Колоски. Стебли

Глава 2

Постепенно интерес Сони к журналистике и возрастал, и становился все более точечным. Она усердно готовилась к занятиям по русскому языку и литературе, тщательно прорабатывала изложения и сочинения, на досуге готовила ярко оформленные рефераты по истории и географии, которые, по мнению сразу нескольких учителей, были лучшими в классе и, возможно, даже во всей школе.

В школу фотографии Соня отходила в течение полутора лет. За это время она освоила весь функционал отцовской камеры и накопила приличную коллекцию снимков, которые делала во время прогулок по городу и семейных поездок. Помимо этого, спустя уже полгода после обретения нового хобби и даже цели жизни, она инициировала в школе организацию кружка журналистики — ее предложение поддержали сразу несколько преподавателей, но особенно помог пока не загруженный никакими дополнительными обязанностями учитель географии, вчерашний студент. Вместе они защитили проект кружка, суть которого сводилась к оформлению ежемесячных стенгазет с новостями о городе, стране и мире, перед директором школы. В итоге под кружок было выделено подсобное помещение, много лет используемое только для хранения сломанных парт, стульев и спортивного инвентаря.

В рамках голосования, в котором участвовали только географ и сама София, она была избрана главным редактором пока еще несуществующей стенгазеты. Вступив в свои обязанности, девочка от руки написала стопку объявлений с информацией о наборе в кружок журналистики и развесила их по всей школе.

Совсем скоро к ней начали приходить другие ученики. Костяк кружка, состоявший из самой Сони и двух других учеников — мальчика из параллельного класса и девочки двумя годами старше — сложился быстро. В остальном, в коллективе происходила плавная текучка: другие ученики приходили кто на пару недель, кто на пару месяцев, иные не выдерживали и одного раза. Постепенно преодолевая неловкость, Соня сблизилась и окончательно сдружилась со своими «подчиненными», хотя с каждым по-разному.

Леонид был невысоким, худощавым юношей с волнистыми каштановыми волосами и такого же оттенка глазами, носивший не по годам массивные и старомодные роговые очки, был, в отличии от Софии, отличником и увлекался не литературой и путешествиями, хотя и в них для шестиклассника разбирался прекрасно, а наукой в самых разных ее проявлениях. Его отец был инженером на заводе, а мать работала поваром в столовой там же и занималась воспитанием детей. В семье, помимо Лени, было еще трое детей: старшие брат с сестрой, которые уже закончили школу, и младшая сестренка — она только готовилась к поступлению в первый класс. Зная, как тяжело приходится его родителям, Леня мечтал сделать какое-то крупное открытие, скажем, в физике или химии, чтобы помочь своим близким. Больше всего он беспокоился о его маме, которая долгие годы была вынуждена вставать в пять утра и проводить целый день на ногах. Сейчас ее жизнь стала легче, потому что хотя бы старшие дети выросли и разъехались, но руки ее до сих пор хранили следы непосильного труда на работе и дома.

Леня стал постоянным участником журналистского кружка, потому что он старался принимать участие вообще во всех объединениях и мероприятиях в школе: будь то капустник, олимпиада или конкурс, он записывался в желающие одним из первых и, пусть и не достигая особых результатов, везде был отмечен как надежный, исполнительный и прилежный участник, которому можно поручить практически что угодно и не ждать проблем. В журналистском кружке он взял на себя написание статей о рутине: правилах поведения, безопасности жизнедеятельности, грядущих и прошедших государственных праздниках. Хотя его сочинения были ничем не примечательными и даже скучноватыми, другим Лениным преимуществом стал его неожиданно открывшийся талант иллюстратора — он украшал статьи подходящими случаю рисунками, комиксами и узороми, причем такими, которые едва не затмевали соседствующие с ними Сонины фотографии. София быстро нашла к нему подход: вдвоем они живо общались на другие нейтральные темы, но ни она, ни Леня к сближению не стремились. Она ценила его мнение, обычно конструктивное и хорошо продуманное, уважала его способности и интерес. Тем не менее, мальчик даже не пытался составить конкуренцию ни своему главному редактору, ни второй постоянной участнице клуба.

