- -
- 100%
- +
— Жорж, ты там утонул? — голос Марины из комнаты прозвучал заспанно и капризно.
Я вышел, вытирая лицо полотенцем, которое пахло чем угодно, только не свежестью.
— Проснулась, детка?
Марина села на кровати, потягиваясь так, что я снова забыл про изжогу. Но её взгляд, скользнувший по мне, был странным. Критическим. Она прищурилась, рассматривая мой домашний прикид — старую футболку, которую я втихаря прихватил из дома, и семейные трусы.
— Слушай, Жорж… — она поправила бретельку сорочки. — Ты у меня, конечно, мужчина солидный. Такой… фундаментальный. Но тебе не кажется, что ты выглядишь немного… скучно? Как мой дядя из Сызрани, когда он на дачу собирается.
Слово «скучно» хлестнуло меня по лицу сильнее, чем Верин чек из ювелирного.
— Дядя? — я натянуто улыбнулся, втягивая живот. — Ну, это я просто еще не умылся.
— Да нет, я про стиль. Эти твои брюки со стрелками, куртка эта… охранника. Жорж, мы же идем сегодня вечером в клуб к моим друзьям. Ты там будешь смотреться как инспектор ГИБДД под прикрытием. Тебе надо… ну, встряхнуться. Быть на одной волне со мной. Понимаешь?
Я понимал. Понимал, что моё «оливковое» будущее в опасности, если я не превращусь из Жоры в Жоржа окончательно.
— Сделаем, — коротко бросил я. — Устроим перезагрузку.
***
Торговый центр встретил меня оглушительным басом, бьющим из динамиков под потолком. Кажется, это называлось «хаус», но для меня это звучало так, будто кто-то методично бьет кувалдой по пустой бочке. Я зашел в отдел с названием, которое не смог выговорить. Внутри пахло чем-то едким, духами с запахом конопли и потных кед.
Консультант — парень лет двадцати с дыркой в ухе размером с монету — окинул меня взглядом.
— Добрый день. Вам что-то конкретное? — в его голосе сквозило вежливое «что дед забыл в этом магазине?».
— Мне нужно… — я сглотнул, — что-то современное. Чтобы подходило под определение «но лимитс».
Парень понимающе ухмыльнулся и повел меня к стеллажам.
— Тогда вам нужны скинни. Деним с высокой эластичностью. И лонгслив с принтом. Сейчас в тренде гранж и нео-неон.
Я кивал, делая вид, что в теме. В итоге в мои руки попали джинсы, которые на вид подошли бы двенадцатилетней девочке, и черная футболка с огромным неоновым черепом, у которого вместо глаз светились молнии.
В примерочной началась настоящая борьба за выживание.
Натянуть «скинни» оказалось задачей более сложной, чем заменить колесо у автобуса в мороз. Ткань впивалась в икры, трещала на бедрах, а когда я попытался застегнуть пуговицу, я понял, что дышать в этой одежде — непозволительная роскошь. Я втянул живот до хруста в позвоночнике, зажмурился и совершил финальный рывок. Молния взвизгнула, но выдержала.
Я посмотрел на себя. Ноги стали похожи на две тонкие палки, живот выпятился над поясом тугим комом, а футболка с черепом натянулась так, что молнии в его глазах стали кривыми.
— Ну как? — крикнул консультант из-за шторки.
Я открыл шторку. Парень на секунду замер, его кадык дернулся.
— Э-э… смело. Очень концептуально. Подчеркивает… фигуру.
— Беру, — отрезал я. Боль в паху была невыносимой, но отражение в зеркале убеждало меня: я — другой. Я — часть этой яркой, шумной жизни.
***
Но этого было мало. Волосы. Седина выдавала меня с потрохами.
По дороге домой я зашел в подземный переход — там, между киоском с шаурмой и отделом «Всё для рыбалки», торговали косметикой. Женщина в пуховике, с лицом цвета несвежей колбасы, предложила мне коробку с надписью «Темный шоколад. Экстра-стойкость».
