Колоски. Стебли

Только сейчас Соня поняла, что вокруг все пахнет сладким тестом, ванилью и мандаринами —утро было раннее, а мама уже успела приготовить запеканку. Не сказав больше ни слова, девочка зашла в ванную, где наспех умылась теплой водой, и убежала в комнату. Она скинула ночную сорочку и выбрала в стопке домашней одежды фланелевое платье, которое совсем недавно перешло в разряд домашних из-за того, что стало узким в плечах.

Присев к своему туалетному столику — личному и самому настоящему, совсем как у взрослых, — София всмотрелась в отражение. Последнее время она стала замечать перемены в чертах своего лица: ее нос стал более тонким и вытянутым, а скулы и линия шеи теперь обозначались четче, губы тоже утрачивали детскую припухлость. Неизменным оставались ее глаза — круглые, глубокого синего цвета, почти точно такие же, были у ее матери. А еще никогда и никуда не девались рассыпанные по щекам веснушки — девочке они казались ее маленькой изюминкой и напоминали об отце, потому что достались ей как раз от него.

Когда она была младше, то многие друзья родителей и родственники, время от времени приезжавшие на большие праздники, отмечали, как она была похожа на отца — всем, кроме цвета глаз, потому что у того они были зелеными с золотым отливом, и медных, когда-то ярких, а но со временем поблекших до бурого с проседью, кудрей, которые он из удобства коротко стриг.

Сейчас же Соня, медленно крутя головой в разные стороны и мягко поглаживая кончиками пальцев те части лица, на которых останавливался ее взгляд, поняла, что стала походить именно на мать — фигурой, формирующимся станом, овалом лица и всем-всем, кроме одного… Этими ужасными ушами. Для того, чтобы хорошо их видеть, ей не нужно было даже поворачивать голову, ведь они и так торчали, делая лицо визуально шире, чем оно было на самом деле.

София еще ходила в детский сад, когда впервые ощутила стыд за эту свою часть тела, и даже больше — возненавидела ее. На одной из ежедневных прогулок она случайно услышала, как шедшие по тропинке за оградой садика мальчики постарше, уже школьники, хихикали и перешептывались, видимо, думая, что их никто не слышит: «А вот эта — только посмотри — ну чисто обезьяна». Не замечая взбудораженного, пристального Сониного взгляда, они указывали на нее пальцами, подавляя смех. Стерпеть этого девочка не могла. Недолго думая, она не то с криком, не то с рыком резко кинулась вперед и застучала детскими кулачками о металлическую сетку изгороди. Для того, чтобы добраться до обидчиков, Соня уже поставила носок сапога на одну из ячеек нижнего ряда и ухватилась руками повыше и покрепче, когда сквозь разлившийся уже в полную силу смех мальчишек услышала: «Ого, да точно, мы прямо как в зоопарке! У-у, а-а, обезьянка! Вылезай, поиграем!»

Только теперь девочка поняла, что, пытаясь защититься, сделала только хуже, что повелась на злую и, возможно, специально спланированную шутку. Снова мельком глянув на лица обидчиков, давящихся от смеха, она развернулась и убежала к остальным детям. Еще минуту назад Соня хотела поиграть с кем-то из них, или даже сразу со всеми, но теперь она не хотела видеть ни детей, ни воспитателей, ни прохожих. Она спряталась в беседке, и как только села на скамейку в углу, в голос расплакалась, почти сразу обратив на себя внимание других детей. Они забеспокоились, и сгрудившись вокруг нее, пытались выспрашивать, что случилось. Соня бы, может, и ответила что-нибудь, но каждый раз, когда она пыталась выдавить из себя хоть слово, ее горло перехватывали новые рыдания. Вскоре к ней подоспели и воспитатели, которые тоже не смогли добиться от обычно спокойной и приветливой подопечной хоть какого-нибудь объяснения такого странного и даже пугающего поведения. Не предпринимая новых попыток разобраться, они увели ее одну с прогулки и позвонили ей домой.