Девочку постарше звали Ника. «Не Вероника, — поправляла она окружающих, особенно новых знакомых, при случае. — А Ника, это полное». Она была высокой, прямой и изящной, как балерина, с яркими и крупными чертами лица, на котором особенно выделялись зеленые с золотисто-карими крапинками глаза, и непослушной шапкой мелких кудрей, почти черных, но на солнце отливающих оттенками темного шоколада кудрей, которые нельзя было собрать ни в какую прическу, кроме высокого хвоста или пучка. В кружке она отвечала за радел стенгазеты со статьями о классических композиторах и писателях, изучала и переписывала новости о культуре, готовила анонсы постановок в ближайших к школе театрах — при этом в каждом своем тексте она умудрялась маскировать упоминания спорных и дерзких тенденций в моде, музыке и литературе.

Софии нелегко далось решение о том, чтобы допустить в ее газете граничащие с озорством статьи Ники. Когда клуб только сформировался, Соня вообще относилась к ней с подозрением — через маму, которая преподавала в Никином классе, она знала, что та была своенравной, а порой даже наглой девушкой. Домашние задания Ника выполняла только когда хотела, то есть когда ей было интересно, а в остальных случаях придумывала всевозможные отмазки. Что касалось внешнего вида, то Ника, пользуясь хитрыми уловками и дырами в школьном уставе, находила самые разные способы для самовыражения. Одним из самых ярких примеров такой манипуляции был случай, когда она, примерно за год до вступления в журналистский кружок, почти под машинку состригла свои жесткие пушистые кудри. В тот день, когда она пришла с новой прической, стоящая на входе школьная консьержка, суровая и неприветливая и в лучшие дни, отказалась пускать девочку на порог и подняла такой крик, что его было слышно на улице. Когда на скандал сбежались завуч и учителя, а по обе стороны от входной двери собрались внушительные группы детей, шепотом обсуждавших происходящее, сделать это все же пришлось. К большому сожалению всего педсостава, который пытался вразумить Нику, и эту выходку пришлось спустить ей с рук. Как и в иных подобных случаях, когда приходилось организовывать собрания для обсуждения очередного ее проступка, она сослалась на школьный устав, согласно которому прическа ученика должна быть аккуратной, без излишних украшений, а у мальчиков длиной не ниже линии плеч. Взрослые, как ни старались, не могли указать, что же плохого она сделала, к тому же прежняя ее прическа действительно выглядела куда более беспорядочной, а новая выгодно подчеркивала и преумножала красоту ее лица, притягивая восхищенные взгляды.

Еще один подобный случай произошел даже раньше, когда Ника пришла в школу, надев поверх юбки ярко-красный платок, украшенный несколькими цепочками — никакие ремни школьные правила вовсе не комментировали, и, по словам Ники, выходило все так, что можно было хоть кушаком подпоясаться и не бояться каких угодно замечаний. Редко кому-то удавалось переспорить или поставить на место явно зазнавшуюся ученицу, которую даже после окончания школы вспоминали не иначе, как бельмо на глазу.

Учеба при этом давалась Нике легко. Она не только не пропускала занятия без веского к тому повода, но и без проблем справлялась с любыми проверочными работами и бодро отвечала у доски, у учителей практически не было на нее управы и по этой причине. Многие из них грозились вызвать в школу ее родителей на беседу, но и это не помогало в ее усмирении — у Ники была только мама, которую почти не интересовала ни успеваемость дочери, ни ее поведение. Увидеть ее в школе удавалось крайне редко, потому что у нее, как и у дочери, в запасе всегда имелись подходящие случаю причины пропустить встречу с взволнованными или даже разгневанными учителями. Со временем на поведение девочки все закрыли глаза — ничего противозаконного или опасного она не делала, а любые беседы о ее проблемах были как о стену горох, потому что Ника отказывалась комментировать как свою личную жизнь, так и учебу, не поддаваясь ни на угрозы, ни на поощрения.

