Развод: Я больше не Твоя «мамочка»

Глава 9 (Савелий)

от лица Савелия

Темнота была моим единственным союзником, пока в неё беспардонно не вломился Лёня. Я лежал, уставившись в потолок, где в свете узкой щели между шторами танцевали пылинки. Моё тело напоминало старый, разбитый вдребезги механизм, который кто-то неумело попытался собрать обратно, оставив лишние детали и забыв смазать шестерни.

Спина ощущалась как раскаленная арматура, вбитая в таз и доходящая до самого основания черепа. Фантомные боли — злая шутка мозга: ноги вроде бы есть, но их нет. Они лежали на простыне двумя чужими, тяжелыми бревнами, которые я не мог даже пошевелить. Два года. Семьсот тридцать дней в этой берлоге, пропахшей застоявшимся мужским потом, спиртом и безнадегой.

Я ненавидел этот дом. Ненавидел эти дубовые панели, эти нераспечатанные книги на полках, которые Леонид подсовывал мне, надеясь отвлечь от мыслей о суициде. Но больше всего я ненавидел стервятников в белых халатах.

Они приходили один за другим. «Святоши» с влажными глазами, которые сюсюкали со мной, будто я трехлетний дебил, а не полковник МЧС, вытаскивавший людей из таких дыр, которые им и в кошмарах не снились. «Фифы», которые брезгливо морщили носы при виде моей инвалидной коляски в углу. Плакальщицы, которые ломались на втором сеансе, когда я начинал орать.

Снаружи, за толстыми стенами, зашуршал гравий. Тяжелый «Крузак» Лёни. Я прикрыл глаза, чувствуя, как внутри закипает привычная, желчная ярость. Опять. Очередная жертва на заклание.

— Савелий, ты спишь? — Лёня вошел без стука, зная, что я всё равно не встану, чтобы запереть дверь.

— Сдох, — буркнул я, не оборачиваясь. — Закапывай.

— Шуточки у тебя всё те же, — Лёня вздохнул, и я услышал, как он ставит сумку на пол. — Я привез специалиста. Вера Николаевна. Лучшая в своем деле, я проверял.

— Лёня, я тебе уже говорил: отправь её обратно, пока я не начал швыряться вазами. У меня нет настроения слушать очередные сказки про «волю к жизни». Забери это недоразумение и катитесь к черту.

Я наконец соизволил повернуться на бок, превозмогая вспышку боли, от которой перед глазами поплыли красные пятна. В дверях стоял Лёня, а за его плечом маячила фигура.

Я ожидал чего угодно, но не этого.

Женщина в длинном, поношенном пальто. Половина лица скрыта тяжелым винным шарфом, замотанным до самых глаз. Глаза... Я замер. В них не было страха. Не было того подобострастного желания угодить богатому калеке. Там была выжженная земля. Такая пустота и усталость, что мне на секунду стало не по себе. Она выглядела так, будто сама только что выбралась из-под завала, причем выбралась в одиночку, зубами прогрызая путь к свету.

Она не шелохнулась под моим взглядом. Просто стояла, глядя на меня как на сложный, но подлежащий ремонту объект.

— Проваливай, — рыкнул я, стараясь вложить в голос всю ту мощь, что когда-то заставляла подчиненных замирать по стойке «смирно». — Ты меня слышала? Леонид тебя на помойке нашел? Ты сама еле на ногах стоишь, ты меня уронишь и рассыплешься в пыль. Уходи, пока я добрый.

Она ничего не ответила. Вообще ничего. Леонид неловко кашлянул:

— Савелий Петрович, Вера Николаевна… она немного не в форме сегодня, но руки…

— Руки мне её не нужны! Мне покой нужен! Вон!

И тут произошло то, чего я никак не ожидал. Женщина медленно, методично начала расстегивать пуговицы своего пальто. Она делала это так, будто я был пустым местом, радиопомехой в углу комнаты. Пальто отправилось на спинку стула. Под ним оказался белый халат — такой накрахмаленный и чистый, что он почти светился в моем сумрачном логове. От него пахло морозом и чем-то медицинским, резким.

Она подошла к раковине в углу комнаты.

Зашумела вода. Ледяная, я знал, что она течет долго, пока не прогреется, но она не ждала. Она мыла руки. Долго. Тщательно. Я слышал, как мыло вспенивается под её пальцами, как она трет щеткой под ногтями. Этот звук — ритмичный, спокойный — начал меня бесить больше, чем её молчание.

— Эй! Ты оглохла? Или у тебя с головой не в порядке? — я попытался приподняться на локтях, но спина отозвалась таким ударом тока, что я рухнул обратно, глухо выругавшись.

