История отечественной психиатрии. В одном томе

Среди деятелей Церкви выделялся новгородский митрополит Иов, человек в высокой степени образованный, устроивший в своей епархии до 30 школ, в которых с 1706 по 1726 г. обучалось 1007 учеников. Он в 1706 г. построил в Колмовском монастыре под Новгородом дом для подкидышей и инвалидную больницу, где были и психически больные. Но это было исключительное для того времени явление. В 1783 г. в монастыре был устроен один из первых в России дом для призрения умалишенных[51].

Много нового в отношение к психически больным внесло царствование Петра I, ознаменовавшееся значительным прогрессом науки, в том числе и естествознания. Указов Петра I, непосредственно касающихся психически больных, которые по существу завершили монастырский период психиатрии и приоткрыли пути ее развития в качестве медицинской специальности, было три[52].

Первым указом, от 16 января 1721 г., Петр I, учредив магистраты, предлагал им устроить «смирительные дома и госпитали». «Оным смирительным домам, – гласил указ, – надлежит быть ради таких людей, которые суть непотребного жития… имения расточают, домы разоряют и прочие непотребства чинят, также и рабы непотребные… ленивые… нищие и гуляки, которые не хотят трудиться. Таковых надлежит сажать в смирительные дома, кто на какое время… И посылать на работу, чем бы они могли пропитание себе заработать, чтобы никогда праздными не были; а прядильные дома для непотребного и неисправимого женского пола. А госпиталям быть ради призрения сирых, убогих, больных и увечных и для самых престарелых людей обоего пола».

Вторым законодательным актом был указ от 5 сентября 1722 г., которым Петр I повелел «сумасбродных и под видом изумления бывающих, каковые напред сего аки бы для исцеления посылались в монастыри, таковы отныне в монастыри не посылать».

Третий указ от 6 апреля 1723 г. гласит: «Понеже… движимые и недвижимые имения дают в наследие детям… дуракам, что ни в какую службу не годятся и… оное получив, беспутно расточают, а подданных бьют и мучат… повелеваем, ежели у кого в фамилии… таковые есть, о том подавать известия в Сенат, а в Сенате их свидетельствовать, и буде таковыми являются… отнюдь жениться и замуж итти не допускать, и деревень… за ними не справлять, а велеть ведать такими деревнями по приказной записке, а их, негодных, с тех деревень кормить…»

К тому времени понятие о психическом расстройстве как о болезни укоренилось довольно прочно; даже в некоторых криминальных случаях поднимался вопрос о вменяемости преступника. Так было, например, в одном деле, где сочли необходимым поместить больного на испытание в монастырь и поручить день за днем вести запись всем его речам и поступкам. Это обширное дело об «истопнике Евтюшке Никонове», который был арестован за то, что «пришел к солдатам на караул, говорил, будто-де великий государь проклят, потому что он в Московском государстве завел немецкие чулки и башмаки»[53].

Вскоре после смерти Петра I магистраты упразднили, а смирительные дома так и не были устроены. Поскольку никаких учреждений для психически больных не имелось, пришлось возвращаться к услугам монастырей. Уже в 1725 г. по указу Сената от 12 мая по старым обычаям были посланы в монастырь «беспутный солдат да извозчик», а указом от 15 марта 1727 г. вновь приказано помешанных, находящихся по важным делам в Преображенской канцелярии (орган политического следствия и суда), принимать в монастыри безотказно и «чтоб Святейший Синод не ссылался при своих отказах на указ 1723 г.». Однако монастыри продолжали сопротивляться помещению в них психически больных, ссылаясь то на «79-е правило святых апостолов», которым возбранялось допускать на молитву безумных, то на неимение средств, что не всегда соответствовало действительности[54]. В 1765 г. Екатерина II своим указом повелела учредить в Зеленецком и Андреевском монастырях два специальных доллгауза для душевнобольных.

