Цена невинности

Глава 12 Мелиса

Я вошла в ординаторскую выжатая как лимон. Нет, не так. Не просто выжатая — высушенная, выкрученная до последней капли, как тряпка, которую отжали в промышленной центрифуге и бросили сохнуть на раскалённом асфальте. За эти девять с половиной часов непрерывной работы я чертовски устала — так, как не уставала, кажется, никогда в жизни. Даже после той самой первой трансплантации с профессором Коркмазом, которая длилась почти столько же. Даже после суток в ординатуре, когда я, двадцатитрёхлетняя, с двухлетним Эфе на руках, сдавала экзамены после бессонной ночи. Даже после всего того, через что я прошла за эти восемь лет.

Эта усталость была особенной. Не просто физической — хотя физическая была колоссальной. Ноги гудели так, будто я пробежала марафон, а не стояла на одном месте девять с половиной часов. Спина ныла тем характерным тупым звуком, который бывает после долгого стояния в неудобной позе, склонившись над операционным столом. Пальцы, только что сжимавшие скальпель, иглодержатель, зажимы, подрагивали мелкой, противной дрожью. Шея затекла так, что я с трудом могла повернуть голову.

Но помимо физической была и другая усталость — та, что глубже, та, что не проходила после душа и сна. Эмоциональная. Ментальная. Девять с половиной часов абсолютной, запредельной концентрации — когда мир сужается до размеров операционного поля, когда нет ничего, кроме швов, анастомозов и показателей на мониторе, — высасывают из тебя не только физические силы. Они высасывают душу. И теперь, когда адреналин схлынул, оставив после себя лишь пустоту и дрожь, я чувствовала себя опустошённой. Как дом, из которого вынесли всю мебель.

А ещё я была дико, просто зверски голодной. Желудок сводило спазмами, и я вдруг осознала, что за последние десять часов у меня во рту не было ни крошки. Завтрак в ресторане — яичница, тост, кофе — остался где-то там, в другой жизни, до операции. Сейчас, в три часа дня, я готова была съесть всё, что попадётся на глаза. Хоть сухой больничный хлеб. Хоть холодный чай.

В ординаторской было пусто и тихо. Сезер и Аслан ещё возились в реанимации, оформляя перевод пациента и записывая первые послеоперационные показатели. Дениз ушёл проверять оборудование. Джемиль-бей, попрощавшись со мной у дверей операционной и ещё раз рассыпавшись в комплиментах — от которых мне было немного неловко, — отправился в свой кабинет. Я осталась одна.

Я села за стол — тот самый, за которым вчера сидела напротив Джемиля и обсуждала план операции, — и позволила себе наконец-то расслабить плечи. Они опустились, и я почувствовала, как напряжение, державшее меня все эти часы, медленно отпускает. Передо мной лежал бланк отчёта — стандартная форма, которую нужно было заполнить и подписать. Я потянулась за ручкой, и пальцы, всё ещё непослушные, чуть не выронили её. Пришлось взять покрепче.

— Соберись, Мелиса, — пробормотала я себе под нос. — Всего лишь отчёт. Пять минут — и ты свободна.

Я начала заполнять графы — дата, время начала и окончания операции, название процедуры, состав операционной бригады, использованные материалы. Хирургический протокол операции Бенталла де Боно с протезированием восходящего отдела аорты и аортального клапана, аортокоронарное шунтирование. Рука, привыкшая к таким отчётам, выводила строки автоматически, почти без участия мозга. Я писала и думала о том, как прекрасно будет сейчас добраться до отеля, принять горячий душ, рухнуть в кровать и проспать часов двенадцать. А потом — позвонить Эфе. Потом собрать вещи. Потом — в аэропорт. И домой. В Анкару. К моей настоящей жизни.