Она выключила кран. Вытерла руки одноразовым полотенцем, аккуратно скомкала его и бросила точно в корзину. Только после этого она повернулась ко мне. Поправила шарф на лице — я заметил, что её левая щека под ним неестественно выпирает. Опухла? Флюс?

Она подошла к кровати. Ближе, чем позволяли приличия. Ближе, чем кто-либо осмеливался подходить к моему гневу. От неё пахло обезболивающими — этот запах я узнал бы из тысячи. Она сама сидела на химии.

— На живот, — сказала она.

Её голос был тихим, но в нем прозвучала такая сталь, что я на мгновение опешил. Это был не голос медсестры. Так отдают приказы на передовой, когда секунда промедления означает смерть.

— Что ты сказала? — я прищурился. — Ты мне приказывать вздумала в моем собственном доме?

— На. Живот. Живо, — повторила она, глядя мне прямо в зрачки. — У меня нет времени на ваши истерики, Савелий Петрович. У меня кредит, ипотека и очень болит зуб. Мне нужны ваши деньги, а вам нужно начать чувствовать свои ноги. Если вы сейчас же не перевернетесь, я решу, что полковник МЧС — это просто красивая сказка для газет, а передо мной сидит трусливый старик, который сдался при первом же заносе.

Лёня в углу, кажется, перестал дышать. Я почувствовал, как кровь приливает к лицу. Какая наглая... какая запредельная наглость!

— Ты… — я задохнулся от возмущения. — Да ты хоть знаешь…

— Я знаю, что у вас спастика в поясничном отделе и атрофия мышц начинается, — перебила она, подходя еще на шаг. — И я знаю, что если я сейчас не начну работать, вы до конца жизни будете изучать узоры на этом потолке. Ложитесь. Это не просьба.

Она положила руку мне на плечо. Её ладонь была прохладной, сухой и неожиданно тяжелой. В этом прикосновении не было ни капли той липкой нежности, от которой меня тошнило. Это была рука мастера, который берет в руки инструмент.

Я хотел стряхнуть её руку. Хотел наорать так, чтобы стекла задрожали. Но вместо этого я… подчинился. Словно её воля была плотнее и жестче моей. Я медленно, со стоном, который не смог сдержать, перевалился на живот. Уткнулся лицом в прорезь кушетки, чувствуя себя униженным и одновременно заинтригованным.

— Халат снимите, — бросила она Леониду, и я услышал, как друг суетливо помогает ей подготовить стол.

Я лежал, чувствуя, как кожа на спине стягивается от прохладного воздуха. А потом… потом я почувствовал тальк. Тонкое, сухое облако осело на лопатки.

Она не стала прощупывать почву. Она не стала спрашивать «не больно ли вам?».

Первое же движение её рук заставило меня вцепиться пальцами в края кушетки так, что затрещала кожаная обивка. Она не гладила. Она вонзилась пальцами в мышцы у основания шеи, там, где у меня всегда был каменный узел.

— Твою мать! — прохрипел я в кушетку. — Полегче!

— Молчите, Савелий Петрович, — её голос был спокойным, почти безжизненным. — Дышите. Глубоко. На выдохе отпускайте зажим. Я не буду с вами церемониться. Вам платили за то, чтобы вас жалели, а я пришла вас лечить.

Её большие пальцы начали медленно, с хрустом, проникать под лопатки. Боль была острой, ослепительной, но в ней была какая-то странная, пугающая логика. Она находила именно те точки, о которых я сам забыл, те зоны, которые я добровольно отдал на растерзание онемению.

Я чувствовал её дыхание над собой. Оно было ровным, несмотря на то, что она явно прилагала огромные физические усилия. Она работала всем телом, я чувствовал её вес, когда она наваливалась, проходясь основанием ладони вдоль моего позвоночника.

— Вы злитесь, — сказала она вдруг. Это не был вопрос. — Это хорошо. Злость — это энергия. Лучше быть злым и живым, чем тихим и овощем.

— Ты… ты специально это делаешь? — я пытался говорить, но зубы выбивали чечетку.

— Специально. У вас застой не только в лимфе, Савелий Петрович. У вас застой в душе. Вы заперли себя в этой темноте и ждете, пока вас придут и спасут. А спасать вас никто не будет. Только вы сами. Через боль.

Её руки спустились ниже, к пояснице. К зоне моей личной катастрофы. К месту, где мир для меня закончился два года назад.

Я напрягся, ожидая привычного прострела, от которого темнеет в глазах. Но её движения изменились. Она начала работать короткими, вибрирующими толчками.