— Мужчина, берите, — заговорщицки шептала она. — Седину закрашивает намертво. Будете как актер из турецкого сериала.
Дома, пока Марина ушла к подруге «делать ногти», я устроил в ванной химическую лабораторию.
Запах аммиака выедал глаза. Я густо мазал виски пальцами, стараясь не попадать на уши, но в итоге извозил всё — лоб, шею и край раковины. Вспоминал Веру. Она всегда ворчала, когда я пользовался её шампунем. «Жора, это для окрашенных волос, тебе не надо».
«Вот теперь надо, Вера! — злорадно думал я, накрывая голову полиэтиленовым пакетом. — Посмотришь на меня и локти кусать будешь. Такого мужика упустила».
Через сорок минут я смыл липкую жижу. Смывал долго, пока вода не перестала идти коричневой. Вытерся полотенцем (черт, оно теперь тоже в пятнах, ну да ладно) и взглянул в зеркало.
Сначала я решил, что у меня галлюцинации от изжоги.
Волосы на висках приобрели странный, ядовитый оттенок. Это не был шоколад. Это был цвет ржавого ведра, которое пролежало в болоте лет пять. Ярко-рыжий, почти неоновый отблеск на фоне темной макушки выглядел так, будто я приклеил куски меха лисы к голове. А по краю лба шла четкая, несмываемая бурая полоса.
Я потер лоб мылом. Потом порошком. Потом, отчаявшись, одеколоном. Кожа покраснела, начала гореть, но «печать Казановы» сидела крепко.
— Ничего, — прошептал я себе, втягивая живот в тесных джинсах, от которых уже начали неметь ступни. — В клубе темно. Там никто не заметит оттенка. Главное — общая картина.
Я надел футболку с черепом. Череп теперь двусмысленно подмигивал мне из зеркала. Я побрызгался остатками того самого пудрового одеколона, который так бесил Веру, и расправил плечи.
В зеркале стоял лев. Стареющий, потрепанный, с рыжей гривой и передавленным животом, но лев! Я чувствовал, как внутри меня рокочет энергия. Я сбросил десять лет. Пятнадцать!
Я вышел из подъезда, стараясь шагать широко и пружинисто. Но в «скинни» это было невозможно — я передвигался мелкими, семенящими шажками, похожий на пингвина с радикулитом. Ноябрьский воздух мгновенно пробрал до костей через тонкую ткань футболки, но я не обращал внимания.
На скамейке у соседнего подъезда сидели подростки — трое парней в безразмерных худи и девчонка с зелеными волосами. Когда я проходил мимо, они замолчали.
Я поймал на себе их взгляды. Девчонка прикрыла рот ладонью, а один из парней вдруг громко фыркнул, подавившись колой.
— Эй, смотрите, — шепнул он так, что я прекрасно услышал. — Рональд Макдональд на массе!
Взрыв хохота за моей спиной был таким громким, что в окнах первого этажа дрогнули стекла.
Я не обернулся. Я только выше поднял подбородок, чувствуя, как рыжая краска на висках горит под лучами холодного солнца.
«Завидуют, — подумал я, ощущая, как пуговица джинсов предательски впивается в пупок. — Молодежь всегда завидует породе. Видят, что идет мужик со стилем, при деньгах, свободный. У них-то еще всё впереди, а я уже на вершине».
Я шел к остановке, представляя, как Марина увидит меня сегодня вечером. Она поймет, что я — пластилин. Что я готов меняться ради неё. А Вера… Вера пусть и дальше лечит своих стариков. Моё время пришло.
Я сел в подошедший автобус. Свой, знакомый маршрут. Водитель — Колька Смирнов — мельком взглянул на меня в зеркало заднего вида, и я увидел, как у него отвисла челюсть.
— Жора? — выдохнул он в микрофон, забыв его выключить. — Ты че, в цирк устроился?
