ЦВЕТЫ И РЕЙХСТАГ

Александр сидел в своей комнате, в той самой комнате, где он провёл столько вечеров, читая книги или работая над бумагами, где прошли его самые мирные, самые тихие часы. Но сегодня он не читал и не работал. Он сидел у радиоприёмника, старого фанерного, с круглой шкалой, на которой были выписаны названия городов - Берлин, Лондон, Париж, Прага. Он крутил ручку настройки, и эфир откликался на его прикосновения шипением, треском, обрывками музыки и голосов. Он искал немецкие станции. Он должен был знать. Он должен был услышать то, что уже чувствовал всем своим существом.

Сначала он услышал только шум и треск. Но потом, на одной из частот, он уловил голос - сухой, металлический, с тем особенным военным акцентом, который он научился различать за последние дни. Голос читал что-то быстро, без интонаций, как будто перечислял пункты хозяйственного отчёта. Но Александр слышал слова, от которых кровь стыла в жилах.

«...Вторая танковая группа завершила передислокацию... первые эшелоны достигли исходных позиций... северное направление... готовность номер один... артиллерийская подготовка запланирована на три часа пятнадцать минут...»

Он замер, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее, как кровь стучит в висках, как холодный пот выступает на лбу. Он знал этот язык. Он знал эти слова. Он знал, что они означают. Он снова повернул ручку, и другой голос подтвердил его самые страшные опасения:

«...Пятьдесят четвёртый пехотный полк... выдвижение к границе... артиллерийская подготовка... три часа пятнадцать минут...»

Александр выключил приёмник. В комнате наступила тишина - звонкая, пугающая, как будто весь мир замер в ожидании первого удара. Он сидел неподвижно, глядя на тёмный репродуктор, и чувствовал, как холодный пот выступает на его лбу, как его руки дрожат от того напряжения, которое накопилось в его душе.

«Три часа пятнадцать минут, - подумал он. - Рассвет. Они начнут на рассвете».

Он поднялся с кресла и подошёл к окну. За ним была ночь - тёплая, летняя, с яркими звёздами и тихим шёпотом листьев. Берёза стояла во дворе, белая и прямая, освещённая слабым светом уличного фонаря. Александр смотрел на неё и думал о том, что завтра этот мир может исчезнуть. Что завтра он уже не будет таким, как сегодня. Что завтра начнётся то, что изменит всё.

В этот момент дверь приоткрылась, и в комнату вошла Настя.

Настя вошла бесшумно, как всегда, ступая босыми ногами по тёплому полу. На ней было то самое ситцевое платье, в мелкий цветочек, которое она любила носить по вечерам. Она остановилась у двери, опершись о косяк, и посмотрела на Александра. Она сразу заметила, как изменилось его лицо - оно было бледным, с сероватым оттенком, как у человека, который только что увидел призрака, который только что заглянул в лицо смерти. Его глаза, обычно спокойные и уверенные, сейчас были широко открыты и смотрели куда-то в пустоту, как будто он видел то, чего не могли видеть другие.

- Саша, - тихо сказала она, входя в комнату, - что случилось? Ты бледный, ты весь дрожишь. Что ты услышал?

Она подошла к нему и положила руку на плечо. Рука её была тёплой, живой, и это тепло вдруг пронзило Александра, вернув его из того холодного мира, где он только что был, из того мира, где звучали приказы о войне, где уже считали минуты до того, как начнётся ад.

Он посмотрел на неё и попытался улыбнуться, но улыбка получилась вымученной, как у человека, который пытается скрыть ту боль, которая разрывает его сердце. Его лицо было бледным, и на лбу выступили капельки пота, которые он даже не замечал.

- Война начнётся завтра, - сказал он, и голос его был тихим, но твёрдым, как сталь, закалённая в огне, как тот металл, который он обрабатывал на заводе, который должен был стать крыльями для самолётов. - Я знаю, я уверен, я слышал их приказы своими ушами. Они уже стоят у границы. Танки, самолёты, пехота. Всё готово. Они ждут только сигнала.

Настя замерла. Рука, лежавшая у него на плече, дрогнула, но она не убрала её. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, и в них была та смесь страха и надежды, которая бывает у людей, когда они слышат то, чего боялись услышать, но что уже чувствовали всем своим существом.