— Расслабьтесь, — приказала она. — Я чувствую, как вы сопротивляетесь. Вы боитесь боли? Полковник?

— Я ничего не боюсь, — прорычал я, хотя пот уже градом катился по моему лицу, заливая глаза.

— Врете. Вы боитесь, что однажды почувствуете импульс. Боитесь, что надежда вернется, потому что надежда — это больно. Проще лежать камнем.

Она нажала на точку у крестца. Я вскрикнул. Не от боли — от странного, давно забытого ощущения тепла, которое вдруг, тонкой иголкой, кольнуло где-то в глубине бедра. Или мне показалось?

Я хотел повернуться и посмотреть ей в глаза, но её руки пригвоздили меня к месту.

— Лежать, — холодно повторила она. — Мы только начали.

Я лежал, вдыхая запах талька и её горьковатых духов, которые теперь смешивались с запахом моего собственного пота. Моя ярость куда-то испарилась. Осталось только странное оцепенение и ожидание следующего движения этих невероятных, сильных рук.

Она работала час. Целый час тишины, нарушаемой только скрипом кушетки и моими судорожными вздохами. Когда она закончила, я чувствовал себя так, будто по мне проехал тот самый грузовик, который раздавил мою жизнь. Но… спина больше не была раскаленной арматурой. Она гудела. Тяжело, мощно, как прогретый двигатель.

Я услышал, как она отходит к раковине. Опять шум воды. Опять этот ритуал очищения.

Я медленно повернулся на бок. Сил не было даже на то, чтобы натянуть простыню.

Она уже надела пальто. Снова замотала лицо этим своим шарфом. Она выглядела изможденной. В тусклом свете лампы я увидел, что её руки слегка дрожат.

— До завтра, Савелий Петрович, — сказала она Леониду, игнорируя меня. — В то же время. И пусть проветрит комнату. Здесь пахнет смертью, а мне нужен кислород для работы.

Она вышла из комнаты, не оглянувшись. Легкая, быстрая походка, прямая спина.

Лёня подошел ко мне, заглядывая в лицо.

— Ну что? Выгнать? Она… она перегнула палку, да? Я найду другую…

Я молчал, прислушиваясь к странному гулу в своем теле. Впервые за два года я не хотел свернуться в клубок и выть.

— Оставь её, — хрипло сказал я. — Она… она не человек. Она ведьма.

— Савелий, ты серьезно?

— Оставь её, Лёня. И… принеси мне воды. И открой это чертово окно.

Я откинулся на подушку. Спина горела «сладкой болью». Я закрыл глаза и, к своему глубочайшему удивлению, почувствовал, как проваливаюсь в глубокий, черный сон без сновидений. Сон, которого у меня не было с той самой аварии.

Последнее, что я запомнил — это ощущение тепла в том месте, где её пальцы впивались в мой позвоночник. И мысль: кто же ты такая, Смерть в белом халате, и почему после твоих рук мне впервые захотелось не сдохнуть, а просто… дышать?

Глава 10

Второй день в доме Савелия Барсукова начался для меня не с надежды, а с тяжелого запаха левомеколя и желания провалиться сквозь землю. Отек на щеке за ночь стал плотным, как созревшее яблоко, и теперь малейшее движение губ отзывалось в голове дребезжащим звоном. Я стояла перед зеркалом в прихожей, туго заматывая лицо медицинской маской. Она скрывала мой позор, превращая меня в безликое подобие медсестры из операционной. Так было даже лучше. Меньше Веры — больше функции.

Леонид ждал меня у входа, прислонившись к капоту своего внедорожника. Он не спрашивал, как я спала. Он просто молча кивнул на мою сумку и открыл дверь. Мы ехали по заснеженной трассе в полном молчании. Городские кварталы сменялись серыми перелесками, и я ловила себя на мысли, что этот загородный дом Савелия становится для меня чем-то вроде убежища. Там, в городе, остался Жора, пустая квартира и счета, которые некому оплачивать. Здесь была только работа. Чистая, понятная, физическая боль, которую я умела укрощать.

Дом встретил нас открытым окном в спальне хозяина. Холодный воздух вымел из комнат запах безнадеги, заменив его ароматом замерзшей хвои. Савелий лежал на кушетке, укрытый по пояс простыней. Он не обернулся, когда я вошла.

— Пришла всё-таки, — прохрипел он в подушку. — Я думал, Леонид тебя вчера в сугробе высадил, чтобы не мучилась. Что за маска, Николаевна? Решила, что я слишком страшен, чтобы на меня смотреть без защиты?