По счастливому стечению обстоятельств, Сонин отец в это время был дома — занимаясь в тот период преимущественно сочинительством, он почти никуда не выходил и запрещал всем вокруг себя беспокоить. Но услышав о причине звонка, он в пять минут добрался до здания детского сада и забрал дочь домой. Она успокоилась только когда оказалась в кровати после большой кружки сладкого чая, которую папа сделал для нее. Поглаживая девочку по голове, он, наконец, услышал сбивчивый рассказ о том, что ее так расстроило. В ответ он ненадолго нахмурился, но быстро нашелся с ответом:

— Софийка, малышка, посмотри на меня, — слегка приблизившись к ее лицу, он коснулся руками своих ушей, оттопырив их от головы. Крутя головой и строя рожицы, он дожидался, пока дочь если не улыбнется, то сфокусируется на его лице. Она и правда начала увлеченно следить за его движениями, и в эту же секунду он остановил гримасу и отпустил свои уши. Вопреки ожиданиям девочки, раковины, которые должны были плотно прижаться к голове, как у всех людей, остались ровно в том же положении, в котором он их держал — не сдвинулись ни на миллиметр, остались торчать точно так же…

— Как у меня… — прошептала она не то с удивлением, не то с волнением в голосе. И как же она раньше не замечала этого?

— Все правильно. И знаешь, что? Каждый, кто видит твои прекрасные маленькие ушки сразу понимает, чья ты дочка. Я хочу, чтобы ты хорошенько это усвоила, и каждый раз, глядя в зеркало, думала о том, как мы с тобой похожи.

София действительно прекрасно помнила этот случай. Ни один человек никогда в жизни не сказал больше ни слова о ее ушах, да и сама она старалась не обращать на них внимание, но в глубине души их форма ее все же беспокоила. Сделать что-то с ними она не могла, а потому, вернувшись в сегодняшний день, протерла глаза, повела плечами и возобновила утренний туалет.

Она расплела колоски, специально сделанные на ночь, и расчесала ставшие волнистыми волосы цвета молочной карамели, которые теперь блестящими локонами спускались до лопаток. Подцепив передние пряди блестящей заколкой из набора, который, помимо прочего, подарили ей на последний, двенадцатый день рождения и, наконец, натянув шерстяные носки, Соня направилась к кухне.

К этому времени мама, переодевшаяся в домашний халат, нарезала и раскладывала еще теплую запеканку — та до этого момента дожидалась семью в остывающей духовке. Отец, оставшийся в рубашке и все еще слегка влажных брюках, сидел за столом спиной к окну и перелистывал свежую газету. София снова обняла его, на этот раз по-настоящему, крепко и продолжительно, уколовшись нежной щекой о густую щетину — еще один признак нелегкой для отца ночи. В ответ он приветливо посмотрел на девочку, жестом указал ей на место напротив и убрал в сторону газету.

— Дамы — вперед. Сперва ты расскажи, как ты себя чувствуешь, что было нового в школе и жизни вообще за последнее время? А то я совсем выпал из контекста и ничего не понимаю.

София приступила к рассказу — как ее всегда учили родители, она старалась говорить полными предложениями, даже если сказать нужно было не так уж и много. И мать, и отец имели филологическое образование, но разной направленности: мама была школьной учительницей литературы, а папа — ученым с дополнительной степенью кандидата исторических наук, профессором в университете и писателем. Последним Соня гордилась больше всего. Она знала, что имя ее отца — Константин Новак — было известно даже ее одноклассникам по сборнику адаптированных для детей восточных сказок и повестей. Эта книга, отнюдь не единственная вышедшая из-под пера ее отца, увидела свет, когда ей было 4 года. После пробного тиража, раскупленного за месяц, она была переиздана каким-то невообразимым количеством экземпляров и до сих пор время от времени встречалась на полках магазинов в самом разном оформлении. Его повести и романы, вдохновленные, как и сказки, культурой востока, тоже ценились, пусть и в более узких читательских кругах.

Даже София, считая себя уже совсем взрослой, прочитала несколько отцовских историй. Сюжеты, скрытые смыслы и сама их структура оказались для нее сложноватыми несмотря на то, что она прилежно вникала в каждое предложение. Это, однако, заставляло ее гордиться папой еще больше — вот какие сложные книги он пишет, он ведь такой знающий, разносторонний и, как сказала бы мама, развитой.