— На себя посмотри, Смирнов, — буркнул я, пробираясь вглубь салона. — Жизнь мимо тебя проходит в твоей робе. А я… я теперь в другом измерении.
Я сел на заднее сиденье, чувствуя, как джинсы беспощадно сдавливают бедра. Было больно, было неудобно, изжога подкатывала к горлу, а голова чесалась от краски. Но я улыбался.
Я был молод. Я был чертовски молод. И вся эта ноябрьская серость за окном была лишь декорацией к моему великому триумфу.
Череп на футболке молчаливо со мной соглашался. А то, что его глаза-молнии перекосило на моем животе — так это просто такой дизайн. Современный. «Гранж», как сказал тот парень с дыркой в ухе.
Я ехал навстречу Марине, навстречу ночи, навстречу своей новой весне, которая упорно не хотела наступать, но я заставлю её. Чего бы мне это ни стоило. Даже если придется перестать дышать в этих джинсах окончательно.
Глава 12
Тяжесть взрослого мужчины, лишенного возможности управлять собственным телом, — это не просто вес костей и мышц. Это инертная, тягучая масса, которая сопротивляется любому движению. Когда я помогала Савелию перевернуться на кушетке, я чувствовала, как под моими пальцами перекатывается его глухая ярость. Он ненавидел эти секунды. Ненавидел то, как мои руки перехватывают его бедра, как я подставляю колено для упора, как его достоинство рассыпается в пыль под моими короткими медицинскими командами.
— Хватит меня ворочать, как тушу на прилавке, Николаевна, — прохрипел он, когда я, наконец, уложила его на спину.
Его лицо было всего в десяти сантиметрах от моего. Я видела каждую пору, каждую глубокую морщину у крыльев носа и застарелую щетину, которую он, кажется, принципиально не сбривал до конца. Савелий Петрович Барсуков сегодня был в ударе. Точнее, он мечтал нанести этот удар по мне — словесно, чтобы хоть как-то компенсировать свою физическую немощь.
Я поправила медицинскую маску, которая уже начала натирать за ушами. Отек на щеке под ней пульсировал, требуя новой дозы обезболивающего, но я держалась. Моя «броня» была стерильной и непроницаемой.
— Я не ворочаю вас, Савелий Петрович. Я меняю ваше положение в пространстве согласно протоколу реабилитации, — ответила я, вытирая руки бумажным полотенцем. — Дышите ровнее. У вас опять участился пульс.
— Еще бы ему не участиться, — он зло прищурился, оглядывая меня сверху вниз. — Ты на себя в зеркало смотрела сегодня? Что это за тряпье на тебе под халатом? Этот свитер… он же старше меня. И цвет такой… как у засохшей овсянки. Ты специально одеваешься так, чтобы у меня пропало всякое желание выздоравливать?
Я мельком взглянула на свой рукав. Мой старый свитер из овечьей шерсти — теплый, растянутый, с катышками на локтях — действительно выглядел не слишком презентабельно. Но в этом огромном каменном доме, где гуляли сквозняки, он был моим единственным спасением.
— Мой гардероб не входит в перечень медицинских манипуляций, — спокойно парировала я, доставая из сумки масло. — И ваша критика — это лишь попытка сублимировать гнев из-за невозможности контролировать ситуацию. В медицине это называется защитной реакцией. Обычное дело.
— «Обычное дело», — передразнил он, но я видела, что его «шпилька» не достигла цели. — Ты что, робот? Тебя вообще можно обидеть? Или у тебя вместо сердца — медицинский справочник?
Я замерла на секунду, вспоминая Жору. Вспоминая, как он вчера (а может, уже целую вечность назад?) бросил мне в лицо слова про мою «забабистость». Савелий бил в то же место, но его удары казались мне детскими капризами по сравнению с тем, что сделал муж.