Сонино отношение к Нике как к потенциально проблемному и даже опасному элементу социума — именно в таких выражениях Регина рассуждала о странной девочке дома — переломил ряд событий. Все началось, когда она впервые познакомилась с текстами статей, которые Ника принесла в качестве образца для стенгазеты. Грамотность, стилистика, оформление — и сама Соня, и учитель географии, который направлял ее в начале пути редактора, оценили все на высший балл. В случае с Никой одного качества статей было недостаточно для того, чтобы ее с ходу приняли в коллектив — при первой встрече она не смогла да и не захотела дать никаких гарантий относительно того, сможет ли она продолжать работать в том же духе. Это безусловно огорчило Софию, но и отказать сразу она ей не смогла. Дело было в том, что ей было попросту любопытно пообщаться с таким человеком, каким была Ника. От нее веяло непривычным духом дикости, озорства и свободы — тем, что до сих было незнакомо и недоступно для Сони, которой сильно льстил тот факт, что именно она и ее инициатива привлекли внимание человека, которого до сих пор не интересовало вообще ничего из происходившего в школе. Она знала, что Ника ходит на занятия не то по привычке, не то на автомате; как большинству учеников и учителей, ей представлялось, что та сбежит при первой возможности — уйдет в училище, даже не попытавшись поступить в старшие классы, как это обычно делали двоечники и хулиганы. Даже Регине, которая в глазах дочери была лучшим учителем не только в школе, но и во всем городе, не удалось приручить Нику, а она, София сделала это, даже пальцем не пошевелив. Такое понимание наполняло сердце девочки гордостью за себя как личность и за свою идею.

После прочтения пробных Никиных статей, София попросила у нее день на раздумья и отправилась за советом к отцу. Разговор, обогативший ее личные выводы относительно Ники еще несколькими новыми направлениями, оказался долгим. Константин был убежден, что любой человек заслуживает шанс доказать, чего он стоит, и на разных примерах донес эту мысль и до дочери. По его честному мнению, которым он также незамедлительно поделился, ни на отдельных статьях, ни на даже самом Сонином кружке свет клином не сошелся, так что, даже если Ника внезапно пропадет или сорвет сроки, ничего страшного не случится, а большинство читателей и вовсе ничего не заметит. От этой мысли девочке было немного обидно, особенно на контрасте с ее собственными рассуждениями — кружок был первым ее крупным начинанием, одним из многих, которые в итоге приведут ее к успеху, принесут славу в стране или даже в мире. Но и такую отцовскую мысль, пусть и с неохотой, девочка по-своему усвоила: масштаб школьной стенгазеты для нее, безусловно, мелковат, и однажды наступит день, когда она будет вспоминать о ней лишь с легкой ностальгической улыбкой — примерно так она вспоминала сейчас о том, как в детстве она играла в куклы или листала книжки, еще не выучив ни одной буквы. На следующий день, предупредив учителя географии о своем решении, она встретила Нику прямо у входа в школу и тут же оповестила ее о том, что та сможет писать для стенгазеты. Вопреки ожиданиям, Ника исправно сдавала по несколько статей в месяц.

Первые месяцы существования журналистского кружка София общалась с Никой не как с подругой или соученицей, а как с коллегой — почти всегда на рабочие темы: о выборе темы для следующего выпуска, сроках подготовки, реакции публики, то есть других школьников. Время от времени к их разговорам присоединялся и Леонид, по природе тихий и застенчивый, и хотя девочки были совсем не против включать его в различные обсуждения, он с трудом привыкал к их постоянному обществу. Постепенно, особенно в контексте совместной работы над некоторыми статьями, круг тем, которые могли обсуждать участники кружка, расширялся. Они начали обсуждать новости сами по себе, а не то, насколько будет актуально рассказать о них спустя две недели, делиться впечатлениями о прочитанных книгах и просмотренных фильмах и даже беззлобно сплетничать об учениках в их школе и некоторых других учебных заведениях, которые находились поблизости. Особенно часто разговоры Софии и Ники касались музыки — современной и популярной, в отличие от той, о которой приходилось рассуждать в стенгазете.