Именно писательство позволяло семье Новак поддерживать тот уровень жизни, на котором они находились. Ни на отцовскую ставку профессора на кафедре, ни тем более на зарплату матери, работа которой включала и дополнительные подготовительные занятия для старшеклассников, не обеспечили бы им четырехкомнатную квартиру, пусть и в спальном районе, дачу загородом, до которой по современным меркам было рукой подать, ежегодные поездки к морю и многие вещи, которые до сих пор считались если не вовсе недоступными, то довольно редкими. Помимо бытовых нужд, часть доходов от книг Константин направлял на собственные исследования — София знала, что он изучал Османскую империю, но не смогла бы объяснить, чем она была так интересна и важна для отца и вообще. Никакой университет страны в то время не мог бы предоставить ученому столько возможностей: Константин посещал конференции и лекции на разных языках, большая часть из которых проводилась заграницей, устраивал открытые чтения и семинары для специалистов и, что особенно завораживало девочку, бывал даже на раскопках. Из подобной поездки Константин и вернулся сегодня ночью.

Во время своего рассказа Соня догадалась, почему папа дал именно ей первое слово. Ведь он наверняка спал сидя в кресле самолета или не спал вовсе. Протараторив последние новости — о том, что она отлично себя чувствует, что за две недели не получила ни одной тройки, даже по природоведению, и что выучила наизусть всю программу произведений, нужную для экзамена в музыкальной школе — дочь не стала задавать никаких вопросов и пошла за столовыми приборами, чтобы семья, наконец, собралась за столом. Отец заметил, что она решила оставить его в покое и снова взялся за газету.

Соня засуетилась вокруг матери. Последние две недели ели они в основном вдвоем, а иногда девочка садилась за стол и вовсе в одиночестве, поэтому торопилась поскорее приступить к завтраку. Она достала чашки и заварник, который быстрым привычным движением наполнила ароматными листьями чая, коробочку которого они купили во время последнего отпуска на море. Сняв с плиты едва успевший начать посвистывать эмалированный чайник, Соня погасила газ и заварила чай. Раскладывая по чашкам сахар, в уме они считала: «Одну ложку маме, две — мне, а три — папе, всего шесть».

К этому времени мать закончила сервировку стола, достав к запеканке вишневое варенье и сметану, и уселась рядом с отцом. Тут же на столе оказался и чай, и семья, наконец, приступила к трапезе.

— Ну а как ты проводишь последние рабочие будни? — Обратился Константин к супруге.

— В суете, как и всегда в это время года. Проверяю контрольные, подвожу итоги. Вчера вот опять девятиклассники толпой ходили за мной и просили дополнительные задания. Видите ли, им надо исправить пару оценок. Каждый раз удивляюсь, и чем они всю четверть занимались…

Мать прервала рассказ и приступила к еде. Соня и Константин к этому времени уже украсили свои порции запеканки высокими горками сметаны и варенья и, прихлебывая чай, ждали продолжение рассказа. На кухне стало совсем тихо — только ложки стучали по тарелкам.

— Конкурс этот дурацкий еще, — продолжила мама. — Я еще в октябре случайно подписалась на него и совсем забыла. А теперь надо не только в школе выслушать стихотворения и кого-то выбрать для отправки на городской этап, но еще и сопроводить их. У меня ведь и так дел по шею. Кстати, я договорилась с Вишницкими о том, что Новый год мы все же у них будем праздновать. Само по себе это хорошо — не надо будет слишком много всего готовить, накрывать на стол да и убирать. Но мне как будто совсем не в чем идти к ним.

Она снова сделала паузу, прервавшись как бы для еды, но помимо этого ждала, что скажет муж. Что же он мог сказать, кроме «Да, Регина, это мы решим» или «Я тебя понял, родная, обязательно сходим и подберем для тебя что-нибудь»? Для него и дочери она трудилась не покладая рук, и он как мог поддерживал ее начинания и всегда, на что бы ни была направлена ее деятельность, ценил ее результаты.