Я не ответила. Достала из сумки флакон с маслом, поставила его на столик с сухим стуком. Прошла к раковине. Звук воды — ледяной, обжигающей — стал моим внутренним метрономом. Я мыла руки долго, до красноты, вычищая каждую пору. В голове пульсировало: «Кредит — двенадцать. Коммуналка — пять. Имплант — пятьдесят». Эта арифметика была моим личным наркозом.

— Вы зря тратите воздух на разговоры, Савелий Петрович, — сказала я, голос под маской звучал глухо, как из бочки. — Вам он понадобится, чтобы дышать. Глубоко и ровно.

Я подошла к нему. Он напрягся. Я видела, как по его спине — широкой, когда-то могучей, а теперь обтянутой бледной, не знавшей солнца кожей — пробежала судорога. Он ждал удара. Он привык, что прикосновение — это либо жалость, либо медицинская пытка.

Я налила на ладони немного масла. Растерла его, согревая. Мои руки — это всё, что у меня осталось. Жора забрал деньги, забрал веру, но он не смог забрать мои пальцы. Они помнили анатомию лучше, чем я помнила собственную жизнь.

Я положила ладони ему на лопатки. Савелий дернулся, глухо выругавшись. Его спина под моими руками была похожа на застывший бетонный монолит.

— Расслабьтесь, — скомандовала я, надавливая основанием ладони на трапециевидную мышцу. — Я не собираюсь вас гладить. Мы не в спа-салоне.

Я начала «читать» его. Это был мой дар, моя проклятая профессиональная деформация. Для обычного человека это была просто спина. Для меня — карта катастрофы.

Вот здесь, слева под лопаткой — старый, рваный шрам. Не от аварии. Осколочное? Или нож? Ткань там была плотной, неподатливой, она тянула за собой всё плечо. Савелий здесь прятал свою старую боль, ту, что случилась задолго до инвалидного кресла. Я задержала там пальцы, чувствуя, как мышца пульсирует под кожей, пытаясь вытолкнуть моё вмешательство.

— Откуда это у вас? — спросила я, начиная круговые движения.

— Не твоё дело, — огрызнулся он, но я почувствовала, как он чуть притих.

Я спустилась ниже. Вдоль позвоночника мышцы были забиты так, что напоминали туго натянутые тросы. Это был «панцирь». Савелий жил в постоянном ожидании удара. Его тело не верило в покой. Оно готовилось к войне каждую секунду, даже когда он спал.

Я начала работать жестко. Боль в моей десне прострелила в ухо, и я вложила эту вспышку в движение локтя, проникая в самую глубину мышечного зажима. Савелий взвыл, вцепившись пальцами в край кушетки.

— Ты… ты что творишь, ведьма?! — прохрипел он. — Спину сломаешь!

— Она и так сломана, Савелий Петрович, — я не сбавляла темп. — Но не там, где вы думаете. Она сломана вашим страхом. Вы так боитесь почувствовать слабость, что превратили себя в статую. Дышите! На выдохе — отпускайте!

Я работала всем телом. Каждый нажим — это был мой ответ Жоре. Это был мой ответ на его «ты забабилась». Мои руки были сильными. Мои руки были нужными. В этот момент я не была «брошенкой» с флюсом. Я была силой, которая взламывает чужую оборону.

Савелий метался под моими ладонями, он ругался, обещал уволить меня, проклинал Леонида. А потом… потом он затих.

Я нашла триггерную точку у самого крестца. Место, где нервные окончания кричали о помощи. Я нажала. Сильно. До предела. Савелий издал звук, который не был похож на крик. Это был долгий, протяжный выдох — так выходит воздух из пробитого колеса. Его тело вдруг обмякло. Панцирь дал трещину.

— Вот так… — прошептала я, чувствуя, как его кожа становится горячей, как кровь, наконец-то пробившаяся сквозь зажимы, начинает согревать ткани. — Вот теперь мы работаем.

Я перешла к похлопываниям, к вибрации. Это был диалог. Мои пальцы спрашивали: «Ты здесь? Ты чувствуешь?», а его тело отвечало едва заметным подрагиванием мышц. Это была сладкая боль — та самая, которую пациенты поликлиники называли «спасительной».

Савелий больше не хамил. Он лежал, уткнувшись лицом в прорезь кушетки, и я слышала его тяжелое, но уже ритмичное дыхание. В комнате стало жарко. Мой халат прилип к спине, маска мешала дышать, но я не могла остановиться. В этом процессе было что-то первобытное. Я лечила его, а он, сам того не зная, лечил меня. Его неподвижность заставляла меня чувствовать себя живой.

Когда я закончила, накрыв его спину теплым фланелевым полотенцем, в комнате повисла тишина, какой не бывает в городских квартирах. Это была тишина после боя.

