Ведьма

Взгляд Приличной мадам небрежно ощупывает комнату, в поисках чего-то, что смогло бы найти хоть малейший отклик в её душе... и она находит. У самого камина расположилась высокая железная стойка, представляющая собой три витиеватые ноги, в виде ветвей какого-то дерева, равномерно распределённые по окружности общего кольца. На нём висит кочерга, так же имеющая множество изгибов и завитушек, украшенных железными листьями и неким подобием молодых ранеток.

Приличная мадам ещё даже не поднялась с дивана, но уже чувствует грядущую свободу.

Сейчас бы ей взять на кухне шоколадку и получить, пусть и небольшой, но всё же качественный заряд дофамина, как это делает абсолютное большинство женщин, но нет. Одна только мысль о том, что жировые валики могут хоть как-то коснуться её упругого стройного тела вызывает у Приличной мадам волну отвращения. А значит нужно действовать иначе.

Изящные, нежные стопы медленно и осторожно шагают по безупречно белому ковру. К слову, стоит он также недёшево. Касаясь подушечками пальцев металлической поверхности кочерги, Приличная мадам скользит рукой по многочисленным изгибам декоративной ковки, спускаясь всё ниже и ниже, пока не оказывается сидящей на корточках. Длинная, тяжёлая кочерга фаллической формы провоцирует многочисленные позывы, однако сегодня она найдёт ей более подходящее применение.

Первой вдребезги разлетается ваза, стоявшая на самом камине. Безупречный китайский фарфор, осколки которого теперь валяются по всей комнате, некогда был дорогостоящим сувениром, привезённым мужем из самой Поднебесной. Следом за ним, издав глухой хлопок, на пол падает перекошенный телевизор. Плазма растекается по ковру фиолетовой жижей, суля серьёзные трудности с химчисткой столь деликатного ворса. Не минует своей участи и сервант. Многочисленные осколки стекла, хрусталя, фейерверк из капель элитного вина, виски и рома — всё это ударяется о стены, пол и даже потолок, уродуя безупречно белые стены, тюль и, разумеется, уже пострадавший ковёр. Не сбавляя темпа, Приличная мадам делает ещё несколько размашистых ударов по оставшейся куче стекла, дерева и разлитого спиртного, некогда бывшей любимым сервантом мужа, при этом ощущая, как несколько осколков врезаются в её кожу на руках, шее и даже лице. Лёгкая, колющая боль, способная лишь раззадорить.

Всё нутро горит огнём. Ощущение безудержной свободы, вперемешку с детской радостью возносят её душу в небеса, заставляя улыбаться. Улыбка становится всё лучезарней, с губ слетают первые короткие смешки, постепенно сливаясь в звонкий озорной хохот. Они жива. Она свободна. Она любит этот мир и дарит прощение всем, кто её когда-либо обидел. Это ли не есть истинное прощение? Никакой гордыни, никакой пустоты — только радость и любовь.

И снова укол в самое сердце. Любовь... любовь... Но не к нему.

Приличная мадам опускается на колени среди многочисленного хлама, в который она превратила некогда роскошное, безупречное место. По щекам текут слёзы. Она отпустила его, теперь уже точно. С благодарностью и теплом. Теперь она свободна.

4

Как ни странно, утро выдалось вполне ясным. Столбик термометра опустился до отметки в "минус двадцать два", зато метели как не бывало, лишь многочисленные волнистые сугробы свидетельствуют о недавнем ненастье. Воздух холодный, вязкий, прозрачный, как безупречный лёд, сковывает всё нутро, если вдохнуть поглубже, а дым печных труб устремляется вверх идеально ровно, будто многочисленные сизые канаты, тянущиеся в самое небо. Из-за холода снег такой рыхлый и лёгкий, что расчищать дорожки не составляет ни малейшего труда. Тело радуется такой нагрузке, реагируя приятными выбросами гормонов на каждый рывок лопаты. Предоставленная ведьмой старая спецовка, к слову, совсем не держит тепло, однако работы так много, что даже в такой одежде я чувствую жар.

Я расчистил весь двор, а после проложил вполне просторную дорожку к дальним хозпостройкам, и даже сделал подходы к каждой из них. Ведьма не держит скотину, оттого и стоят за её хатой лишь старый покосившийся дровник, туалет да баня. Есть правда ещё сеновал, но, судя по провалившейся крыше, это строение давно никто не посещал и уж тем более не использовал по прямому назначению.