- Война? - переспросила она шёпотом, и голос её дрожал, как дрожит струна, по которой ударили слишком сильно. - Но ты откуда знаешь? По радио ничего не говорили. Мы слушали новости, там было спокойно. Всё было как всегда, как вчера, как позавчера, как всегда в мирное время. Может, ты ошибся? Может, это просто учения?

- Я слушал немецкие станции, - ответил Александр, и голос его стал твёрже, потому что он знал, что должен быть сильным для неё, что он не имеет права показывать свою слабость, что он должен защитить её, даже если это будет стоить ему жизни. - Они передают приказы. Называют части, направления, время атаки. Три часа пятнадцать минут ночи. Рассвет. Я слышал, Настя. Своими ушами. Я знаю этот язык, я знаю эти слова. Это не учения. Это война. Она уже здесь. Она уже на пороге. Она уже стучится в наши двери.

Настя медленно опустилась на кровать рядом с ним. Она взяла его за руку, и теперь они сидели бок о бок, как когда-то, много лет назад, в студенчестве, когда они были молоды и не знали, что такое война, когда мир казался им простым и понятным, когда будущее было светлым и безоблачным. Её пальцы, тонкие и тёплые, сжали его ладонь, и в этом прикосновении было всё, что она не могла сказать словами: любовь, страх, надежда и та тихая, спокойная вера, которая приходит к человеку, когда он понимает, что у него ничего не осталось, кроме веры, кроме надежды, кроме любви.

- Может, ты ошибаешься? - спросила она, и голос её звучал почти умоляюще, как у человека, который не хочет верить в неизбежное, который хочет отодвинуть правду, хотя уже знает, что это невозможно. - Может, это просто провокация? Может, они хотят, чтобы мы испугались, чтобы мы поверили, что война начнётся, а потом ничего не случится?

- Нет, Настя, - ответил он, и голос его был твёрд, как сталь, как тот металл, который он обрабатывал на заводе, как та вера, которая была его опорой, - когда говорят «артиллерийская подготовка» и «исходные позиции», это не провокация. Это война. Она уже здесь. Она уже на пороге. Я не хочу верить в это, но я знаю, что это правда. Я чувствую это каждой клеткой своего тела, каждой частью своей души. Завтра начнётся то, что изменит всё. Завтра начнётся то, что отнимет у нас всё, что нам дорого.

Он повернулся к ней и посмотрел прямо в глаза. Его взгляд был твёрдым, но в нём была та любовь, которая была его опорой, та любовь, которая была сильнее любого страха, сильнее самой смерти, сильнее всех тех врагов, которые могли встать на его пути.

- Настя, я должен сказать тебе ещё кое-что. Я не останусь здесь. Сегодня ночью я пойду в военкомат. Я запишусь добровольцем. Я не могу остаться, когда другие будут защищать нашу страну. Я не могу сидеть здесь и ждать, пока кто-то другой сделает то, что я должен сделать сам. Я не могу смотреть в глаза нашим детям, если они спросят меня: «Папа, а что ты делал, когда началась война?» Что я им скажу? Что я сидел в кресле и слушал радио? Что я ждал, пока кто-то другой защитит их?

Настя вздрогнула, и глаза её наполнились слезами. Она не заплакала - она была сильной, - но слёзы стояли в её глазах, как роса на утренней траве, готовая пролиться в любой момент. Она знала, что он прав, знала, что он должен идти, знала, что она не может остановить его, потому что это был его долг, его вера, его судьба.

- Саша, - сказала она, и голос её дрожал, но она старалась говорить твёрдо, как стараются говорить женщины, когда они должны быть сильными для своих мужей, - ты не обязан идти. Ты нужен детям. Ты нужен мне. Мы не справимся без тебя. Что будет с нами, если ты не вернёшься? Как я буду жить без тебя? Как я буду растить детей без отца?