Своеобразные взаимоотношения в отношении психически больных Сената и Синода видны из ряда правительственных указов. Так, по сенатскому указу от 2 сентября 1730 г. был послан в ведение Синода капитан Яков Похвиснев, который, «будучи в Персии, в безумстве подполковника Колюбакина поколол шпагою, а караульного солдата изрезал ножом, от чего тот умер»[55]. Похвиснева было приказано «определить в монастырь, который способнее к его деревням, и содержать за присмотром его людей и на его Похвиснева коште». 1 сентября 1732 г. епископ Коломенский Вениамин доносил Синоду: «…августа 6 дня сего 1732 г. оный капитан Похвиснев, будучи в Голутвинском монастыре под началом и за неприсмотром людей его, того монастыря иеромонаха Иону да конюха Федота изрезал ножом до смерти». После этого Синодом было «велено того капитана содержать в том Голутвинском монастыре, оковав… а ножей и прочего никакого к повреждению орудия не токмо ему не давать, но и в той храмине, где он, Похвиснев, находится, отнюдь не иметь, под опасением за несмотрение жестокого наказания… А о людях его исследовать, так ли они его содержали, как им было приказано, и ежели явится их в том какое ослабление, и за то им учинить наказание плетьми нещадно». Однако Сенат, узнав об этом приказе Синода, сообщил, что «о показанных капитана Похвиснева людях следовать в духовном суде не надлежит, понеже они светского суда… и потому повелено от Правительствующего сената исследовать о тех людях, о чем послан указ в Московскую губернию от 22 января 1733 г.».

Известен ряд указов, относящихся ко времени правления Елизаветы Петровны, настаивающих на приеме психически больных в монастыри. Например, в указе от 23 июня 1742 г. говорится: «Так как Святейший Синод, ссылаясь на то, что доходы по синодальному ведомству переданы в Коллегию экономии и он не имеет средств на пересылку безумных, отказывается принимать таковых, то Святейшему Синоду приказано посылать в монастыри послушные приказы, а на содержание помешанных назначать оставшиеся от штатного содержания монастырские порции»[56].

В 1755 г. императрица Елизавета основала департаменты общественного попечения, обязав их строить дома для умалишенных. В 1762 г. император Петр III издал указ, в соответствии с которым умалишенных необходимо было направлять в специально построенные доллгаузы. На представлении Сената от 20 апреля того же года он собственноручно наложил резолюцию: «Безумных не в монастыри отдавать, но построить на то нарочный дом, как то обыкновенно и в иностранных государствах учреждены доллгаузы…»[57]

Во исполнение высочайших повелений Сенат обратился в Академию наук за сведениями, как строить доллгаузы. Историк Г. Ф. Миллер[58], признаваясь, что он не осведомлен в этом вопросе, тем не менее занялся его изучением и пришел к убеждению, что «в деле врачебной помощи психически больным самое важное – разделять их по отдельным категориям, так как есть различие по степени безумия: эпилептики, лунатики, меланхолики, бешеные». Поэтому Миллер рекомендовал для них «строение каменное о двух или трех этажах с небольшою церковью. В нижнем этаже – бешеные, т. е. такие, которые совсем с ума сошли и прилежнейшего смотрения требуют; по обеим сторонам коридора большие залы или галереи, а в них чуланы, в которых сажают бешеных порознь… окошки с железными решетками; некоторых приковывают к стене цепью. У них нет ни стульев, ни столов, ни кроватей, а спят на полу. Не дают им ни ножей, ни вилок, ни другого орудия, коим бы они вредить себе могли. Надсмотрщик наказывает их не инако, как малых ребят; иногда одного показания лозы достаточно. Доктор употребляет всякие средства к их врачеванию, а прежде, нежели придут в разум, священникам у них дела нет, кроме того, что за них Бога молят… Для меланхоликов и лунатиков – второй этаж. Окошки с решетками… содержатся строже или свободнее по мере их болезни. Некоторые могут жить по два и по три в камере и обедать за общим столом. В третий этаж принимают эпилептиков». Наряду со строениями для больных считалось необходимым строительство «настоящих фабрик, суконных, шелковых, полотняных… которые учреждены быть могут с тем, чтобы содержащиеся в доллгаузах люди, к таким работам способные, в оных фабриках работали». Кроме того, «меланхолики и лунатики, имеющие время, когда находятся в полном разуме, и эпилептики, которые кроме пароксизма их болезни помешательства разума не чувствуют, чтобы время в праздности не препровождали, могут работать, ходить в церковь и за общим столом кушать». Среди штата дома умалишенных перечислены: «доктор, лекарь, два подлекаря и цирюльник… десять или больше служителей женского пола… повар, поварские ученики… прачки, смотря по числу заключенных». Подчеркивалось, что «доктор здесь должен употреблять всякие средства для излечения». Далее говорилось: «Если кто в доме надежно вылечится, то его выпускать с докторским аттестатом, где вся болезнь отражена»[59].