— Обида — это роскошь, которую я не могу себе позволить при нынешнем курсе валют и стоимости стоматологии, — сказала я, нанося масло на его голени. — Давайте сосредоточимся на квадрицепсах.
Я работала методично. Мои руки двигались по его ногам, пытаясь пробудить замершие нервные окончания. Савелий молчал, но я чувствовала, как он следит за каждым моим движением. Его взгляд был тяжелым, испытывающим.
— Ты сутулишься, Николаевна, — вдруг произнес он, уже без прежней злобы, скорее с каким-то странным интересом. — Сама всех лечишь, а у самой спина — как вопросительный знак. Что, муж дома не разминает?
Пальцы на его колене дрогнули. Всего на мгновение. Но Савелий, этот старый опер и спасатель, это заметил.
— Моя спина — это издержки профессии, — отрезала я, чувствуя, как под маской горит щека. — А муж… Муж предпочитает более динамичные виды спорта. Например, бег с препятствиями в сторону новой жизни.
Савелий хмыкнул. Это был не смех, а сухой звук, похожий на треск сучьев в костре.
— Понятно. Значит, и тебя «списали в запас».
— Мы закончили на сегодня, — я выпрямилась, чувствуя, как в пояснице что-то неприятно хрустнуло. — Отдыхайте. Леонид придет через десять минут, поможет вам пересесть.
Я уже начала собирать вещи, когда он неожиданно добавил:
— Не уходи. Там Лёня чай заварил. Какой-то сбор из алтайских трав, он на нем помешан. Выпей чашку. А то на тебя смотреть тошно — бледная, как простыня, только глаза горят, как у побитой собаки.
Я хотела отказаться. Три тысячи на карте и неоплаченная квитанция в сумке гнали меня домой, в мое серое одиночество. Но в комнате было так тепло, а в его голосе впервые проскользнуло что-то человеческое, что я… кивнула.
Мы переместились на кухню. Точнее, это была не кухня, а филиал космического корабля: глянцевые поверхности, нержавеющая сталь и огромные окна в пол, за которыми ноябрьская тьма медленно поглощала остатки дня. Леонид выставил на стол две массивные кружки и тактично исчез, сославшись на звонок.
Я сняла халат, оставшись в своем «овсяном» свитере. Стянула маску, стараясь не поворачиваться к Савелию левой стороной. Чай пах чабрецом и медом.
— Ты здесь затворником живешь, — сказала я, глядя на пар над кружкой. — Такой дом, а тишина — как в операционной по ночам.
Савелий, сидя в своем высокотехнологичном кресле, которое выглядело дороже моей квартиры, вертел в пальцах чайную ложку. Его пальцы были длинными, сильными, совсем не похожими на руки инвалида.
— А куда мне идти, Николаевна? — он горько усмехнулся. — Чтобы на меня смотрели с этим… «о, великий герой, как же тебя угораздило»? Жалость — это яд. Она разъедает быстрее, чем гангрена. Здесь я хозяин. А там, за забором — я просто запчасть, которую забыли выкинуть.
Я посмотрела на него. В его глазах отражался свет кухонных ламп, и в этом отражении я увидела не полковника, а человека, который отчаянно боится стать ненужным.
— Значит, мы оба в окопах, — тихо произнесла я. — Только у вас окоп с подогревом пола, а у меня — с видом на облупившийся подъезд.
— И как долго ты собираешься в нем сидеть? В окопе своем?
— Пока не заработаю на новую броню, — я коснулась своей щеки. — Моя старая рассыпалась.
Савелий долго молчал, разглядывая меня. Потом он вдруг подался вперед, насколько позволял корсет.
— Знаешь, Николаевна… я долго думал, как тебя называть. Вера Николаевна — это слишком официально, как в суде. Медсестра — скучно. Я буду называть тебя… Мисс Горчичник.
Я замерла с кружкой у губ.
— Что?