- Именно поэтому я и должен идти, - ответил он, и голос его был мягким, но в нём слышалась та твёрдость, которая рождается из веры, из той веры, которая была его опорой. - Потому что я не могу представить, как я буду смотреть в глаза Коле и Кате, если они спросят меня: «Папа, а что ты делал, когда началась война?» Что я им скажу? Что я сидел в кресле и слушал радио? Что я ждал, пока кто-то другой защитит их? Я не могу, Настя. Я не могу жить с этим. Я должен идти. Я должен быть там, где моя страна нуждается во мне. Я должен защищать вас, даже если это будет стоить мне жизни.

Они сидели так, обнявшись, и тишина в комнате была наполнена только звуком их дыхания и мерным тиканьем часов, которые отсчитывали последние минуты мирной жизни. За окном, где-то далеко, слышался гул самолётов - чужой, низкий, угрожающий, как предзнаменование, как тот зловещий звук, который предвещает беду.

Когда Настя вышла, Александр остался один. Он подошёл к столу, сел на стул и открыл ящик. Там лежала стопка чистой бумаги и старая чернильница с перьевой ручкой - та самая, которой он писал письма домой, когда был в командировках, та самая, которой он писал свои первые чертежи, та самая, которой он выводил те линии, которые потом становились крыльями самолётов. Он обмакнул перо в чернила и начал писать. Его рука дрожала, но буквы ложились ровно, как у человека, который знает, что каждое его слово - последнее, которое он напишет для тех, кого любит.

«Настя, моя родная, моя любимая, моя единственная. Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет в живых. Я хочу, чтобы ты знала: всё, что я делал в своей жизни, я делал ради тебя и ради наших детей. Ты была для меня опорой и светом, ты была тем, кто согревал меня в самые холодные дни, ты была моей верой, моей надеждой, моей любовью. Я ушёл на войну, потому что не мог остаться. Потому что любовь к Родине - это когда ты готов отдать жизнь за то, чтобы твои дети могли жить в мире, чтобы они не знали тех ужасов, которые видели наши предки.

Если я не вернусь, помни: я люблю тебя и детей больше жизни. Береги их. Воспитывай их в вере, в той вере, которую я нашёл и которую ты должна передать им. Пусть они знают, кто они и откуда они. Пусть они помнят, что они - Берёзовы, и что Берёзовы не сдаются, они не отступают, они не предают. Я верю, что Господь не оставит вас, что Он защитит вас, что Он будет с вами, даже когда меня не будет рядом. Прости меня за всё, за все мои ошибки, за все мои слабости, за то, что я не всегда был тем мужем, которым должен был быть, за то, что я не всегда был тем отцом, которым должен был быть. Твой Саша».

Он сложил письмо, положил в конверт и убрал в ящик стола, где лежали старые, пожелтевшие фотографии и молитвослов прадеда. Потом встал и пошёл к детям.

Дверь в комнату детей была приоткрыта. Александр вошёл бесшумно, как тень, как тот человек, который уже начал прощаться с той жизнью, которая уходила в прошлое. Коля и Катя спали. Коля лежал на спине, раскинув руки, как маленький командир, как тот солдат, которым он, возможно, станет через несколько лет, и его лицо, безмятежное и спокойное, казалось таким родным, таким дорогим. Катя спала, свернувшись калачиком, прижав к себе куклу - ту самую, которую он купил ей на прошлый день рождения, ту самую, с которой она не расставалась, ту самую, которая была её лучшей подругой.

Александр подошёл к кровати Коли, сел на краешек. Он посмотрел на сына, на его лицо, которое во сне казалось таким беззащитным, таким детским, таким чистым, ещё не тронутым страхом и войной. Его рука, когда он гладил его волосы, дрожала, но он не плакал, ибо знал, что должен быть сильным, что он не имеет права показывать свою слабость перед ними.

- Коля, - прошептал он, и голос его был тих, но в нём слышалась вся его любовь и вся его надежда, - будь сильным. Ты - старший мужчина в доме. Помогай матери, береги сестру. Я вернусь. Обещаю тебе. Я всегда выполняю свои обещания. Я не могу не вернуться, потому что вы ждёте меня, потому что я люблю вас больше жизни, больше смерти, больше всего, что есть на свете.

Потом он перешёл к кроватке Кати, наклонился и поцеловал её в лоб, чувствуя тепло её кожи, её дыхание, её жизнь. Её ресницы, когда она спала, были такими длинными и пушистыми, и он запомнил их, запомнил каждую деталь её лица, каждый волосок на её голове, каждое движение её губ во сне.