С чувством выполненного долга иду обратно в дом. Внутри уже повсюду разносятся ароматы драников и жареных шкварок. Благо, картошки, как оказалось, у ведьмы достаточно. Она хранится в погребе, однако думать, каким образом ей удалось разжиться таким богатством, мне не хочется. Возможно, внешность обманчива, и по весне она и впрямь займётся огородом. Быть может, эти тонкие изящные руки вполне себе привыкли держать плуг или что там ещё? Как знать... Зато готовить у неё уж точно получается отменно.

Ведьма не любит завтракать. К слову, я тоже, потому наша трапеза, по времени, более близка к обеду. Сажусь за стол, как вдруг меня посещает идея: нужно будет приехать сюда позже и привезти хозяйке каких-нибудь харчей, заодно и денег подкинуть. С работы меня наверняка уже уволили, однако кое-какие сбережения у меня есть, так что, хочешь не хочешь, а за столь безумный эмоциональный порыв, благодаря которому я здесь, платить всё же придётся.

Ведьма ест молча и так же вдумчиво, тщательно прожёвывая каждый кусок. Её длинные и густые рыжие волосы, по традиции, собраны в хвост и спрятаны под воротник платья.

— Поезд будет только завтра. — Произносит она абсолютно будничным тоном. — Проходит здесь трижды в неделю, но с такой погодой... — Она делает несколько глотков чая из огромной пол-литровой кружки, аккуратно держась за рукоятку, так, чтобы не заляпать её жирными пальцами. — В общем, не знаю. Если бурана не будет, может, и появится.

Признаться, подобная новость повергает меня в уныние.

— Я и не знал, что уехать отсюда такая проблема. — Кладу недоеденный драник на край сковороды. Что-то нет аппетита.

— Приехать сюда не легче. — Ухмыляется ведьма. — Странно, что ты вообще тут оказался. — Она абсолютно сосредоточенна на пище, потому даже не глядит в мою сторону. Взяв в руку картофельный блин, хозяйка дома обмакивает его в содержимом сковороды. — Ну, снег растает по весне, тогда поезда начнут ходить стабильно. — Вновь эти язвительные замечания.

Что ж, сама напросилась.

— Ну, тогда ведь мне придётся пробыть здесь до весны. — Подмечаю я, пристально наблюдая за её реакцией.

Ведьма по-прежнему глядит куда-то в стол, размеренно пережёвывая пищу, однако её блестящие от масла губы расплываются в улыбке.

— Оставайся. — Ехидствует рыжеволосая бестия. — Определю тебя в дровник. Там топор есть и дров полно, так что будет, чем заняться, а заодно согреться.

Шутки шутками, но всё же...

— Я серьёзно. Если мне придётся задержаться...

Наконец она поднимает на меня взгляд и кажется, будто всё пропитанное серостью пространство вокруг наполняет изумрудное сияние.

— Если бы я не хотела, чтобы ты тут находился, то оставила бы тебя в той промёрзшей бане. — Секундная пауза. — Не переживай. Правда. — Она осторожно касается ладонью моей руки в знак поддержки, и эта искренность, пусть и мимолётная, разливается теплом по недрам моей души.

"Я дома".

— Ты веришь, что для каждого человека в этом мире есть место, к которому он подходит, как ключ к замку? — Вдруг выдаю я. — Ну, или как ты там говорила?

Ведьма проглатывает последний кусок и, отставив тарелку, задумчиво смотрит в окно:

— Да. Просто, в силу определённых обстоятельств, человек не всегда это место находит.

— Мы все идём не туда. — Разговор напоминает беседу двух хорошо выпивших друзей, но, как говорила ведьма, есть только здесь и сейчас, потому гоню прочь своего внутреннего критика. — Не к тем ценностям. Звучит банально, но сейчас я действительно осознаю смысл этих слов.

— Осознать это ерунда. — С улыбкой подмечает ведьма, начиная собирать посуду. — Важно то, что ты с этим осознанием будешь делать.

— Человек не может бросить всю свою жизнь в одночасье, лишь потому, что он понял, что живёт не так, как хочется. Стремление к ценностям, твоим или нет, затягивает, а если ещё и удаётся их заполучить... — Я грустно вздыхаю. — В общем, нельзя взять и всё бросить. Не получится. Есть обязательства...

