поднесла мне испить и затем, взяв нож, отсекла мне голову… смерть исторгнула мою душу, которая быстро отделилась от тела, подобно тому, как птица быстро отскакивает от руки ловца, если он выпускает ее на свободу.

…Ангелы приняли меня на руки свои, и мы начали отходить на небо. Оглянувшись назад, я увидела тело свое лежащим неподвижно, бездушным и бесчувственным, как обыкновенно лежит одежда, когда кто-то, раздевшись, бросит ее и потом, став перед нею, смотрит на нее… Святые ангелы взяли меня от земли, направились вверх, на небеса, восходя как бы по воздуху…»

Далее Феодора описывает 20 мытарств своей души, через которые ее провели ангелы по дороге к Богу. Каждое из мытарств обусловлено «грехами жизни», к которым относятся клевета, поругание, зависть, ложь, обиды и неправда, гнев, гордыня, празднословие и сквернословие, взяточничество и лесть, пьянство, злопамятность, разбойничество, воровство и т. д. В них нетрудно увидеть человеческие пороки, причем пороки, обусловленные социальными взаимоотношениями.

Существует немало и других легенд о путешествиях «души» во время сна и после «отживания грешного тела», которыми пытались объяснить, в частности, содержание сновидений. В «душе» находятся разные духи – добрые, злые, порочные, сама нечистая сила, бесы, сатана, которые во всем и виноваты. Исходя из этого многие религии считали нелепые поступки психически больных проявлением действия злых духов.

Формирование феодальных отношений сопровождалось появлением крупных землевладений и стремлением бояр к самостоятельности. Ко второй половине XII в. феодалы настолько укрепились на своих позициях, что киевский центр стал помехой дальнейшему их развитию, достижению их собственных политических целей. В результате единое государство распалось на ряд феодальных владений. Разорение в 1240 г. Батыем Киева, Переяславля, Чернигова, от которых остались только «кровавые пепелища», окончательно уничтожило влияние Киева. Разорение Киевской Руси привело к упадку монастырской медицины, но по мере становления и укрепления Московского государства вопрос о судьбе психически больных снова стал крайне актуален. Хотя в этот период и продолжали господствовать идеалистические воззрения на причины помрачения рассудка, вновь проявилась гуманность русского народа. На церковно-земском Стоглавом соборе в Москве, созванном в царствование Ивана IV Грозного в 1551 г., было отклонено предложение о преследовании Церковью «одержимых бесом»; наоборот, отмечалось, что «бесных» и «лишенных разума» надлежит помещать в монастыри, чтобы они могли «получать вразумление или приведение в истину… дабы не быть помехой для здоровых»[37]. В то же время Стоглавый собор издал указ, в котором угрожал волхвам и чародеям царскою опалою, а тем, кто прибегнет к их помощи, – отлучением от Церкви.

На Украине в XIV–XV вв. существовал своеобразный тип призрения людей, «которые от пана бога хворобою и уломностями невежоны»: старики, старухи, калеки, слабоумные[38]. Это было время расцвета церковных братств, а вместе с тем и время наибольшего расцвета «богаделен-шпиталей». Каждая община имела свой шпиталь, обычно рассчитанный на 5–10, иногда на 20 мест. Шпитали были довольно элементарно устроены, представляли собой постройку с двумя покоями, разделенными сенями; в сенях устраивался очаг для приготовления пищи и два чуланчика для хозяйства. Нередко обитатели шпиталей составляли особое «старческое братство» с особым старостой во главе, которое принимало на себя обязанности сторожить, охранять посевы, скот и т. п. Вследствие рассеянности шпиталей и малой величины каждого из них точные сведения о числе и составе их обитателей отсутствуют. В числе призреваемых упоминались и слабоумные, но сомнительно, чтобы в шпиталях могли призреваться беспокойные психически больные. После установления крепостного права «братства» разрушились, а вместе с тем постепенно уничтожились и последние убежища для спокойных психически больных. Однако шпитали сохранялись длительное время в городах Остроге, Борзне и Конотопе. Н. Сумцов[39] писал о действующем шпитале в слободке Боромля Ахтырского уезда Харьковской губернии, действовавшем до 1883 г. В нем был староста, полуслепой 80-летний старец, собиравший по слободе даяния «на пропитание шпиталя», а от волостного правления шпиталю предоставлялась хата, дрова и отпускался гроб в случае смерти призреваемого.