- Доченька, - прошептал он, и голос его дрожал от той любви, которая была его опорой, - ты - моя радость, ты - мой свет. Будь послушной, помогай маме. Я люблю тебя больше жизни, больше всего на свете. Я вернусь к тебе, я обещаю тебе, я обещаю вам всем, что я вернусь, потому что я не могу не вернуться, потому что вы ждёте меня, потому что я люблю вас больше жизни, больше смерти, больше всего, что есть на свете.

Настя стояла в коридоре и смотрела на него. В глазах её блестели слёзы, но она не плакала, ибо знала, что должна быть сильной, что она не имеет права показывать свою слабость, что она должна поддержать его, даже когда ей страшно, даже когда её сердце разрывается от боли. Она смотрела, как он прощается с детьми, как он целует их, как он гладит их волосы, и в её душе, в той глубокой, тёмной тишине, где жили её страхи, начинала зажигаться та искра веры, которая не даёт погаснуть надежде.

Александр вышел на улицу. Ночь была тёплой, но на западе небо имело странный, тревожный оттенок - багрово-серую дымку, подсвеченную снизу невидимым пламенем, как будто там, за горизонтом, уже горела земля, уже начиналась та война, которая должна была стать самой страшной в истории человечества. Там, за горизонтом, уже чувствовалось дыхание войны, и это дыхание, как холод, как тот ледяной ветер, который дует с севера и проникает в каждый дом, пробегало по его спине, заставляя его сжиматься от страха и надежды.

Он подошёл к берёзе, которая росла у дома, и положил руку на её кору, чувствуя её шершавую, тёплую поверхность, которая хранила тепло солнца и память о всех тех, кто касался её до него. Она была старой, этой берёзе было много лет, она видела столько войн и столько страданий, столько побед и столько поражений, столько надежд и столько разочарований, столько жизней и столько смертей, столько судеб и столько историй, столько вечностей. Она стояла здесь, когда его отец был мальчиком, когда его дед был солдатом, когда его прадед уходил на войну, и она продолжала стоять, как стояла всегда, как будет стоять всегда, как стоит вера, как стоит надежда, как стоит любовь.

- Берёза, - тихо сказал он, и голос его был полон той веры, которая стала его опорой, той веры, которая не давала ему упасть духом, той веры, которая была его светом в темноте и его надеждой в отчаянии, - я ухожу защищать тебя, защищать Россию, защищать нашу веру, защищать наши семьи, защищать всё то, что нам дорого, всё то, что мы любим, всё то, что составляет смысл нашей жизни. Я вернусь. Обещаю тебе, обещаю своей семье, обещаю нашей земле, обещаю нашей вере, обещаю нашей надежде, обещаю нашей любви. Я вернусь или умру за неё, как умирали мои предки, как умирали все, кто был до меня, как умирали все, кто не сдался и не предал, кто сохранил свою веру и свою честь, и передал их нам, чтобы мы могли идти по их следам, чтобы мы могли продолжать их дело, чтобы мы могли передать их веру нашим детям и внукам, чтобы она никогда не угасла.

Ветер качнул ветки, и листья зашелестели, как будто дерево отвечало ему, как будто оно обещало ему, что будет ждать его, как ждало всех Берёзовых на протяжении веков, как ждало всех, кто уходил и возвращался, как ждало всех, кто уходил и не возвращался. Александр отошёл от берёзы и направился к калитке. Уже взявшись за ручку, он оглянулся на дом, на тёплый свет в окне, который горел и ждал его, который был его надеждой и его верой, его жизнью и его смертью, его судьбой и его историей, его вечностью. Он помахал рукой - прощаясь с той жизнью, которая уже уходила в прошлое, которая уже становилась памятью, которая уже становилась историей. Затем он повернулся и пошёл в сторону военкомата.

Дорога до военкомата заняла около часа. Александр шёл не спеша, стараясь запомнить каждую деталь этой ночи - шум ветра, запах листвы, далёкий лай собак, свет фонарей, которые горели через один, создавая те причудливые тени, которые плясали на стенах домов, как призраки прошлого. Ночь была тихой, но в этой тишине чувствовалось напряжение, как будто сама земля ждала удара, как будто она затаила дыхание, готовясь к тому, что должно было случиться. Где-то за чертой города выла сирена - сначала тихо, потом громче, потом стихала, как будто её голос был предзнаменованием того, что должно случиться, того, что уже стояло на пороге, того, что уже стучалось в их двери.