— Мисс Горчичник, — повторил он, и на его губах заиграла та самая ехидная улыбка. — Жжешься больно, вид имеешь непрезентабельный, но без тебя, кажется, не выздороветь. Да и свитер твой… он как раз цвета горчицы, которую передержали на солнце.
В другое время я бы обиделась. Но сейчас, после трех дней ада, после ухода Жоры и боли, которая не давала спать, это нелепое прозвище вдруг показалось мне… живым. Настоящим.
Я поставила кружку на стол и посмотрела ему прямо в глаза. Боль в десне на секунду отпустила, позволяя мне вдохнуть полной грудью.
— Знаете, Савелий Петрович… — я позволила себе кривую, осторожную улыбку. — Для вас я могу быть хоть Мисс Электрофорез. Но «Мисс Горчичник» сегодня занята. Она сейчас у вашего соседа — лечит ему чувство юмора. А то оно у него, судя по всему, тоже в параличе.
Савелий замер. Секунда, две… Его грудь начала подергиваться. А потом из него вырвался звук — хриплый, ломаный, похожий на кашель старого мотора, который наконец-то завели.
Он смеялся. Впервые за всё время, что я здесь была. По-настоящему, до слез в уголках глаз, запрокинув голову.
— Ну и язва же ты, Николаевна! — выдавил он сквозь смех. — Чистая язва!
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня тоже что-то лопается. Тонкая ледяная корка, которой я покрылась в прихожей своего дома.
— Я не язва, — сказала я, поднимаясь и надевая халат. — Я профессионал. А профессионалам полагается отдых. До завтра, Савелий Петрович. Пейте чай, он полезен для… стабилизации характера.
Я выходила из дома, когда на улице уже зажегся первый фонарь. Снег падал редкими, крупными хлопьями. Я шла к воротам и чувствовала, как в кармане вибрирует телефон.
Жора.
Я не стала смотреть сообщение. Не сейчас. Сейчас в моих ушах всё еще звучал этот хриплый, мужской смех, который значил гораздо больше, чем любые извинения человека, укравшего мою весну.
Савелий думал, что он — сломанный механизм. Он ошибался. Он просто заржавел от собственной горечи. И если для того, чтобы он снова задышал, мне нужно быть «Мисс Горчичник» — что ж, я готова поддать жару.
Я села в машину Леонида, и впервые за долгое время мне не хотелось закрыть глаза и исчезнуть. Мне хотелось вернуться сюда завтра. И, возможно, надеть другой свитер. Хотя… нет. Горчичный мне определенно идет. По крайней мере, в этом доме.
Глава 13 (Жора)
от лица Жоры
Кожа на висках зудела так, будто туда засыпали битого стекла вперемешку с муравьями. Я в очередной раз запустил пятерню под волосы и с остервенением поскреб. Под ногтями осталась сухая рыжая труха — остатки той самой «шоколадной» краски из перехода. Проклятая химия. Видимо, у меня аллергия на этот турецкий состав, но признаться в этом Марине значило бы выставить себя старым разваливающимся дедом. А я был львом. Ну, по крайней мере, я очень старался им казаться в этих джинсах.
Штаны немилосердно жали в паху. Когда я садился, пуговица на поясе впивалась в пупок, как тупая пуля, а ткань на коленях натягивалась так, что, казалось, сейчас лопнет с позорным треском. Но Марина сказала, что так ходят все стильные парни в этом сезоне, и я терпел. Стиль требовал жертв, и я приносил их ежеминутно, стараясь не дышать слишком глубоко.
Марина ушла «на реснички». Сказала, что это процедура на три часа и чтобы я «не скучал, котик». Но скука навалилась на меня сразу же, как только за ней захлопнулась дверь.
Я стоял на её кухне, пытаясь сообразить себе завтрак. Ну, или хотя бы кофе.