Мама действительно делала все, что считала возможным, для поддержания их статуса и положения. Помимо работы, она почти полностью самостоятельно вела быт и организовывала для своих домочадцев разнообразный досуг. Квартира была всегда в порядке, хотя и не идеальном, ни разу за четырнадцать лет брака не случалось, чтобы ей нечего было поставить на стол из еды, все вместе или вдвоем с дочерью они примерно раз в месяц выбирались в театр, музей или кино. Как и ее муж, Регина высоко оценивала то, что тот делал для семьи. По телевизору только и говорят о том, как усложняется жизнь, как все стремительно меняется, а их семье как будто все нипочем. Даже София, оценивая все вокруг пока еще детским разумом, понимала, что это дорогого стоило.

— Припоминаю, что ты еще месяц назад присмотрела себе что-то в том магазине на углу? Я думаю, что на следующих выходных мы сможем выбраться за покупками, — Константин внимательно осмотрел жену. — Мне кажется, ты постриглась? Такая длина очень идет тебе.

— О, благодарю, — зарумянившись, с улыбкой ответила Регина на комплимент. — И покрасилась. В тот магазин, о котором я тебе рассказывала, привезли новую хну — какую-то зарубежную. Пришлось, конечно, повозиться и после всю ванную перемыть, но оно того стоило.

Она кокетливо покрутилась и слегка взбила распущенные по случаю выходного, черные, как вороново крыло, волосы — в рабочие дни она не носила никаких причесок, кроме строгого, собранного на затылке почти невидимыми резинками и заколками усердно приглаженного узла. Соня тихонько хихикнула, вспомнив, как еще на прошлых выходных мама костерила новую краску, в которой была не только вся ванна, но и она сама с головы до ног, и пол, и даже стены, как посылала к черту эту хну вместе со всеми индийцами, которые ее произвели. Девочка знала, что эта история повеселит и отца, но решила отложить ее на потом — чтобы мама не слышала. Болтая о прочих событиях недели, семья закончила завтрак.

Когда Константин, поблагодарив жену за труд, а дочь — за приятную компанию за столом, ушел в спальню, чтобы наверстать упущенное в дороге время отдыха, девочка помогла матери собрать со стола посуду, протерла крошки и отправилась в комнату.

Суббота всегда была деятельным днем и для Софии, и для Регины: матери каждый раз хотелось сделать дома как можно больше всего, чтобы освободить побольше времени в воскресенье, а дочь с возрастом просто впитала эту привычку. Естественно, основная часть домашних обязанностей лежала на плечах матери, распорядок Сониного выходного дня тоже был плотно расписан.

В первую очередь, она проверила школьную сумку. Убедившись, что все нужные на понедельник тетради и учебники уложены — уроки были сделаны еще с вечера — она отправилась снимать с растянутых на балконе веревок для белья школьную форму, которую теперь предстояло гладить. Как Сонины обязанности это было определено по настоянию матери, мол, ты должна сама следить за своей формой и обращаться с ней так, чтобы в школе к тебе не за что было придраться.

Невзирая на то, что София училась в той же школе, в которой работала ее мама, никаких преимуществ от этого родства девочка не имела. Более того, мама специально устроила все таким образом, чтобы ни один урок она не вела в Сонином классе — только это, по ее мнению, обеспечивало для всех здоровую конкуренцию и хоть сколько-нибудь непредвзятую оценку способностей дочери как с точки зрения педагогов, так и со стороны учеников. Особенно ярко демонстрировало это то, что Соня отнюдь не была отличницей. Ей легко давались русский и иностранные языки, литература, мировая история — еще бы это было иначе! — а вот с природоведением, физкультурой и уроками домоводства все было не так гладко. Тем не менее, по договоренности родителей, за плохие оценки ее никогда не ругали, требования же, которые распространялись не только на учебу, но и на обычную жизнь, были направлены совершенно по иному вектору.

Во-первых, Соня должна была быть самостоятельной. Это выражалось, например, в том, что в последний раз ей помогали с уроками в третьей четверти второго класса. Да, и мать, и отец могли ответить на какой-то единичный вопрос или даже рассказать подробно о каком-то пока незнакомом ей феномене. А вот стоять у нее за плечом, проверяя каждую строчку ее домашней работы, или выяснять, почему она получила ту или иную оценку за работу в классе, оба считали не слишком достойным для себя занятием — им хватало проверок работ у собственных подопечных.