У обеих девочек дома были внушительные коллекции музыкальных пластинок и кассет — зарубежных и отечественных, сборников и альбомов, принадлежащих как им самим, так и их родителям. Также у каждой из них были проигрыватели для пластинок и магнитофоны. Соня с Никой быстро поняли, что одних обсуждений композиций и музыкальных коллективов им недостаточно — в первую очередь музыку надо было слушать. Обеим, однако, было строжайше запрещено приносить в школу музыкальную технику, причем и родителями, и географом, который формально продолжал числиться главным ответственным за участников кружка. Недолго думая, девочки решили слушать музыку дома у Ники, что было обусловлено сразу несколькими простыми причинами. Большую часть времени она была дома одна, даже по вечерам — ее мама вечно пропадала не то из-за работы, не то из-за других дел, когда Сонины родители в силу их профессии могли и вечером рано вернуться, и неожиданно заскочить по какому-нибудь делу и в середине дня, что особенно часто делал ее папа, не говоря уже о том, что периодически он днями напролет работал дома. Именно так однажды и случилось. Решив погулять после учебы, девочки зашли в квартиру Софии — она хотела выложить учебники, переодеться и взять камеру для выполнения домашнего задания, полученного в школе фотографии. Дело было пятиминутное, и Ника ждала ее в дверях, когда в квартиру неожиданно влетела запыхавшаяся Регина, для которой присутствие именно этой девочки в ее жилище в первые секунды показалось галлюцинацией, следствием усталости. Мать в итоге ничего не сказала Соне, но неловко было всем троим, и с тех пор Ника зареклась заходить даже в подъезд дома семьи Новак, хотя ей, как она часто признавалась, было интересно познакомиться и пообщаться с Константином — как и многим, его сборник сказок был знаком ей с детства.

В очередной раз, когда Ника позвала подругу в гости, с Софией случилось то, что она позднее считала озарением — поворотным днем в ее жизни, оказавшим влияние на нее саму и все ее будущее. Это был период весенних каникул, выпадавших на такую погоду, при которой было совершенно невообразимо находиться на улице. Сделав все домашние дела еще утром, Соня отпросилась на прогулку у матери. С кем конкретно она собирается гулять, она не рассказала, но по собранным к переносице бровям и поджатым губам Регины без особых сложностей можно было считать, что та и так все прекрасно поняла. Тем не менее, разрешение она все-таки получила — запирать ее дома не было никаких причин — и уже через полчаса девочка стучала в дверь Никиной квартиры: мало того, что дверной звонок был сломан, так еще и Ника открыла дверь минут через десять, когда София усилила удары настолько, что переживала, что ее прогонят соседи, и уже было засобиралась домой.

Ника встретила ее, потирая глаза, с остатками вчерашней прически, а точнее прядями, зафиксированными лаком в самых неожиданных направлениях, и такой растянутой и посеревшей футболке, которая в Сониной семье не могла бы считаться подходящей даже для мытья пола. Ника, приобняв подругу за плечи, впустила ее, пригласила на кухню и сделала две кружки чая, на редкость безвкусного и подозрительного на вид. Выбирать не приходилось — другие напитки и вообще продукты не слишком часто бывали в ее распоряжении, зато в изобилии было кое-что другое. Ника вышла из кухни и, вернувшись через полминуты, закурила сигарету от лежавших над плитой спичек. Эту привычку она приобрела еще до знакомства с Соней, при этом кроме нее никто не знал о том, что Ника курит. Она не позволяла себе это ни во время учебы, ни вообще на улице, зато дома могла дымить хоть целый день. Софии это не нравилось, но выяснять, когда и почему Ника начала курить, она считала совершенно излишним, приняв это как данность.

Кухня наполнялась дымом, девочки, попивая чай, делились последними новостями.

— Погоди пять минут. Я переоденусь и все тебе покажу.