По указу Сената канцелярии Российской академии наук было предложено представить планы строительства доллгаузов и документ с обоснованием положения о содержании безумных. Упоминались меры по охране прав душевнобольных в связи с тем, что «в иностранных государствах иногда родственники сажают родных за малые меланхолические припадки или напрасно, дабы пользоваться их имением. Этого остерегаться должно, для чего докторам и надзирателям особое внимание обращать на тех, кто жалуется, что посажен напрасно». Членами профессорского собрания были «выписаны из-за моря» книги, объясняющие устройство доллгаузов, по дипломатическим каналам получены подробные сведения об их работе, особыми комиссиями осмотрены монастыри, где находились умалишенные. При Сенате был организован комитет по «учинению» доллгаузов. Финансирование доллгаузов после завершения их строительства планировалось отчасти осуществлять за счет труда больных на «прибольничных» фабриках и заводах[60]. В архиве Академии наук известный исследователь истории психиатрии А.М. Шерешевский обнаружил 14 документов, позволяющих проследить этапы внедрения этого начинания[61].

Решение об организации специальных домов для умалишенных принималось в известной мере с учетом того, что число больных, требующих попечительства и дезорганизующих жизнь в городах, особенно в Петербурге и Москве, значительно увеличилось. В столичных городах психически больные настолько «мешали спокойствию», что 9 октября 1766 г. генерал-полицмейстером Санкт-Петербурга был объявлен указ: «Ее величество… указать соизволила: всем жителям г. Петербурга с подписками объявить: ежели у кого в доме окажется… в безумие впавшие, а паче чинящие беспокойства и сумасбродные дела, или дерутся до беспамятства, или проказы чинят и тем могут кого от безумия своего умертвить или уязвить, таковых в тот же день представлять в главную полицию, буде же кто… о таком безумном человеке… не объявит, а тот безумный учинит зло или кому какой вред, за то те люди, кто о таковых в главную полицию не объявил, подвергнутся, как бы они сами то зло учинили, штрафу без упущения… и хотя бы какого зла сумасшедший не учинил, взыщется за необъявление штраф немалый»[62].

Вслед за объявлением этого указа в полиции скопилось так много помешанных, что на основании доклада Екатерине II «О собранных в полицию бешеных людях» она приказала нанять для них или выбрать из казенных домов Ведомства коллегии и экономии особый дом и спешно «сочинить регламент». Это заставило вновь вспомнить указы 1761–1762 гг. о доллгаузах.

Проблемы с содержанием умалишенных существовали не только в столичных городах. Сибирский губернатор Д.И. Чичерин 19 декабря 1767 г. доносил в Сенат, что у него скопились в значительной мере помешанные из ссыльных, и просил разрешения помещать неимущих помешанных в те монастыри, где нет полного числа монахов. Кроме Чичерина, еще четыре губернатора предлагали «основать особые дома для мужского и женского пола безумных»[63].