Во-вторых, ни Константин, ни Регина не желали, чтобы коллеги-педагоги, завуч или директор выговаривали им за что-то неподобающее во внешнем виде или поведении Софии. В этом плане всем членам семьи повезло: она была спокойной, рассудительной и, что немаловажно, чистоплотной девочкой. Даже наоборот, Соня любила иногда принарядиться, но только так, чтобы это по крайней мере в школе не бросалось в глаза: могла и ленточку в косу вплести, и украсить руки тонким браслетом или колечком — одним из подарков, привезенных отцом. Изредка, особенно ближе к праздничным дням, София могла тихонько залезть в тумбочку матери и подкраситься ее помадой или румянами. Она не гордилась этим поступком, но знала, что официального разрешения на макияж она сейчас не получит — такую просьбу она адресовала матери совсем недавно и получила спокойный отказ. Немаловажно было и то, что и учителя, и сами родители не то не замечали ее подкрашенное лицо, не то закрывали глаза на эту маленькую Сонину слабость — девочку устраивало любое из этих объяснений. В любом случае, именно это правило подразумевало то, что она с недавних пор начала не только складывать в стирку, но и гладить свою форму.

В-третьих, Соня не могла проводить все свободное время, как говорила ее мама, в праздности. Посещение хотя бы одного кружка или секции считалось в их семье еще одной обязанностью дочери, пусть выбор занятий полностью зависел от нее. Последние четыре года она ходила в музыкальную школу, училась играть на фортепиано, но, вернувшись к занятиям после летних каникул, поняла, что начала уставать от занятий: кроме непосредственно игры на инструменте, ей надо было осваивать и теорию музыки, что занимало больше свободного времени, чем она была готова выделить. Изначально София вообще не планировала изучать музыку. Ей нравилось ее слушать — но по большей части ее увлекали современные направления. А вот учеба в музыкальной школе была инициативой мамы — та и сама когда-то брала уроки музыки, и смогла за бесценок приобрести у одного из своих учеников инструмент специально для Сони.

Выходило так, что разговор о том, что она хочет бросить музыкальную школу, будет не из легких, и потому она сразу начала продумывать путь отступления — в рамках этого плана ей следовало предусмотреть, чем бы таким она могла заняться, что впечатлит маму и сделает разрыв с музыкой не таким болезненным для нее. И вот совсем недавно одна из ее школьных подруг рассказала ей о наборе в открывшуюся неподалеку школу фотографии. Соня загорелась этой идеей. Она только и ждала, пока начнется и закончится отцовская командировка, потому что семейный фотоаппарат, необходимый ей для занятий, принадлежал Константину. Не было никакого смысла подходить к маме, если он не разрешит ей брать единственную вещь, нужную для занятий. Сегодня, когда отец, наконец, вернулся, она не могла найти себе места из-за ожидания разговора, предстоящего ей, когда он отдохнет после поездки.

Чтобы убить время, София села за фортепиано и по несколько раз повторила произведения, подготовленные ей к экзамену — все как одно скучные, написанные композиторами, о которых она в жизни не слышала, и оттого совсем не приносящие удовольствия от прослушивания. Позанимавшись, она глянула на часы и поджала губы — короткая стрелка пока не доползла даже до двенадцати. Раздумывая, чем бы еще заняться, чтобы побыстрее наступил вечер, Соня, о чудо, вспомнила, что она еще в середине недели купила новый выпуск ее любимого ежемесячного журнала «Вокруг света». Она любила его и за статьи, разнообразные и увлекательные, и за яркие цветные иллюстрации. Сегодня она впервые в жизни посмотрела на обложку и задумалась — а что, если однажды и она сможет написать что-то для такого популярного журнала? И самое главное, каково будет дополнить текст фотографиями, собственноручно снятыми в самых удаленных уголках мира? От свежей идеи у девочки даже перехватило дыхание — теперь она была уверена, что отец пойдет ей навстречу, и с еще большим нетерпением стала дожидаться вечера.

Разговор с отцом прошел совсем не так, как представлялось Софии. После ужина — основными блюдами были суп с лапшой и рис с гуляшом — она шепнула ему о том, чтобы он ждал ее, потому что она хочет кое-что ему рассказать. В ответ Константин лукаво улыбнулся и направился в кабинет, захватив чашку чая, а дочь в это время сбегала за журналом и, приготовившись отстаивать свои новые интересы, села на низкую табуретку в углу комнаты.