С последнего учебного дня четверти прошла почти неделя. Дни напролет девочки гуляли по улице, забредая в незнакомые дворы и скверы. Все это время Ника рассказывала Соне о новой кассете с альбомом американской группы, которую неизвестно откуда притащила ее мама. Но прийти к Нике, чтобы послушать музыку они не могли — именно сейчас родительница, которую было крайне сложно застигнуть дома, в особенности днем, почти не выходила из квартиры. Из-за этого Нике не оставалось ничего иного, кроме как без устали рассказывать подруге о том, что она знала о группе и музыке, которую они исполняли.

София и сама знала о творчестве этой группы — читала о скандалах, в которые попадали ее участники, фурорах на их концертах. Впервые ей представилась возможность не просто узнать что-то о них, но проникнуть в феномен их славы напрямую — через песни. Ника, в свою очередь, без устали продолжала своим энтузиазмом подогревать Соню, так что ждать ей было уже невыносимо, но виду она не подавала. Ника, затушив бычок струей воды, убежала в другую часть квартиры, а Соня тихонько разглядывая кухню, допивала чай.

— Заходи! — Услышав долгожданное приглашение, девочка направилась в спальню подруги. Та уже привела себя в более-менее приличный вид и яростно тыкала в кнопки магнитофона. — Сейчас, перемотаю. Ты не представляешь, там уже первая песня тебя с ног собьет, обещаю! Остальные тоже хороши, но она…

Наконец, заиграл гитарный риф — основная тема композиции, повторявшаяся на протяжении всей песни. Зазвучали ударные, и сразу же, когда Ника резко прибавилась громкость, заревели и остальные инструменты. Музыка была ритмичной, яркой, расчетливо-неаккуратной. Голос солиста ревел, иногда срываясь на крик. Ника в это время уже вовсю прыгала по комнате, полностью погрузившись в музыку. Ее прическа, только что более-менее приведенные в порядок, приобрела примерно такой же вид, что и десять минут назад. София в это время сидела на углу Никиной кровати и вслушивалась в песню. Тогда она еще не понимала, что перед ней распахнулась дверь в новый мир, хотя чувствовала, что музыка затягивает ее дальше и дальше в неведомый доселе водоворот. Соня вскочила было, чтобы посмотреть название песни — она тут же захотела во что бы то ни стало заполучить себе если не весь альбом, то хотя бы одну ее. Только она протянула руку к блестящей сине-голубой кассете, Ника, крича что-то нечленораздельное, схватила ее за запястье и затянула в свой бешенный танец, видом и степенью воздействия напоминавший что-то первобытное. Теперь они уже вдвоем крутились, прыгали, смеялись и визжали, забыв о том, что у них есть соседи, дела, родители и жизнь вообще. Как только голос солиста стал затихать, Ника, не дав себе передохнуть, снова перемотала кассету на начало — веселье продолжилось. После второго прослушивания, вконец обессилевшие и запыхавшиеся, девочки упали на кровать.

За день они трижды прослушали альбом от начала и до конца. Вместе они обсуждали достоинства разных композиций, старались, подражая настоящим музыкальным критикам, отмечать особенности стиля, искали цитаты, что давалось им отнюдь не легко. Отдыхали они только в те моменты, когда Нике в очередной раз хотелось курить, для чего они шли на кухню, и русло беседы сразу менялось на более повседневное.

Ника нашла пустую кассету, на которую записала те треки, которые особенно понравились Софии. Та, посмотрев в окно, заметила, что незаметно наступил вечер — хотя с каждым днем становились короче, и на улице было еще светло, она знала, что ее уже ждут дома. В последний раз девочки направились на кухню, где Ника снова заварила чай. Сама Соня не ела ничего с завтрака и недоумевала, глядя на Нику — за целый день та даже холодильник не открыла. Ощущая небольшой дискомфорт в области живота и оглядываясь вокруг, в голову ей пришла странная неожиданная идея:

— Дай-ка мне тоже, — попросила она, протянув руку к красному огоньку сигареты.