Указом 1768 г. было разъяснено, что в монастыри надлежит принимать всех неимущих помешанных, а Указом от 6 ноября 1773 г. предложено назначить для этой цели уже по два монастыря (один мужской и один женский) в каждой губернии и подготовить исполнение указанного прежде всего в губерниях Петербургской, Московской и Казанской. Было выписано распоряжение комиссии о церковных имениях Синода «об учреждении для содержания безумных доллгаузов при Зеленецком и Андреевском монастырях». Первый из них, «состоящий в 50 верстах от Ладоги», – для призрения душевнобольных из Петербурга и его окрестностей, второй – для душевнобольных «из Москвы и ее округи». В доллгауз Андреевского монастыря больные доставлялись родственниками, от которых на месте их принимали «назначенные отставные обер-офицеры». В Зеленецкий монастырь больные поступали через синодальную канцелярию, откуда доставлялись в доллгауз «нижними чинами-инвалидами на подводах родственников и свойственников». Подчеркивалась необходимость для призреваемых «достатка одежды и пищи», которые должны поступать от родных и выделяться монастырями. Отмечалось, что «кто из присылаемых будет приходить в чувство, таковых можно начинать поучать божественным писанием». Это, однако, не рекомендовалось для тех, кто «в бешенстве состоит». Говорилось и о возможности привлечения выздоравливающих к «полевому труду». Четко предопределялось «человеколюбивое обращение со всеми присылаемыми». Обязательным условием было информирование сенатской комиссии о всех поступавших и о том, кто из родных на время болезни «поставлен управлять их имуществом»[64].

Духовное начальство упорно сопротивлялось превращению монастырей в доллгаузы, ссылаясь не только на финансовые соображения, но и на то, что лечение психически больных – дело врачей, а не духовенства. В связи со спором, кому надлежит ведать лечением психически больных – духовенству или врачам, – интересно также предложение Сената Синоду от 29 августа 1774 г. и ответ Синода, связанный с конкретным случаем. «…Академии наук студент Яков Несмеянов при выдаче ему жалования объявил, что у него в ушах стоит некий голос, который обращается в слова больше русские, а иногда латинские, очень вслух нараспев разговаривает и тем его беспокоит беспрерывно». «По указу ее величества, – сообщал Сенат, – понеже усмотрено, что Несмеянов находится в меланхолии и в несостоянии ума своего, того ради для исправления и содержания его в монастырь, пока исправится, отослать». Синод на это сообщил, что «Несмеянов отослан был Московской Славяно-греко-латинской академией к ректору Порфирию Крайскому, и велено с ним разговаривать и увещевать и притом усматривать, не имеет ли он в Законе Божием какого сумнения. Ректор доношением представил, что за тем Несмеяновым никакого сомнения в Законе Божием не присмотрено точию повреждение головы, и по ее величеству указу… оный Несмеянов для излечения болезни в Московскую госпиталь при указе послан, а по излечению или же паче чаяния через несколько времени усмотрено будет, что к излечению той болезни надежды не окажется, то его, Несмеянова, оной госпитали доктору с обстоятельным показанием представить Сенату, да благоволит он о том ведать»[65].

Настоятели монастырей не всегда могли содержать душевнобольных в надлежащих условиях. А.М. Шерешевский[66] пишет о том, что, например, в Спасо-Евфимиевском монастыре режим содержания психически больных колодников не соответствовал тем требованиям, которые были изложены в указах. Путешественники, посещавшие обитель в тот период, рассказывали о «сумасбродных», сидящих на цепи длиной около двух аршин и весом до двух пудов. Эта цепь заканчивалась с одной стороны ершовым клином, вбивавшимся в стену, а с другой – околошейным железным охватом с петлями, в которые продевался замок.

Буйных умалишенных изолировали и по приказу архимандрита, ограниченного в средствах усмирения беспокойных больных, на некоторое время лишали пищи.

В 1877 г. Спасо-Евфимиевский монастырь посещал ревизор. Целью его визита было знакомство с содержанием безумных заключенных. Ревизор нашел, что солдаты били «сумасбродных» палками, к тому же их плохо кормили и одевали.

Монастырские тюремные больницы для душевнобольных предназначались преимущественно для государственных преступников, занимавших высокое положение в обществе. Так, в лечебнице Спасо-Евфимиевского монастыря с 1808 по 1822 г. содержался помешавшийся на франкмасонстве Кирилл Разумовский, сын министра народного просвещения. Сюда же «по причине душевной болезни» был переведен из сибирской ссылки декабрист Ф.П. Шаховской.

Режим содержания государственных преступников и душевнобольных в монастырях во многом зависел от архимандрита. Если человечность, забота о своей пастве превалировали над прочими чувствами, в частности «непочтением» к государственным преступникам, настоятель требовал от монастырской братии человеколюбия и терпимости к узникам, если он с ненавистью относился к людям, покушавшимся на устои государства, то закрывал глаза на жестокое обращение с ними, а иногда и открыто поощрял эту жестокость.