Он подошёл к зданию военкомата. У дверей уже стояли люди - мужчины разных возрастов, от юношей до стариков, и все они были такими же, как он, с рюкзаками, с тревогой в глазах, с той решимостью, которая рождается из осознания своего долга. Они курили, переговаривались вполголоса, и их лица, бледные и встревоженные, были обращены к дверям, к той неизвестности, которая ждала их там. Александр встал в очередь, и его шаги, когда он становился рядом с другими, были твёрдыми и уверенными, как у человека, который знает, что идёт на войну, и который готов к тому, что ждёт его впереди.

Рядом стоял старик в потёртом пиджаке. Его лицо было покрыто глубокими морщинами, и в глазах его светилась та мудрость, которая приходит только с годами, с теми годами, когда человек научился не бояться смерти, потому что увидел её слишком много раз, и научился принимать то, что нельзя изменить, потому что есть вещи, которые сильнее человека, сильнее его страха, сильнее его надежды.

- Тоже доброволец? - спросил он хриплым голосом, и в голосе его слышалась та усталость, которая бывает у людей, которые прошли через войну и знают, что такое смерть, но которые всё равно идут, потому что не могут иначе.

- Да, - ответил Александр, и голос его был твёрд, как сталь, как тот металл, который он обрабатывал на заводе, как та вера, которая была его опорой.

- Молодец, - сказал старик. - Я воевал ещё в ту войну, в Первую. Эта будет страшнее. Но мы выстоим. Мы всегда выстаивали. Мы не умеем сдаваться. Мы не умеем отступать. Мы не умеем предавать. Мы всегда идём до конца, как шли наши предки, как велит нам наша вера, как велит нам наш долг перед Богом и перед Россией.

Александр кивнул, и в его душе, в той глубокой, тёмной тишине, где жили его страхи, начал зажигаться тот огонь, который не может погаснуть, тот огонь, который был его опорой, тот огонь, который был его светом в темноте и его надеждой в отчаянии. Он посмотрел на небо, на запад, где уже чувствовалось дыхание войны, где уже собирались тучи, где уже точили свои когти враги, готовясь вонзить их в его плоть, и прошептал про себя, и голос его был тих, но полон той веры, которая была его опорой, той веры, которая не давала ему упасть духом:

- Господи, защити нас, защити нашу землю, защити мою семью, защити моих детей, защити Настю, защити всех, кто мне дорог, всех, кого я люблю, всех, кто составляет смысл моей жизни. Дай нам сил идти до конца, не останавливаться, не падать, не сдаваться, не терять веры, даже когда всё будет против нас, даже когда смерть будет стоять за нашим плечом, даже когда казаться, что надежды больше нет.

Он перекрестился широко, размашисто, и его рука, дрожащая и уверенная, коснулась лба, груди и плеч, и он шагнул в тёмный проём двери военкомата, туда, где начиналась война, туда, где начиналась его судьба, его история, его вечность. За его спиной оставалась ночь, Москва, берёза, храм и та жизнь, которая уже уходила в прошлое, которая уже становилась памятью, которая уже становилась историей. Начиналась война, и он был готов к тому, что ждёт его впереди, с верой и решимостью в сердце, зная, что Берёзовы не сдаются, они не отступают, они не предают, они не теряют веры, они не теряют надежды, они не теряют любви, они идут до конца, как шли их предки, как велит им их вера, как велит им их долг перед Богом и перед Россией, и они всегда возвращаются, всегда возвращаются к тому, что им дорого, к тому, что они любят, к тому, что составляет смысл их жизни.