Интересна заметка Н.Н. Баженова[40] о сохранившемся под Острогом в 1885 г. своеобразном виде призрения психически больных в семьях. В деревню Ювковцы, в 30 верстах от Острога, по свидетельству случайно узнавшего об этом Баженова, свозили из окрестностей психически больных, и они там оставались в семьях крестьян. Вероятно, в этом можно видеть стихийное, без врачебного участия, зарождение одного из видов деревенского патронажа, который в дальнейшем приобрел широкое распространение в России.

Хотя расцвет «шпитального» типа призрения при церковных приходах и точные сведения о нем относятся к XIV в., есть все основания думать, что свое начало шпитали получили в старом Киевском государстве, где существовало правило давать десятину своих доходов Церкви на дело призрения убогих.

В литовском своде законов, существовавшем до XVIII в., имелись положения о психически больных, сходные со старыми киевскими: например, о праве лишать наследства детей, оставивших своих умалишенных родителей, или о том, что помешанные должны находиться под надзором родных, и за деяния сумасшедших отвечает надзирающий так, как если бы он сам совершил преступление. Несмотря на влияние католического духовенства и папские буллы, упоминание о бесоодержимости и ведьмах появляется впервые в литовском законодательстве только в 1564 г., причем и в это время разбор таких дел поручался старостам и воеводам, т. е. светскому суду, а не инквизиции.

Многие «лишенные разума» позже стали называться блаженными (старославянское название святого) или юродивыми[41]. Им позволяли говорить все, что они хотят и кому хотят. Слова юродивых часто приравнивались к «гласу святых». Один из исследователей феномена юродства Ефим Поселянин в 1901 г. писал, что юродивый подвергает себя поруганиям и лишениям «бесприютной» жизни. Он несет на себе личину слабоумного, странного человека, но он полон мудрости, а в своих бесстрашных обличениях имеет в виду назидание и спасение[42]. Уже в XIV в. было несколько известных юродивых, но расцвет юродства пришелся на XVI в.: на Соборе в 1547 г. Церковь признала трех из десятка прославленных юродивых местночтимыми святыми. Широкой известностью пользовался почитавшийся современниками московский юродивый Василий Блаженный (1469–1552, по другим данным – 1557). А.К. Толстой в историческом романе «Князь Серебряный» так описывает его: «По улице шел человек лет сорока, в одной полотняной рубахе. На груди его звенели железные кресты и вериги, а в руках были деревянные четки. Бледное лицо его выражало необыкновенную доброту, на устах, осененных реденькою бородой, играла улыбка, но глаза глядели мутно, неопределенно…»[43] В разгул опричнины Василий Блаженный прославился смелыми обличениями политики Ивана Грозного. Несмотря на это, царь участвовал в торжественном погребении юродивого и сам нес гроб с его телом. Похороны состоялись в Москве, на Красной площади, возле храма Покрова, который с тех пор называют храмом Василия Блаженного.

В. Даль в «Толковом словаре живого великорусского языка» отмечал, что юродивым считали «божевольного» человека, «сроду сумасшедшего». Считалось, что в его нередко бессознательных поступках имеется глубокий смысл. Наряду с этим, юродивого называли «дурачком», «глупым», «неразумным», «безрассудным».

Одно из объяснений феномена русского юродства принадлежит философу Г. Федотову, считавшему, что юродивые заполнили пустоту, образовавшуюся в Церкви после эпохи святых князей. Расцвет юродства пришелся на время Стоглава и Домостроя, когда свобода человеческой личности подавлялась в наибольшей степени, и юродивый оказался единственной фигурой, имевшей право критиковать власть и Церковь.