К.А. Богданов[67], анализируя взаимоотношения церковнослужителей и врачей, обращает внимание на их неоднозначность и на то, что само слово «врач», изначально церковнославянское, в конце XVIII в. подверглось определенной секуляризации, но еще не было лишено религиозных коннотаций: «врачеванию», так же как и «(ис)целению», вверялось не только тело, но и душа, «болящий» врачевался лекарственными снадобьями, а также словесным увещеванием и молитвой. К.А. Богданов пишет, что исполнение религиозных предписаний находит одобрение и в собственно медицинском отношении: например, в диетологическом «Слове о постах как средстве, предохранительном от болезней» доктора П.Д. Вениаминова, произнесенном в 1769 г. на публичном собрании Московского университета и тогда же изданном отдельной брошюрой. В целом контроль физического здоровья естественным образом сопутствовал практикам религиозного контроля: и врач, и священник, «при всем различии между ними, пеклись о физическом и душевном здоровье, а значит, и о будущем тех, кто им был вверен властью и законом». К.А. Богданов считает, что «дублирование» социальных функций врача и священника поддерживалось в России еще одним важным обстоятельством. Начиная с петровского времени врачами часто становились выходцы из священнического сословия. Первые русские медицинские школы вербовали студентов из учащихся духовных учебных заведений – семинарий и академий, где преподавали необходимый для изучения медицины латинский язык. В середине ХVIII в. основным таким заведением была Киево-Могилянская академия, воспитанники которой отпускались «в медико-хирургическую науку… как по письменным приглашениям Медицинской коллегии», так и «по собственному желанию» (по доношению киевского митрополита в комиссию по Уложению, к 1754 г. таких студентов было более 300). Из духовного звания вышли первые отечественные ученые-медики, добившиеся известности в Европе: академик Н.Я. Озерецковский, профессор С.Г. Зыбелин, врачи-эпидемиологи Н.М. Максимович-Амбодик, Д.С. Самойлович, М.Н. Тереховский, анатомы А.М. Шумлянский и О.Я. Саполович. Именным указом Павла I от 28 августа 1797 г. духовные семинарии должны были ежегодно отпускать до 50 воспитанников в медицинские заведения. Прием в Медико-хирургическую академию дозволялся риторам, философам и богословам духовных училищ по их собственному желанию. Святейший Синод, по представлению Медицинской коллегии, предписывал училищному начальству увольнять таких желающих беспрепятственно, а Медицинское управление облегчало им экзамен в академию, заложив основы рекрутирования медиков из, как казалось властям, наиболее благонадежных в идеологическом отношении социальных слоев населения.

Стоит заметить, что и среди самих священнослужителей было немало интересовавшихся медициной и способствовавших популяризации медицинских знаний. В 1770-е году академик И.И. Лепехин, удостоверившийся на собственном опыте в ничтожном количестве профессиональных врачей на окраинах России, настаивал, что медицинское просвещение священников полезно уже потому, что «долго нам надобно ждать, чтобы в наших селах завелися лекаря, когда и в городах отдаленных мало их сыщешь». Сельский пастырь мог бы составить при этих обстоятельствах посильную замену врачу[68].

Большое значение для решения проблемы «человеческого содержания умалишенных» имели реформы местного управления во время царствования Екатерины II. В 1775 г. Россия была разделена на губернии, в том же году было издано «Уложение о губерниях», где предусматривалось учреждение в каждой из них Приказов общественного призрения, в ведении которых находилось управление народными школами, госпиталями, приютами для больных и умалишенных, больницами, богадельнями и тюрьмами. С этого времени монастырское участие в организации помощи психически больным официально было прекращено.