Я уже почти дописывала последний раздел, когда в сумке, лежавшей на соседнем стуле, зазвонил телефон. Резкая, вибрирующая трель разорвала тишину, и я вздрогнула от неожиданности. Ручка прочертила на бумаге неровную линию. Я выругалась сквозь зубы, отложила её и потянулась к сумке.

На экране высветилось имя: «Зейнеп». И под ним — улыбающаяся фотография моей лучшей подруги, сделанная прошлым летом где-то на побережье. Она держала в руках огромное мороженое и смеялась, а ветер трепал её каштановые волосы.

Я провела пальцем по экрану, и он ожил. На меня смотрела Зейнеп — живая, сияющая, с блестящими глазами и неизменной чашкой кофе в руке. Она сидела, судя по фону, в своей уютной гостиной, и солнечный свет, пробивавшийся сквозь занавески, падал на её лицо. На заднем плане слышались детские голоса — Эфе и Дефне, её дочь, что-то бурно обсуждали.

— Привет, подруга! — воскликнула Зейнеп, и её голос, бодрый и весёлый, прозвучал как глоток свежего воздуха после долгого дня. — Ну как прошла операция по спасению? Ты жива? Выглядишь уставшей, но вроде целой.

— Привет, Зейно, — ответила я, откидываясь на спинку стула и наконец позволяя себе улыбнуться. — А как ты так умудряешься угадывать время? Я ещё даже твоему мужу — между прочим, моему начальнику, — не успела сообщить об окончании операции, а ты уже всё знаешь?

Она засмеялась — тем самым звонким, переливчатым смехом, который я помнила ещё с университета. Когда-то, восемь лет назад, этот смех был единственным светлым пятном в моей жизни. Когда я, двадцатилетняя, раздавленная, беременная и перепуганная до полусмерти, сидела в её крошечной съёмной квартире на окраине Анкары и не знала, что делать дальше, — Зейнеп смеялась. И её смех возвращал меня к жизни.

— Хах, секрет фирмы! — она подмигнула мне в камеру и сделала глоток кофе. — Вообще-то, подруга, если ты не в слезах — а ты явно не в слезах, у тебя лицо уставшее, но довольное, — значит, всё прошло отлично. Я рада. Я безумно рада. Я знала, что ты справишься.

Она замолчала на секунду, и её лицо стало чуть более серьёзным — настолько, насколько вообще могло быть серьёзным лицо Зейнеп, вечной оптимистки и хохотушки.

— Вообще-то ты так стремительно уехала, Мелиса, что мы даже не успели нормально переговорить. Я, конечно, всё понимаю — работа, долг, великий хирург и всё такое, — но нельзя так пугать людей. Я себе места не находила эти два дня. Алем вообще ходил мрачнее тучи — он, конечно, не показывал виду, но я-то его знаю. Мы оба переживали.

Я вздохнула и провела ладонью по лицу, чувствуя, как усталость накатывает новой волной.

— Прости, Зейно. Просто... это всё было очень внезапно. Звонок от брата, и через час я уже уговаривала Алема подписать командировку, а утром уже сидела в самолёте. У меня даже времени не было нормально всё обдумать. Но я знала одно: я должна это сделать. Я должна была провести эту операцию.

— И ты провела, — тихо сказала Зейнеп, и в её голосе прозвучала неподдельная гордость. — Ты справилась, подруга. Ты — невероятная. Я всегда это знала, с самого первого дня, когда увидела тебя на автовокзале — заплаканную, с одним чемоданом, но с таким упрямством в глазах, что было ясно: эта девушка горы свернёт. И ты свернула. Ты стала лучшим кардиохирургом, которого я знаю. И ты спасла человека, который... — она запнулась, подбирая слова, — который, ну, ты понимаешь.

— Который меня предал, — закончила я за неё. — Да. Я знаю. Но это не имело значения. Я врач. Я просто делала свою работу.

— Вот именно поэтому ты невероятная, — подытожила Зейнеп. — Ладно, хватит о грустном. У меня к тебе есть разговор повеселее. Ты, конечно, в курсе, что тебе скоро — а именно через полторы недели — стукнет двадцать девять лет?