— Но ты же бросил. — Голос ведьмы доносится из кухни. — Пусть и на время.

— В том-то и дело. — Смиренно киваю я. — На время.

Она выглядывает из прохода. Всё тот же наигранный задумчивый взгляд с лёгкой издёвкой.

— Ну, зато теперь будешь знать, каково на вкус это чувство мимолётной свободы.

— Ага, и заодно, какова его цена.

— Да ладно. Ты сможешь всё наладить. — С кухни доносятся звуки водяных всплесков, а значит, ведьма принялась мыть посуду. — Об одном стоит помнить: по каким бы причинам ты здесь ни оказался, главное — по каким вернёшься. — Её милое лицо вновь выглядывает из кухни: — Раз уж ты задержишься... Хочешь помочь мне по-настоящему?

— Конечно. — Без промедлений соглашаюсь я. — А что надо делать?

Сказать по правде, я думал, она попросит помочь подлатать полы или печку поправить, но...

— Нужно убить медведя. — Произносит ведьма. — Минуту...

На ходу вытирая руки прямо о подол платья, она направляется к старому серванту у дальней стены первой хаты. Открыв скрипучую дверцу, она достаёт два массивных охотничьих ножа, больше напоминающих бандитские кинжалы.

— Наточи пока. — Рядом с ними тут же появляется наполовину обломанный брусок.

Происходящее абсолютно не укладывается в моей голове. Только что мы, будто старые друзья, беседовали на вполне себе философские темы, а тут на тебе. В душе всё еще теплится надежда на то, что слова ведьмы не более чем шутка, однако похоже, что она настроена решительно.

— Что ещё за медведь? — Всё-таки не могу не поинтересоваться я. Ножи и так достаточно острые, так что точить их долго не имеет смысла. И, кажется, на их холодном острие я вижу едва заметные багровые вкрапления. — Бывший твой, что ли?

Ведьма улыбается в ответ на шутку, но не более того. Она всецело поглощена сборами.

— Надо успеть, пока снова метель не поднялась. И как я могла забыть? — Порывшись в старом шкафу у печной стенки, хозяйка дома достаёт затёртую кожаную сумку. — Ты не бойся, мне просто нужна грубая мужская сила. Там делов-то на пару минут.

Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох...

Есть только здесь и сейчас.

5

Долго идти не пришлось. Покинув дом, мы сразу направились в сторону Двины, где раскинулся массивный орешник, напоминающий в эту пору года огромную, промёрзшую насквозь деревянную клетку. Первым испытанием стали сугробы. Если в пределах ведьминого двора они едва достигали метра, то у реки их высота существенно загораживала обзор, а провалиться в один из них грозило перспективой, если не просидеть там до первой оттепели, то, по крайней мере, серьёзно переохладиться. Как ни странно, спасал мороз. Из-за низкой температуры снег по-прежнему был рыхлым и лёгким, как сухой песок, что хоть как-то уменьшало нагрузку при ходьбе.

А потом мы забрели в низину. Голые, промёрзшие деревья вокруг, будто оглоданные руки древних старух, смыкались над нами, пытаясь закрыть от яркого зимнего солнца. Снега было по пояс, и я не раз останавливался, дабы отыскать в белом месиве слетевшую с валенка галошу.

— По весне это место превратится в настоящее болото. — Впопыхах произносит ведьма.

Я молчу. Сказать по правде, я уже и не рад, что согласился помочь ей. Но что-то глубоко внутри толкает меня не менять курса. Нечто глубинное, дикое, будто древняя жажда, утолить которую сможет лишь мощный выброс адреналина. Вероятно, так ощущается кризис среднего возраста. Вероятно, я просто сошёл с ума. Но эта жажда, прямо здесь и сейчас, на морозе, в этой заснеженной дикой глуши, как глоток свежего воздуха после десятилетий, прожитых в душном затхлом подвале. Она вновь пробудилась, обострилась до предела, и я не в силах бороться с ней.

Низина наконец упирается в невысокий холм, взобравшись на который, я вижу замёрзшее русло реки. Просторное, будто заснеженное поле, оно делает плавный крюк и уходит за небольшой "полуостров", усеянный многочисленными елями. Несколько рыбаков вдалеке поднимают на нас любопытные взгляды. Судя по отсутствию поблизости машин, это местные. Да и кто поедет на рыбалку в такую глушь, ещё и в такой-то мороз? Даже на столь приличном расстоянии я вижу румянец на их щеках. И эти взгляды... они, явно, не рады мне.