Ника заколебалась. Сама она начала курить примерно в том же возрасте, в котором была ее подруга, но впервые ощутила некую ответственность — не только за Соню, но и вообще, а потому, не зная, как ей отреагировать, неуверенно ответила:

— Это тебе зачем? Ладно я, мне уже не привыкать, но ты? Если попробуешь, вдруг не остановишься?

— И что? — Пожала плечами Соня, понимая неожиданность своей просьбы и прекрасно зная об эффекте сигарет, о вреде которых ей рассказывали и дома, и в школе. — У меня папа вон курит, и ничего.

Поколебавшись еще пару секунд, Ника все же пришла к выводу, что учить кого-то, а особенно Соню, жизни, ей не к лицу. Она протянула оставшуюся часть сигареты подруге и стала наблюдать за ее реакцией.

София коснулась губами теплого и слегка влажного фильтра. Она не особенно хорошо представляла, что могла бы от этого ожидать, но смело вдохнула дым. Во рту стало горько, горло обожгло. Она не закашлялась, как всегда себе представляла, но у нее так закружилась голова, что она едва удержалась на стуле, на котором сидела. Соня убрала сигарету от лица и начала следить за постепенно тающей бумагой и дымом, выходящем из сизого зажженного ее края, поддаваясь его гипнотическому влиянию.

— Смотрю, тебя немного пришибло? — Ухмыльнувшись, спросила Ника, зажигая для себя новую сигарету. — Что скажешь?

Отвечать Соне не хотелось. Головокружение постепенно ослабевало, зато руки и ноги стали ватными. На секунду ей пришла в голову мысль о том, что она бы вечно вот так сидела на этой кухне, после целого дня прослушивания музыки, которая ее никак не отпускала. Отвечать на вопросы не хотелось, но игнорировать подругу она тоже не могла.

— Ничего, все нормально.

Ника не усердствовала с расспросами, продолжая наблюдать.

Накрывшее Соню тяжелое одеяло, принесенное никотином, постепенно таяло. Не успев сбросить пепел, остатки которого теперь криво свисали с желто-оранжевого бычка, она сделала над собой усилие, схватилась за край стола, поднялась и направилась к раковине, чтобы, по примеру Ники, затушить сигарету. Ее уже почти отпустило от первой и пока последней затяжки, и она, не дожидаясь Нику, пошла собираться домой.

Вскоре подруги попрощались, договорившись встретиться снова как можно скорее, хоть завтра, и София неторопливо направилась домой. Раскидывая остатки снега и поскальзываясь на краях луж, она раздумывала, что бы сделать, чтобы родители не почувствовали запах табака, иначе ей не избежать неприятного разговора. Мама и так с подозрениями расспрашивала об их с Никой общении вне школы, так что усугублять ее неприязнь Соне совсем не хотелось.

Дойдя, наконец, до квартиры — к этому времени на улице уже сгустились ранние весенние сумерки — София как могла тихо открыла дверь. Свет в прихожей горел, что было довольно удачно, потому что она не привлечет внимания тем, что зажжет его, а в гостиной работал телевизор. Девочка бесшумно разделась и направилась в ванную, решив не только помыть руки, но и хорошенько почистить зубы. Когда она закончила и вышла, в коридоре ее уже ждала мама. Сложенные на груди руки не предвещали ничего хорошего.

— Ты чего прокралась, не поздоровавшись? — Спросила она, уже зная ответ на свой вопрос.

Соню тут же бросило в холодный пот. Время от времени мама и раньше ловила ее на мелких проступках, ругала и даже наказывала, но по сравнению с тем, что было сегодня, любая из более ранних ситуаций была не стоящей внимания мелочью. В попытке проглотить подступивший к горлу ком, который все еще был наполнен никотиновой тяжестью, она сиплым голосом ответила:

— Да я здоровалась, но тихо… — Сиплый голос девочки мог бы указывать на то, что она совала голос, или что после долгой прогулки у нее заболело горло, и при новых вопросах она могла бы отговориться именно этим. Не успев проговорить что-то из этих оправданий, Соня была настигнута новы вопросом, заданным с куда более серьезной и даже злой интонацией.