Для руководства медицинскими заведениями в каждой губернии были организованы гражданские врачебные управы. В 1803 г. в ходе продолжения реформ государственного строительства, проводимых Александром I, в России были впервые образованы министерства. Медицинская коллегия вошла в состав Министерства внутренних дел под названием «Экспедиция государственной медицинской управы», которая в дальнейшем была преобразована в Медицинский департамент этого министерства. Приказы являлись по существу отделами государственной структуры управления в Российской империи, осуществлявшими за счет казны общественное призрение (заботу, опеку, обустройство) неимущих больных, нищих, бездомных, детей-сирот. Особое место отводилось призрению умалишенных.

Статья 389 Указа об общественном призрении сформулирована четко и определенно: «В рассуждении установления и надзирания «дома для умалишенных» Приказу… надлежит иметь попечение, чтобы дом избран был довольно просторный и кругом крепкий, чтобы утечки из него учинить не можно было. Такой дом снабдить нужно пристойным, добросердечным, твердым и исправным надзирателем и нужным числом людей для смотрения, услужения и прокормления сумасшедших, к чему нанимать можно или из отставных солдат, добрых и исправных, или же иных людей за добровольную плату, кои бы обходились с сумасшедшими человеколюбиво, но притом имели за ними крепкое и неослабное во всякое время смотрение, чтобы сумасшедшие сами себе и никому вред не учинили, и для того держать сумасшедших по состоянию сумасшествия или каждого особо запертым или же в таком месте, где от него ни опасности, ни вреда учиниться не может, и приложить старание к их излечению. С ума сшедших неимущих принимают безденежно, а имущих… не инако, как на годовую плату на содержание, присмотр и на приставников».

Эти же положения Указа определили основные подходы к организации психиатрической службы в Медицинском департаменте и в гражданских врачебных управах в каждой губернии. Для решения всех вопросов деятельности губернских больниц в октябре 1851 г. циркуляром медицинского Департамента МВД было предписано организовать в них больничные советы, сыгравшие в дальнейшем большую роль в жизни всех лечебных учреждений, в том числе и психиатрических больниц.

Создавая Приказ общественного призрения, Екатерина II хотела привлечь к управлению лечением и призрением местные силы. Но деятельность приказов фактически не охватывала сельскую местность. Там обязанность призрения бедных по-прежнему возлагалась на помещиков, духовенство и сельские общества.

В распоряжение Приказа для каждой губернии было выделено по 15 тыс. рублей, дальше они должны были действовать независимо от правительства. Председателем Губернского приказа был губернатор, но в управление входили депутаты от дворянства, купечества и поселян, и, согласно ст. 82 управления Приказа, «воспрещалось губернатору как должностному лицу во всех делах, до Приказа относящихся, распоряжаться своим лицом и давать к исполнению свои распоряжения… а только как председателю комитета предлагать все на общее суждение коллегии Приказа»[69].

Приказ имел право содержать не только чисто благотворительные, но и исправительные, трудовые, общеполезные учреждения, устраивая при них фабрики и заводы, а также увеличивая свои средства за счет пожертвований и общественных отчислений. Кроме того, взималась плата за лечение психически больных (кроме неимущих). Все капиталы Приказа числились отдельно от государственных ассигнований и хранились в особом губернском банке.

С учетом переполнения «приказных» учреждений в 30-е годы XVIII столетия восемь санкт-петербургских и московских больниц, включая Обуховскую больницу с самостоятельной психиатрической лечебницей, были переведены в ведение Мариинского ведомства (ведомство императрицы Марии Федоровны), что обеспечивало им привилегированное положение.

Так началось устройство домов умалишенных Приказа общественного призрения, благодаря чему на целое столетие в психиатрии установились определенные приказные порядки. В губернских городах главным образом европейской части страны было открыто 13 больниц с «домами для умалишенных» (в Новороссийске, Екатеринославле, Киеве, Харькове, Чернигове, Полтаве, Каменец-Подольске, Херсоне, Житомире, Одессе и др.). В 1860 г. в России было уже 43 психиатрические больницы (автономных отделения)[70]. В 1842 г. Министерство внутренних дел командировало за границу генерал-штаб-доктора Рихтера «для обозрения всех заведений для душевнобольных и изыскания мер к соответствующему их устройству» и создания Комитета «для устройства губернских домов для умалишенных, соответствующего их назначению». Отчет о его командировке во многом определил дальнейшее развитие организации в России психиатрической помощи.