Английский посол Дж. Флетчер в книге «О государстве Русском 1591 года» писал, что о «юродивых нельзя не упомянуть, говоря о призрении психически больных в Московском государстве, так как любовь и уважение к юродивым составляли особенность Москвы: домохозяева считали их посещение за особую благость, их всюду кормили, водили в баню, одевали и обували… Таким образом, этот обычай оказывался своеобразной формой призрения значительного числа больных»[44].

К началу XX в. популярность юродивых стала снижаться, Церковь перестала их канонизировать прежде всего из-за того, что юродивые не отвечали правилам «уставного благочестия» и «обрядного исповедничества». Наряду с этим в обществе постепенно менялось отношение к различным маргинальным группам населения, нарушавшим общественный порядок. Зарождавшейся психиатрической службой в этих группах выявлялось большое число психически больных.

Среди женщин было распространено кликушество – от слова «кликать», т. е. истошно кричать, выкрикивать. Считалось, что в кликуш вселяется дьявол. Среди них, как и среди юродивых, было много слабоумных. Природу этой болезни изучал академик В.М. Бехтерев. Он писал: «…Вряд ли может быть какое-либо сомнение в том, что дело идет в огромном большинстве случаев о настоящей болезни, а не о притворстве, как некоторые, по-видимому, еще до сих пор полагают. Я даже думаю, что если и встречаются среди кликуш притворщицы, то, во всяком случае, число таких должно быть весьма незначительно. В пользу того, что дело идет о болезни, а не о притворстве, говорит уже стереотипность проявления отдельных симптомов у больных, разделенных друг от друга огромными пространствами».

Историк Н.И. Костомаров писал, что «правительство в XVI и XVII веках, получив известие о появлении кликуш в каком-нибудь крае, посылало туда нарочных сыщиков отыскивать и выводить ведунов и ведуний… Обвиняемых сажали в тюрьмы, заточали в монастыри… Мужчин за волшебство, чернокнижничество сжигали, а женщинам отсекали голову… Корыстные воеводы и дьяки нарочно подговаривали кликуш обвинять богатых хозяев, чтобы обирать потом последних…»[45] Т.И. Юдин указывал, что страх перед кликушами, а вместе с ними и перед психически больными в целом вследствие этих преследований еще более усиливался.

Особенно много сохранилось дел о порче, бесоодержимости, колдовстве со времен царя Алексея Михайловича, что было связано с проведением церковной реформы патриарха Никона. Яков Рейтенфельс писал, что «тех, которые возбуждают какие-либо сомнения относительно веры, заключают в небольшие деревянные домики и сжигают живыми…» С 1647 по 1690 г. сохранились сведения о сожжении 16 человек, осужденных за колдовство. Среди погибших в срубах и на дыбе, конечно, было немало и психически больных, оговоривших себя.

Особого анализа заслуживает оценка психического состояния участников восстаний, охвативших в XVII в. огромную территорию России от Волги до Дона. В них участвовали не только крепостные крестьяне, но и донские казаки, городские низы, «служивые», бурлаки и даже представители низшего духовенства. Их жестокость, а после поражения в 1670 г. и казнь в Москве на Болотной площади предводителя восстания Степана Разина, массовые расправы над самими восставшими явились прологом к многократно возникавшим в России в последующих столетиях периодам восстаний и гражданских войн. Среди их активных участников, вероятно, были люди с психически неуравновешенными чертами, одержимые не только религиозным верованием, но и бредовыми стремлениями к власти и реформаторству, что помогало им становиться лидерами бунтарских требований и творцами несоразмерных расправ над побежденными. Можно думать, что в связи с этим постепенно появлялась потребность в развитии судебно-психиатрической экспертизы.