Кухня была… другой. У Веры всё всегда сияло: плита блестела, в раковине ни одной капли, а полотенца пахли свежестью и утюгом. Здесь же скатерть липла к рукам, а на подоконнике скопилась целая коллекция пустых стаканчиков из-под йогурта и каких-то коробочек. В раковине громоздилась гора посуды: чашки с засохшими кофейными кольцами, тарелка с прилипшим куском вчерашней пиццы. Я попытался найти чистую кружку, но все они были заняты под бычки или остатки недопитого чая.
Изжога привычно полыхнула в горле. Я вспомнил, как Вера всегда держала в холодильнике бутылку минералки без газа специально для меня. «Жорочка, выпей, тебе легче станет». Тьфу, опять она в голову лезет.
Я выудил из стопки тарелку, которая выглядела наименее грязной, сполоснул её под холодной водой — горячей почему-то не было — и сел за стол.
Тишина в квартире была какая-то пыльная. Безжизненная. В нашем старом доме всегда что-то шуршало: холодильник урчал, Вера на кухне чем-то гремела, телевизор бормотал. А тут — вакуум.
Я достал телефон. Экран был заляпан пальцами Марины, которая вечно что-то там скроллила. Посмотрел на остаток по кредитке. Цифры были неприятными. «Версаль» обошелся мне почти в двадцать пять тысяч. Плюс шмотки, плюс эта дурацкая краска… Деньги Веры, которые я забрал, таяли быстрее, чем первый снег на лобовом стекле автобуса.
Чтобы поднять себе настроение, я вспомнил лицо Веры в тот момент, когда я уходил. Эту распухшую щеку, эти слезы, этот халат. Жалкая. Больная. Отработанный материал.
«Наверняка сидит сейчас на полу, воет, — подумал я с приятным уколом превосходства. — Кредиты-то платить надо, а Жорочка больше денежку не принесет. Будет знать, как на мужа со скальпелем в глазах смотреть».
Мне захотелось окончательно добить её. Чтобы она поняла, на каком дне оказалась. Я ведь хозяин положения. Я — тот, кто ушел к свету и золоту, а она — та, кто осталась в темноте со своими гнилыми коронками.
Я открыл сообщения. Долго подбирал слова. Пальцы, привыкшие к рулю, плохо попадали по буквам, а тесные скинни мешали сосредоточиться.
«Ну как ты там, мамочка? — набрал я, ухмыляясь. — Небось, макароны через трубочку пьешь? Я же говорил — без меня ты ноль. Учти, холодильник пустой будет до конца месяца, я же всё забрал. Как тебе вкус свободы?»
Я нажал «отправить». В груди разлилось теплое удовлетворение. Представил, как у неё в сумочке вибрирует телефон, как она лезет за ним, надеясь, что это я с извинениями, а там — правда-матка. Прямо в лоб.
Прошло пять минут. Ответ не пришел.
«Ну, — подумал я, — переваривает. Плачет, наверное. Текст-то жесткий».
Я прошелся по кухне, стараясь не сильно сгибать ноги. Изжога снова заворочалась, требуя внимания. Я нашел в шкафчике сухарь, погрыз его — десны отозвались нытьем. Старею? Да черта с два! Это просто временно.
Прошло полчаса. Телефон молчал.
Я снова залез в переписку. Статус сообщения: «Доставлено». Значит, интернет у неё есть. Значит, видит.
Я почувствовал укол раздражения. Чего она молчит? Должна же либо проклясть меня, либо в ногах валяться. Молчание Веры всегда меня бесило — она умела так молчать, что ты чувствовал себя виноватым без вины. А сейчас-то я прав! Я свободный человек!
Я решил поддать жару.
«Молчишь? Гордая стала? — настучал я, чувствуя, как рыжие виски зудят сильнее. — Смотри, приползешь, когда жрать нечего будет, да поздно будет. У Мариночки всё золото мира, а у тебя только пуговица от моей куртки осталась. Слышала, как дверь захлопнулась? Это твоя жизнь закрылась».
Отправил.