Глава 10. Война

В Москве было воскресное утро. Солнце уже поднялось над городом, и его лучи, пробиваясь сквозь утреннюю дымку, освещали купола церквей и шпили Кремля, окрашивая их в мягкие золотые и розовые тона, которые, казалось, обещали мир и покой, которые, казалось, говорили о том, что этот день будет таким же, как и все предыдущие, таким же, как тысячи других воскресных дней, когда люди просыпались, шли в церковь, гуляли в парках, отдыхали с семьями, не думая о том, что их жизнь может измениться в одно мгновение. На улицах было тихо - та воскресная тишина, которая бывает только в выходные дни, когда город ещё не проснулся, когда люди ещё спят, когда можно забыть о всех тревогах и просто быть. Но эта тишина была обманчивой, ибо в воздухе уже висело то напряжение, которое бывает перед бурей, когда всё замирает в ожидании первого удара, когда даже ветер, кажется, боится нарушить эту хрупкую гармонию.

В здании военкомата на окраине Москвы тишины не было. Здесь, в длинных, тёмных коридорах с высокими потолками и облупившейся краской на стенах, пахло потом, табаком и тревогой - той особенной, липкой тревогой, которая бывает у людей, когда они ждут чего-то неизбежного, когда они знают, что их жизнь вот-вот изменится, но не знают, как именно. Здесь стояли люди - сотни людей, мужчины разных возрастов, от юношей, у которых ещё не было даже усов, до стариков, которые уже прошли Первую мировую и Гражданскую, и которые знали, что такое война, но которые всё равно пришли, потому что не могли иначе. Они стояли молча, и их лица, бледные и встревоженные, были обращены к двери кабинета, откуда должны были прийти новости.

Александр стоял в коридоре, прислонившись к холодной стене. Он не спал всю ночь. Глаза его слипались, веки тяжелели, и в голове был тот туман, который бывает у людей, когда они не спали слишком долго, когда они слишком много думали, когда они слишком много переживали. Он думал о Насте, о её лице, о её улыбке, о её руках, которые были такими тёплыми и родными. Он думал о детях - о Коле, о его серьёзных глазах, которые уже начинали понимать, что такое взрослая жизнь, и о Кате, о её светлых косичках, о её смехе, который был его радостью. Он думал о брате, о его вере, о его молитвах, о той иконе, которую он дал ему, и которая теперь лежала у него в кармане, согревая его сердце своим холодным серебром. Он думал о берёзе, о той белой, прямой берёзе, которая росла у их дома, и которая была символом их рода, их веры, их надежды, их любви.

- Товарищи! - раздался голос из кабинета. - Внимание! Сейчас будет передано важное правительственное сообщение!

Все замерли. В комнате, где стоял репродуктор, наступила такая тишина, что было слышно, как бьются сердца. Александр подошёл ближе, встал у двери, за которой висел чёрный динамик. И вот из репродуктора раздался голос - голос Молотова, Председателя Совета Народных Комиссаров. Голос был хриплым, срывающимся, как у человека, который не спал всю ночь, но в нём была сталь и вера:

«Граждане и гражданки Советского Союза! Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление: сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города - Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причем убито и ранено более двухсот человек. Налеты вражеских самолетов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территорий...»

Александр закрыл глаза. Он знал, что это случится, но когда он услышал это своими ушами, слова прозвучали как приговор, как та правда, которую нельзя отменить.

«...Это неслыханное нападение на нашу страну является беспримерным в истории цивилизованных народов вероломством. Нападение на нашу страну произведено, несмотря на то, что между СССР и Германией заключен договор о ненападении, и Советское правительство со всей добросовестностью выполняло все условия этого договора... Вся ответственность за это разбойничье нападение на Советский Союз целиком и полностью падает на германских фашистских правителей...»

Голос Молотова продолжал говорить о вероломстве, о том, что Германия нарушила все обязательства, о том, что наша страна не нарушала границы, что это ложь и провокация. Александр слышал эти слова, но они как будто проходили мимо него, потому что главное уже было сказано: война началась.

«...Правительство Советского Союза выражает непоколебимую уверенность в том, что наши доблестные армия и флот и смелые соколы Советской авиации с честью выполнят долг перед родиной, перед советским народом, и нанесут сокрушительный удар агрессору...»

Александр открыл глаза и посмотрел на людей вокруг. Многие плакали - не от страха, а от той боли, которая живёт в душе каждого, когда он понимает, что его жизнь изменилась навсегда. Многие крестились, многие сжимали кулаки, многие просто стояли молча, глядя в одну точку.