Я моргнула. События последних двух дней — вся эта эмоциональная буря, встреча с прошлым, подготовка к операции, сама операция — настолько заполнили мою голову, что я напрочь забыла о собственном дне рождения. Двадцать девять лет. Последний год перед тридцатником. Целая эпоха. Целая жизнь.

— Эмм... — протянула я, чувствуя себя немного глупо. — Честно говоря, я даже не думала об этом. Ну, с Эфе посидела бы дома, выпила чай с пирожными, задула свечку на торте. Тихий, спокойный день рождения. А что? — я прищурилась, вглядываясь в её лицо на экране. — Судя по твоему хитрющему взгляду, у тебя на мой день рождения наполеоновские планы, да?

— О-о-о-о, ну всё, родная! — Зейнеп аж подпрыгнула на диване, едва не расплескав кофе. Её глаза загорелись тем самым огнём, который не предвещал ничего хорошего для моего спокойного образа жизни. — Моя фантазия разгулялась! Ты даже не представляешь, что я придумала! Я два дня об этом думала, пока ты геройствовала в Стамбуле!

— Так, Зейно, — я выставила руку перед камерой, словно пытаясь остановить её на расстоянии, — давай сразу договоримся: никаких клубов. Никаких огромных вечеринок. Никаких сотен гостей. Я старый, уставший хирург, который мечтает только о тишине и покое.

— Хах, старый хирург, скажешь тоже! — фыркнула она. — Двадцать девять — это не старость, это расцвет! Но, блин, была бы я не замужем — потащила бы тебя в клуб. Честное слово. Мы бы надели самые короткие платья, самые высокие каблуки, накрасились бы так, что твой дедушка — ну, тот самый, с сердцем, — снова попал бы в реанимацию от одного нашего вида, и пошли бы зажигать! Мы бы танцевали до утра, пока ноги не отвалятся!

— Зейнеп, — перебила я её, смеясь, — ты забыла, что у тебя муж и дочь?

— Ой, точно, — она сделала преувеличенно грустное лицо, но в глазах её всё равно плясали чёртики. — Вот поэтому-то меня и не отпустят. Алем, конечно, мужчина широких взглядов, но он почему-то считает, что замужней женщине с ребёнком не пристало скакать по ночным клубам. Представляешь, какой деспот? — она драматично закатила глаза, и я не смогла удержаться от смеха.

— Кошмар. Как ты вообще с ним живёшь?

— Сама не знаю, — вздохнула она с притворной печалью, но тут же снова оживилась. — Но ничего! Даже будучи замужем, я могу устроить тебе праздник! У меня есть план! Грандиозный! Наполеоновский! Я уже всё продумала — до мельчайших деталей. Это будет лучший день рождения в твоей жизни, Мелиса Кылынч — ой, прости, Эроглу. Честное слово.

— Зейно, — сказала я, и мой голос стал мягче, — ты же знаешь, мне не нужен грандиозный праздник. Мне достаточно того, что ты, Алем, Дефне и Эфе будете рядом. Вы — моя семья. Большего мне и не надо.

Глаза Зейнеп на мгновение подозрительно заблестели, и она быстро моргнула, прогоняя непрошеную влагу.

— Ты меня до слёз доведёшь, подруга, — сказала она тихо. — Ладно. Детали обсудим, когда ты вернёшься. Кстати, об этом. Когда ты возвращаешься? Эфе тут уже извёлся — каждый час спрашивает, когда мама приедет. Он даже нарисовал для тебя открытку. Она висит на холодильнике, рядом с той, что ты прислала ему на прошлый Новый год. Я ему сказала, что мама спасает жизни, и он очень гордится. Говорит: «Моя мама — супергерой. Как Человек-паук, только лучше».