Пройдя несколько метров по береговой возвышенности, ведьма сворачивает вправо, где расположилась очередная низина. Небольшая её глубина тут же вызывает подозрение, да и моя спутница заметно убавляет шаг, стараясь издавать как можно меньше шума. Следую её примеру, чувствуя, как закипает всё моё нутро перед встречей с неизвестностью, как учащается пульс, а тишина вокруг будто бы превращается в густую, давящую массу. В воздухе появляются нотки неприятного запаха, как иногда пахнет в зоопарке: смесь псины и сырого перегноя — внезапно возникающее и так же внезапно ускользающее зловоние. Никаких следов не видно и в помине, что вовсе не удивительно, ведь после буранов в этих краях дороги не всегда найти можно, и даже некоторые невысокие хаты завалило едва ли не до крыш, что уж говорить об отпечатках лап каких-либо зверей, тем более, что те наверняка чуют этот мерзкий запах не хуже меня... Его возникновение волнообразно, будто дыхание самой природы, истинной колыбели человека, без вылизанного идеализма, порождённого якобы божественной волей.

Опустившись на одно колено, ведьма умелыми движениями раскидывает снег, и совсем скоро моему взору предстают тонкие, сгруженные друг на друга ветки, будто крыша импровизированной землянки, замаскированная снежным покровом. Принимаюсь помогать ей, хотя и без какого-либо интереса. Просто так, раз уж обещал. Благо, долго орудовать руками не приходится. Будто чувствуя вожделенную цель, ведьма быстро находит брешь в данной конструкции и тут же аккуратно откладывает в сторону несколько длинных и толстых веток, за которые, будто вагоны за паровоз, цепляются более мелкие. Ель, берёза, лоза — не нужно быть семи пядей во лбу, дабы понять, что весь этот лесной хлам оказался здесь не случайно, и открывшийся нам лаз живое тому подтверждение. Проём можно было сделать больше, однако толстый слой снега и необычайно массивные брёвна по краям проделанного окна сулят множество тяжёлой работы. Тем более, что в эту дыру, кажись, пролезем мы оба. Я вижу, как из неё поднимается пар... и вновь этот удушающий запах. Нет, зловонием его назвать нельзя. Ему больше подходит слово "естественный". Слишком уж "естественный" для городского обитателя, вроде меня. Теперь я чувствую его постоянно, и вдобавок к нему в ноздри мне бьёт металлический запах крови.

Осторожно заглянув в проделанный проём, ведьма довольно улыбается. Быстро сняв толстые неудобные варежки, она вытаскивает нож из-под тулупа и без раздумий ныряет внутрь. Я всё ещё наверху, озираюсь по сторонам, в надежде заметить синюю униформу сотрудника Охраны природы, но тщетно. Вокруг ни души, лишь несколько рыбаков вдали, которые выглядят теперь, как маленькие чёрные точки на просторном белом полотне. Остаётся лишь сосредоточиться на этом необузданном желании взглянуть в глаза всепоглощающему ужасу, что мучило меня последних несколько лет. Как же я долго бежал от него. Как же я был слеп. Возможно, так выглядит кризис среднего возраста. Возможно, я просто сошёл с ума. Но стоит лишь подумать про то, что существует только здесь и сейчас, про эту кипящую черноту внутри, про весь этот страх, как вдруг начинаешь понимать, что больше у него нет над тобою власти.

Закрыв глаза, я проскальзываю вниз.

6

Ощущение близости смерти завораживает, гипнотизирует душу, заряжает энергией лучше любого стимулятора, обнажая до предела каждый нерв, но не причиняет боли. Напротив, её прикосновения сравнимы с ласками вожделенной и такой недоступной женщины, что невесть каким образом достались тебе по необъяснимой воле случая. Главное, не отводить взгляда, иначе вся аура лопнет. Есть только здесь и сейчас, только здесь и сейчас, и тот порыв моей воли, что направлен навстречу неописуемому ужасу, буквально вытягивает из последнего живительные соки, каплю за каплей, заставляя мою душу взрываться в ярких ответных вспышках. Весь ужас испаряется под натиском неудержимой силы, оставляя лишь блаженные волны, разносящиеся по самым глубинным фибрам моей души.