Посмотрел в окно. Серые многоэтажки, голые деревья. Где-то там сейчас мой автобус водит этот кретин Колька Смирнов. Наверняка нарушает график, козел.
Прошел еще час. Тишина в телефоне стала какой-то вызывающей.
Она всегда отвечала мгновенно. Всегда. «Жорочка, ты поел?», «Жорочка, ты когда дома?». Я был её центром мира.
А теперь что? Она там сдохла, что ли, от своего флюса?
В голову полезли дурные мысли. Может, Инит её в больницу упекла? Или она там… ну, руки на себя наложила? Нет, Вера слишком правильная для такого. Слишком правильная и скучная. Наверняка просто сидит и давит из себя обиду.
Я не выдержал. Решил позвонить. Мне нужно было услышать её хриплый, надломленный голос. Нужно было услышать, как она скажет: «Жора, за что ты так?». Это бы меня успокоило. Подтвердило бы, что я всё сделал правильно, что я — сила, а она — слабость.
Я нажал на вызов. Приложил трубку к уху.
Один гудок. Второй. И вдруг — обрыв.
«Абонент занят. Пожалуйста, перезвоните позже».
Я замер, глядя на экран. Занято?
Она сбросила? Или она с кем-то говорит?
Я подождал пять минут. Сердце почему-то начало частить, ударяя в ребра. Я снова нажал вызов.
«Занято».
Внутри у меня что-то перекосилось. Вера не могла быть «занята». Она не могла говорить по телефону часами — у неё не было подруг, кроме этой занозы Инит, да и та вечно на работе. С кем она может трепаться?
Я представил, как она сидит на кухне и… нет, не плачет. Она говорит. И голос у неё не надломленный. Она с кем-то обсуждает меня? Или, того хуже, она…
Нет, бред. Кому она нужна, эта серая мышь с опухшей мордой?
Я снова набрал номер. Снова короткие гудки.
Она разговаривала. Настойчиво. Долго. Линия была раскалена.
— Да что за чертовщина! — рыкнул я, и звук моего голоса испугал меня самого.
Я почувствовал, как ярость, настоящая, черная, закипает в желудке, смешиваясь с изжогой. Контроль. Я всегда контролировал её. Я знал каждый её шаг: работа — дом — аптека — плита. А сейчас она выскользнула. Это «занято» в трубке было как плевок мне в лицо.
Я в ярости размахнулся и швырнул телефон на диван. Но джинсы скинни так стянули мне бедро, что рука дернулась, и гаджет улетел мимо подушек.
Смартфон с глухим стуком ударился о пол и по инерции залетел глубоко под тумбу, на которой Марина держала гору грязных сапог и кроссовок.
Я замер.
Тишина в квартире стала издевательской.
— У кого она, к черту, может быть занята?! — закричал я в пустоту, и мой голос сорвался на какой-то петушиный хрип.
Я упал на колени, пытаясь дотянуться до телефона под тумбой. Джинсы с треском врезались в промежность, в глазах потемнело от боли. Я шарил рукой в пыли, нащупывая подошвы чужих ботинок, липкие клочья грязи и какие-то монетки.
Вера. Моя Вера. Моя «мамочка», которая должна была сейчас умирать от горя, была «занята».
Я вытащил телефон, весь в серой пыли. Экран светился. Новых сообщений не было. Она даже не прочитала мой второй выпад.
Я сидел на полу в грязной прихожей, рыжий, в штанах, которые медленно превращали меня в кастрата, и смотрел на темный экран. Впервые за эти два дня мне стало по-настоящему страшно. Не от того, что я ушел. А от того, что мир за дверью моей старой жизни продолжал вращаться без меня. И, кажется, вращаться гораздо быстрее, чем я ожидал.
Я набрал номер в четвертый раз.
«Занято».
Где-то там, в городе, Вера говорила. И в этот момент я понял: я хочу знать, с кем. Я обязан знать. Потому что если она не плачет по мне, то кто я тогда такой?