Я почувствовала, как к горлу подкатывает тугой, горячий комок. Мой сын. Мой маленький мужчина. Мой Эфе.

— Завтра, — сказала я, и мой голос чуть дрогнул. — Если всё будет хорошо и деда переведут из реанимации, завтра я вылечу обратно. Я уже заказала билеты. Скажи Эфе, что мама возвращается. И что он — то, что он сказал про супергероя... — я запнулась, — скажи ему, что это он — мой главный герой. И что я его очень, очень люблю.

— Обязательно скажу, — мягко ответила Зейнеп. — Но учти: от разговора про день рождения ты не отвертишься. Когда вернёшься, я лично за тебя возьмусь. Всё, подруга, иди заполняй свой отчёт, езжай в отель, падай в кровать и спи. Ты сегодня это заслужила. Завтра увидимся.

— Завтра, Зейно. Люблю тебя. Передай всем привет.

— И я тебя. Пока, супергерой!

Экран погас, и в ординаторской снова стало тихо. Я ещё несколько секунд сидела неподвижно, глядя на чёрный экран телефона и чувствуя, как в груди разливается тепло. У меня была удивительная подруга. У меня был прекрасный сын. У меня была семья — не та, что по крови, а та, что по сердцу. И у меня было будущее, ради которого стоило жить.

Я глубоко вздохнула, потянулась, разминая затёкшие плечи, и снова взялась за ручку. Отчёт нужно было дописать. Потом — в отель. Потом — спать. А завтра — домой. В настоящий дом. К моим настоящим людям.

Я дописала последнюю строчку, поставила подпись и закрыла папку. Поднялась со стула — ноги всё ещё гудели, но теперь к усталости примешивалось что-то ещё. Что-то похожее на предвкушение. На ожидание того хорошего, что ждало меня впереди. Я взяла сумку, поправила брошь-сердце на лацкане платья и направилась к выходу.

Сегодня я спасла жизнь. А завтра я увижу сына. И это — всё, что имело значение.

Глава 13 Эмир

Восемь лет. Целая вечность, уместившаяся в один миг — в тот самый миг, когда я случайно услышал то, что не должен был слышать. Но, как оказалось, именно это подслушанное признание спасло жизнь нашей сестры. Нашей Мелисы.

Я часто прокручиваю тот вечер в голове — снова и снова, как заезженную пластинку, — и каждый раз удивляюсь тому, как случайность может изменить судьбу. Если бы я не пошёл той дорогой. Если бы не проходил мимо комнаты Селин. Если бы дверь была закрыта плотно, а не оставлена с маленькой, почти незаметной щелью. Если бы я не остановился, чтобы поправить шнурок на ботинке — остановился ровно в ту секунду, когда из-за двери донёсся её голос. Не тот голос, которым Селин говорила с нами — тихий, кроткий, с нотками вечной обиды. А совсем другой. Громкий. Возбуждённый. Торжествующий. Голос человека, который только что провернул гениальную аферу и теперь хвастается ею перед подружкой по телефону.

Я замер. Шнурок был забыт. Я стоял, пригвождённый к месту, и слушал. Слушал, как моя младшая сестра — та, которую мы все считали невинной жертвой, та, ради которой наша семья разрушила жизнь Мелисы, — со смехом рассказывала о том, что она сделала.

— Да, ты прикинь, я, короче, нарисовала себе синяков! — её голос сочился самодовольством. — Ну, знаешь, тональный крем, тени для век, немножко художественного грима и моего таланта — и готово. Выглядело так, будто меня реально избили. А потом попросила одного знакомого — он там в больнице работает, должен мне был услугу, — подделать мне справку. Мол, меня изнасиловали. Понимаешь? Изнасиловали! И я показала эту справку Явузу. Прикинь — поверил! Даже не проверял! Даже не позвонил в больницу, не спросил врача! Просто увидел бумажку с печатью и мои синяки — и всё, готово. Я слепила из него послушного щенка за один вечер.