Медведь спить, в этом нет ничего необычного, однако само ощущение его присутствия, дыхания и этой невыносимой "естественной" вони захватывает весь мой рассудок взрывом окрыляющего триумфа над великим животным страхом. Это и есть сладость преодоления — звериное древнее чувство. Сейчас я уверен, что, в первую очередь, именно оно давало моим предкам смысл жить и терпеть всю боль и ограничения первобытных времён.

Я вижу, как плавно и размеренно вздымается грудь зверя, будто дыхание самой природы. Скомканная, смятая шерсть перепачкана землёй и еловыми иголками; тёмно-коричневые массивные когти зияют своей кривизной и многочисленными сколами, а широкая круглая морда уткнулась в плечо. Передо мной будто бы дикий, безобразный мужик, который, нажравшись пивом, так и уснул на земле носом в собственную подмышку. Я вспоминаю те образы, что приходили мне в голову на том морозном пруду о совершенных, безупречных, не заляпанных реальностью мечтах. И вот она — реальность этого мира в полном телесном своём воплощении. Дрыхнет кверху брюхом, решив элементарные насущные задачи. Её мощь несоизмерима, безжалостность не имеет границ, а голод неутолим... и как же сильно от неё воняет. Но именно эта естественность порождает тот самый дикий, кипящий выброс адреналина, который, как оказалось, абсолютно мне подвластен. Что ж, я напьюсь им сполна.

Нож в моей руке пронзает шкуру зверя аккурат в тот момент, когда ведьма вытаскивает своё оружие. Удар резкий, короткий и сильный. Массивная туша вздрагивает, а из горла ведьмы доносится тихий вскрик неожиданности. Биение огромного сердца заставляет вибрировать торчащую из шерсти рукоять ножа, и я буквально чувствую, как медленно, но верно оно замедляет свой темп, а вместе с ним угасает и жизнь. Тёплая багровая кровь заливает мне руки, куртку, и даже попадает на лицо тяжёлыми густыми каплями.

В душе воцаряется мёртвая тишина, будто после долгой кровавой битвы, ровно до тех пор, пока я не слышу тихий голос ведьмы:

— Глупый... — Тихо произносит она. — Какой же ты...

Глаза медведя резко открываются, будто вспыхнувшие фары, а из раненой груди вырывается громкий, тяжёлый рык, от которого, казалось, дрожит всё вокруг. Зверь не намерен сдаваться, и это дикое желание жить вопреки всему заставляет всё моё нутро на миг скукожиться в некоем подобии испуганной улитки. Вся естественная мощь, вся несуразная сила всего мироздания будто бы в раз обратилась против меня, пытаясь сожрать, в первую очередь, мой дух, мои стремления, деморализовать, подавить, подчинить.

И всё же, я смотрю ему прямо в глаза, в эти бешеные врата ада, абсолютно беззащитный, беспомощный, смирившийся с необратимым — здесь и сейчас. Близость смерти вновь ощущается предельно ярко, а принятие её неизбежности успокаивает, освобождает от ненужных переживаний и страхов. Я наслаждаюсь всей этой лёгкостью, купаюсь в ней, чувствуя себя живым, как никогда. Мой страх вновь выгорает, как бумажный лист в безудержном пламени веры и смирения.

"Я не боюсь, — проносится у меня в голове как некое великое откровение аккурат за мгновение до того, как нож ведьмы вонзается в шею зверя, заливая всё пространство вокруг горячей медвежьей кровью".

Животное в одночасье замирает, будто огромная, обмякшая скульптура. Никаких больше предсмертных агоний, никаких порывов жить.

Достав нож из навсегда умолкшего сердца, я пытаюсь сесть на корточки, но тут же падаю назад, уткнувшись спиной в земляную стену. Лёгкое головокружение не позволяет удержать равновесие, видимо, таковы последствия недавно выброшенного адреналина. Ведьма по-прежнему сидит у медвежьей головы, вытирая лезвие ножа полой собственного тулупа. Укутанная в столь тёплые одеяния, она похожа на облитую кровью матрёшку, и страшно подумать, как много слоёв сюрпризов умещает в себе её ментальное нутро.