Внешний вид крошечного помещения всегда завораживал девочку. Кабинет был прихотью отца и появился, когда тот расширил свою профессиональную деятельность от преподавательства и науки в сторону литературы — Соня помнила, как это происходило, но весьма смутно. По зову прихоти, он смог найти рабочего, который в неделю соорудил из фанерных пластин перегородку, отделившую значительную часть пространства от гостиной. Сделано это было таким образом, чтобы в кабинете осталось одно из двух окон прежней комнаты, и там же оказался застекленный книжный шкаф цельного дерева, занимавший всю стену напротив входа и перегородки, от пола в потолок и от стены до стены — так не пришлось разгружать его, разбирать и вносить в кабинет по частям, чтобы тут же снова вернуть на полки сотни книг и безделушек.

Подходящих обоев для новой стены не нашлось. Те куски бумаги, которые оставались после ремонта квартиры, выбросили почти сразу. Но и оставлять стену так было невозможно, иначе гостиная напоминала скорее сарай или баню, да и кабинет был не лучше. На помощь пришла Регина, которая обладала утонченным чувством стиля и широкой насмотренностью, приобретенной ею в путешествиях и экскурсиях по музеям, дворцам и усадьбам. Она предложила, взяв любые обои, которые будут в наличии в первом попавшемся строительном магазине, выкрасить стену с обеих сторон в белый. Поначалу Константину эта идея показалась еще более странной, чем оставить все как есть, но жена попросила довериться ей. Так в ее руках оказался огромный холст, которым она распорядилась так, как никто другой не смог. С обеих сторон стена тут и там оборосла небольшими полочками, подходящими остальной мебели уже в двух отдельных комнатах. В углах со стороны гостиной, чтобы не так бросались в глаза стыки стен, выросли откопанные на блошке в соседнем районе этажерки для цветов. К потолку были подвешены горшки с ползучими растениями. На полки переехали некоторые книги и ранее припрятанные за неимением подходящего для них в квартире места сувениры из пока не очень многочисленных рабочих и личных поездок семьи.

Со временем белое полотно обросло десятками, если не сотнями фигурок, декоративных тарелочек, не особенно ценными с точки зрения науки артефактами — каждый со своей историей, которые никогда не уставал рассказывать Константин. И члены его семьи, и гости уже и не замечали белый фон, как нельзя лучше подчеркивавший постепенно ширившееся многообразие красок и форм, только восторженно ахали, если гостили у Новаков впервые и говорили что-то наподобие «Вот это да! Как в музее».

София была взволнована и во время разговора обращалась не столько к отцу, сколько к висящей у него над столом ритуальной маске, подаренной ему кем-то из его коллег из-за рубежа. В горле, и так пересохшем, першило — время от времени отец мог прямо в кабинете раскурить трубку в минуты особо сложных размышлений (мама, естественно, была против, но по их с папой договоренности, в его собственной комнате он мог делать что хотел) — отчего в кабинете воздух был всегда гуще, чем в остальных частях квартиры, и имел ни на что не похожий, теплый и как бы шершавый аромат табакерки.

Константин почти сразу догадался, в чем дело, но все же выслушал речь дочери, которую та так долго и тщательно продумывала свою речь. На то, что девочка собирается уйти из музыкальной школы, отцу было решительно все равно — сам он никогда музыкой не занимался. Иногда он ходил в филармонию с женой, иногда входе конференций слушал образцы традиционной музыки, исполнение которой устраивали его коллеги с соответствующей специализацией, изредка слушал отдельные композиции дома и по радио в машине. Но интерес Софии к изобразительному искусству, путешествиям и живому письменному слову наполнил его сердце радостью. Вместо наставлений и комментариев вообще, отец достал из стоявшего тут же еще не разобранного с утра чемоданчика массивный фотоаппарат в чехле рыжей кожи. Глаза дочери засветились, улыбка озарила ее лицо. Взявшись за руки, они вышли в гостиную. Сидящая перед телевизором в ожидании программы вечерних новостей Регина уже знала, что неспроста ее домочадцы шушукались за закрытой дверью, и готовилась выслушать идею, которая пришла в их беспокойные по ее меркам головы на этот раз.