Я отошла к раковине. Руки дрожали. Пальцы сводило судорогой — отвыкли от такой нагрузки. Я снова включила холодную воду, подставив под неё запястья. Боль в десне вернулась, напомнив, что магия закончилась и я снова Вера с тремя тысячами на счету.

Я обернулась. Савелий лежал неподвижно. Его глаза были прикрыты, ресницы чуть подрагивали. Гнев, который обычно искажал его лицо, разгладился. Сейчас он не выглядел «чудовищем». Просто усталый, израненный мужчина.

Я начала собирать вещи. Тщательно протерла флаконы, сложила полотенца. Старалась не шуметь. Леонид заглянул в дверь, вопросительно поднял брови. Я кивнула: всё в порядке.

Савелий вдруг шевельнулся. Он не открыл глаз, но его голос — теперь тихий, лишенный прежней ярости — заставил меня замереть.

— Ты где так… научилась, Николаевна? — пробормотал он. — У тебя руки… не человеческие. Ведьма. Точно ведьма…

В этом слове не было оскорбления. Это было признание. Почти капитуляция.

— Спите, Савелий Петрович, — сказала я, поправляя маску. — Ведьмам тоже нужно отдыхать.

Я вышла из комнаты, прикрыв дверь. Леонид ждал меня в коридоре.

— Он уснул? — шепотом спросил он, глядя на меня с нескрываемым изумлением. — Он не спал без таблеток полгода, Вера.

— Уснул, — я стянула маску, чувствуя, как холодный воздух касается моей пылающей щеки. — Его тело просто устало воевать с самим собой. Завтра в это же время.

Я шла к машине по заснеженной дорожке. Снег скрипел под сапогами, и этот звук казался мне самой прекрасной музыкой. Впервые за долгое время я не думала о Жоре. Я не думала о том, что он сейчас делает с Мариной.

В моей голове стоял образ огромной, израненной спины и ощущение того, как под моими пальцами оживает чужая жизнь.

«Ведьма», — повторила я про себя, садясь в машину.

И знаете что? Мне это определение нравилось гораздо больше, чем «мамочка».

Машина тронулась, увозя меня обратно в мой серый, неустроенный мир. Но теперь у меня в кармане была визитка Леонида и обещание гонорара. А в душе — крошечное, почти незаметное чувство превосходства.

Жора думал, что я ни на что не годна без его «опеки». Савелий думал, что он безнадежен. Они оба ошибались.

Я смотрела в окно на темнеющий лес и чувствовала, как внутри меня, под слоем усталости и боли, начинает прорастать что-то твердое и острое. Как кость, которая срастается после перелома. Она всегда становится крепче в месте разлома.

Я еще не знала, что ждет меня завтра. Но я точно знала одно: засыпать сегодня я буду не под звуки чужого предательства, а под воспоминание о том, как затих под моими руками человек, которого все считали невозможным.

Мы оба были сломлены. Но, кажется, мы начали медленно, наощупь, собирать друг друга по кусочкам. И в этой анатомии боли рождалось что-то, для чего у меня пока не было названия. Но оно определенно стоило того, чтобы проснуться завтра утром.

Глава 11 (Жора)

от лица Жоры

Изжога — это не просто жжение за грудиной. Это напоминание о том, что твоё тело иногда подло голосует против твоих желаний. Вчерашние устрицы, которые я глотал в «Версале», стараясь не морщиться, сегодня решили отомстить. Внутри словно плеснули кислоты, и каждый вдох отдавался кислым привкусом на корне языка.

Я открыл глаза и пару минут просто смотрел в потолок квартиры Марины. Здесь всё было не так, как у Веры. У Веры потолок был идеально белым, вылизанным, с тяжелой люстрой под хрусталь. У Марины на люстре висел чей-то кружевной лифчик, а по углам сиротливо жались серые хлопья пыли. На журнальном столике — гора пустых коробок из-под пиццы и батарея пустых флаконов из-под лака для волос. Хаос. Но это был молодой хаос. Заряженный энергией, а не хлоркой.

Марина еще спала, зарывшись носом в подушку. Без макияжа она выглядела совсем девчонкой, и от этого во мне поднималась волна сладостного, идиотского восторга. Моя. Взял ведь. Вырвал.

Я осторожно поднялся, стараясь не разбудить её скрипом дивана, и побрел в ванную. Взглянул на себя в зеркало и… замер. Освещение здесь было безжалостным — люминесцентная лампа над раковиной высвечивала каждую морщинку, каждый мешок под глазами. Седина на висках в этом свете казалась не благородным серебром, а какой-то пыльной плесенью.