«Для получения вразумления» психически больных направляли в монастыри по особым указам, при этом рекомендовалось, чтобы больных, которые в монастыре «сумасбродничают и приставленных служебников бьют и самовольничают… держать на цепи, приковав к стене, а за драку – смирять монастырским смирением и бить шелепами»[46]. Усиление строгостей в монастырях к содержанию беспокойных больных или лиц, помещаемых в соответствии с особыми государственными распоряжениями, регламентировалось специальными указами. Вместе с тем порядок исполнения установок светской власти в большинстве случаев адаптировался к особенностям сложившегося церковного попечительства душевнобольных, что в целом соответствовало гуманистическим принципам русской культуры.

Нередко о помещении в монастырь или принятии других мер «смирения» просили родственники больных, опасаясь попасть в опалу по вине умалишенного. Примером такой просьбы является следующая челобитная:

«Царю-государю – холопы твои [перечислены имена родственников] бьют челом… Велено всем нам жить в Москве со всем скарбом, а брат наш Сидор глуп, ничего не мыслит, пьян, безобразен, твоего, великий государь, указу не помнит, к Москве не едет, живет в деревне, пьет без просыпу, странствует, у твоих… смотров не был по глупости своей… Милосердный государь, пожалей нас, холопей своих, вели, государь, его, Сидора, взять к Москве и от той дурости и пьянства смирить по своему милосердному рассмотрению. И по его малоумию отдать под начал, чтобы нам от его, Сидоровой, дурости и от пьянства от тебя, великий государь, в опале не быть…» На прошении пометка: «Послать государеву грамоту на Тулу к воеводе, велеть выслать к Москве с приставом»[47].

Еще интереснее, что иногда «под начал» больные просились сами. Например, Михаил Козодавлев из Бежецка «бил челом великому государю о ево государеве жалованье для того, что ему прокормиться нечем, поместья и вотчины нет, а служить не мочно, потому что болен падучей болезнью…». На просьбе пометка: «Государь указал сослать его под начало в монастырь…»[48]

О гуманном отношении к душевнобольным свидетельствует и то, что нередко в период улучшения состояния они могли покинуть монастырь. Вот пример удовлетворения одной из таких просьб: «Царю-государю… бьет челом холоп твой, кашинец Якушка Федоров, сын Македонский. В прошлом, государь, я, холоп твой, в уме порушился… и велено меня отдать под начало в Кашине в Клобуковский монастырь… И ныне я, холоп твой, сидя под началом, в уме исцелился. Милосердный государь, помилуй меня, холопа твоего, вели меня, государь, из-под начала освободить. Царь-государь, смилуйся!» На прошении пометка: «1669 год декабря в третий день. Дать по Указу великого государя грамоту в Кашин к Ивану Пестову, велеть его из-под начала освободить и написать его в службу по-прежнему и выслать для службы к Москве»[49].

Анализируя представленные данные, можно увидеть, что отношение к психически больным в Московском государстве в XVI–XVII вв. было весьма дифференцированным: одних почитали святыми прорицателями, других держали для забавы, третьих посылали на костры, четвертых – «для вразумления» – в монастыри, немногих социально опасных бесоодержимых держали в тюрьмах; безобидные больные при этом оставались на свободе. Отношение к больному, по-видимому, определялось его высказываниями: лица, произносившие кощунственные или противогосударственные слова, имевшие бред бесоодержимости, попадали на костры и на плаху, лица же с явно нелепым буйством – в тюрьму. При этом особое место отводилось судебной психиатрической экспертизе. С начала XVII в. подозреваемых в «безумных расстройствах» направляли в монастыри не только для «исправления», но и для врачебного освидетельствования[50].

К концу XVII в. в Московской Руси стал преобладать взгляд на «ненормальных» и «глупых» как на больных. Сохранились сведения, что в 1681 г. царь Федор Алексеевич предложил Собору епископов строить больницы и обещал дать на это деньги, но, по словам епископа Филарета, «слова своего не сдержал». Поэтому расходы по призренческой деятельности целиком ложились на монастыри, которые за это хотели платы, а у государства денег на это не было.