В берлоге жарко и сыро. Запах псины вперемешку со свежей кровью, наполняет всё пространство, провоцируя рвотные позывы. Я с ужасом понимаю, что смерть пахнет иначе, несмотря на то, что медведь уже мёртв. Смерть пахнет гниением, разложением и тленом, и ничего романтического и прекрасного в ней нет и никогда не было. Она всегда имеет один и тот же запах, в отличие от жизни. Неимоверное облегчение в очередной раз наполняет мою душу в ответ на осознание простой, банальной истины: медведь есть часть реальности и глупо судить по нему одному обо всём мире. Милое лицо ведьмы яркий тому пример. Она так же естественна, но при этом прекрасна. Её красота будто поставлена в противовес недавно обуявшему меня ужасу, словно некие неведомые силы решили в раз открыть мне глаза.

Что ж, я напьюсь ею сполна.

7

В берлоге тесно и душно.

Ведьма призналась, что медвежья шкура ей по душе и что дома у неё уже есть одна такая, однако освежевать столь массивного зверя в таких условиях возможным не представляется.

С интересом наблюдаю, как перепачканная кровью девица умело орудует ножом, как при каждом слове из её рта вырываются клубы пара, а сосредоточенный, собранный взгляд будто бы режет тушу не хуже лезвия.

— Ты мог погибнуть. — Голос ведьмы звучит приглушённо в узком пространстве берлоги. — Никто не убивает зверя таким образом. Ударом в сердце можно только добить, но убить так достаточно трудно.

— Это я уже понял. — Смиренно соглашаюсь я. — Не знаю, что нашло на меня в тот момент...

На сосредоточенном, заляпанном медвежьей кровью девичьем лице возникает улыбка:

— Я знаю. — Констатирует она. — Видела этот блеск в твоих глазах перед той нелепой атакой.

Как ни странно, стыда за свой порыв я не испытываю. Напротив, готов ответить за каждый свой вывод и принять ещё раз все те пьянящие чувства, что испытывал в мгновение той самой, как выразилась моя спутница, нелепой атаки. В этот момент я будто вижу себя со стороны, и мой образ кажется мне чуждым, диким, но таким настоящим и родным. Я чувствую, как невольно напряжены все мышцы моего лица, придавая ему собранный вид, в отличие от привычного лёгкого, глуповатого выражения. Такое ощущение, что та самая голодная до жизни сущность внутри меня, выбравшись наружу в очередной раз, решила-таки остаться на поверхности. Возможно, так выглядит кризис среднего возраста. Возможно, я просто сошёл с ума. Так или иначе, мне не приходится прилагать никаких усилий, дабы оставаться сосредоточенным и серьёзным, как раньше, в моей прошлой жизни, когда я изо всех сил старался побороть сонливость и скуку, сидя на многочисленных совещаниях и планёрках. Наверно, это хорошо.

— Банальный всплеск адреналина. — Будто бы уловив мои мысли, произносит ведьма. Её руки умело копаются в медвежьих потрохах, сырой, тяжёлый запах которых уже заполнил всё пространство вокруг, напрочь перебив предыдущий "аромат".

— Ты о чём? — Удивлённо бросаю я.

— Тебя заботит твоё лицо. — С улыбкой продолжает ведьма. Её мягкий, тёплый взгляд едва касается меня, попутно задевая невидимые струны внутри, которые тут же источают тепло вместо музыки. — Адреналин ударил в голову, а он тот ещё стимулятор, оттого и вид такой собранный. — Она звонко щёлкает языком, не прерывая процесса исследования медвежьих внутренностей, как бы в закрепление всего сказанного. — Всё просто.

— А я-то думал, ты зарядишь телегу про мою настоящую сущность, которая выбралась наружу и всё такое. — Усмехаюсь я.

— Зачем? — Яркие зелёные глаза вновь сканируют меня с головы до пят, и мне кажется, будто бы я снова вижу в них лёгкое изумрудное свечение. — Ты ведь сам уже сделал такой вывод.

— Да, но как ты узнала, что я думал именно об этом?

Ведьма пожимает плечами:

— Ну, я же ведьма.

—А если серьёзно?

— Если серьёзно... — Её рука медленно проскальзывает внутрь распоротого брюха, но взгляд по-прежнему сфокусирован на мне. — Твои мысли — такие же внутренности. Я просто запускаю туда руку. — Она улыбается с вызовом, даже с лёгкой издёвкой. Ей доподлинно известно, насколько обаятельна её улыбка, и ведьма активно этим пользуется. Даже сейчас, когда в глазах её читается дерзость, а щёки и лоб перепачканы кровью, она продолжает сохранять этот пленительный, волшебный антураж.