ЦВЕТЫ И РЕЙХСТАГ

«...Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!»

Голос замолк. В коридоре повисла тишина - та особенная, звенящая тишина, которая бывает после того, как сказано самое важное. Александр перекрестился широко, размашисто, и его рука, дрожащая и уверенная, коснулась лба, груди и плеч. Он прошептал про себя:

- Господи, защити нас. Защити нашу землю. Защити мою семью. Дай нам сил идти до конца. Аминь.

В то же утро, когда объявление войны разнеслось по всей стране, в Богоявленском соборе было необычно многолюдно. Люди пришли не по расписанию - они пришли потому, что чувствовали, что должны быть здесь, что должны молиться, что должны просить защиты. Они стояли в полумраке храма, и их лица, бледные и встревоженные, были обращены к алтарю, к тем святым ликам, которые смотрели на них с вековой мудростью и печалью, как будто они знали, что грядёт, и как будто они обещали им свою защиту.

Отец Николай стоял перед иконой Богородицы. Он уже знал о войне - слух пронёсся по городу быстрее, чем официальное объявление, и его сердце, когда он услышал это, сжалось от боли. Он думал о брате, о том, что Александр уже в военкомате, что он уже готовится уйти на фронт, что он может не вернуться. Он думал о всех тех, кто уйдёт на войну, о всех тех, кто останется ждать и верить, о всех тех, кто будет молиться о победе, о всех тех, кто будет плакать по тем, кто не вернётся.

Когда из репродуктора, установленного на паперти, раздался голос Молотова, отец Николай вышел из алтаря. Он встал перед прихожанами, и его голос, когда он заговорил, был тих, но в нём слышалась та вера, которая была его опорой:

- Братья и сёстры, вы слышали. Война пришла на нашу землю. Враг перешёл границу, и наши братья и сёстры уже сражаются с ним. Но не бойтесь. Не позволяйте страху овладеть вашими душами. Помните: Господь никогда не оставляет тех, кто в Него верит. Он всегда рядом, даже когда кажется, что мы одни, даже когда кажется, что надежды больше нет, даже когда мир рушится вокруг нас. Молитесь, братья и сёстры, молитесь всей душой, всем сердцем, всей своей жизнью. Молитесь о победе, молитесь о защите, молитесь о тех, кто уходит на войну, молитесь о тех, кто остаётся, молитесь о тех, кто верит и кто не верит, о тех, кто надеется и кто отчаялся, о тех, кто живёт и кто умирает.

Он поднял крест, и его голос, когда он возглашал молитву, был тих, но в нём слышалась та вера, которая была его опорой, та вера, которая не знает страха и не знает сомнений, та вера, которая была сильнее любого оружия, сильнее любого врага, сильнее самой смерти:

- Господи, благослови воинов наших, благослови их на ратный подвиг, на ту священную борьбу, которая ждёт их! Защити их от стрел вражеских и от коварства, от пули и сабли, от голода и холода, от отчаяния и страха, от потери веры и надежды! Даруй им победу над врагом, который хочет попрать нашу веру и нашу землю, который хочет уничтожить наши храмы и наши иконы, который хочет стереть с лица земли всё, что нам дорого, всё, что мы любим, всё, что составляет смысл нашей жизни! Сохрани их в бою и дай им сил идти до конца, не отступать, не сдаваться, не предавать, не терять веры, даже когда всё будет против них, даже когда смерть будет стоять за их плечом, даже когда казаться, что надежды больше нет, даже когда мир рушится вокруг них!

Прихожане плакали, и их слёзы, горячие и солёные, падали на холодный каменный пол, оставляя тёмные пятна. Они молились, и их голоса, полные веры и надежды, слились в тот единый хор, который поднимался к небу, как тот дым ладана, который смешивается с дыханием верующих и доходит до самого Бога.

Старуха в чёрном платке, стоявшая у иконы Богородицы, плакала навзрыд, прижимая руки к груди, и её голос, дрожащий и отчаянный, разрывал тишину:

- Батюшка, спасите нас, грешных! Война началась, война снова пришла на нашу землю! Мы не выдержим, мы не выдержим этого снова! Мы уже столько пережили, столько потеряли, столько слёз пролили!

Отец Николай спустился с амвона, подошёл к ней, взял её руки, и его голос, когда он заговорил, был тих, но в нём слышалась вся его вера, вся его любовь к этим людям:

- Не плачь, матушка, не отчаивайся, не позволяй горю сломить тебя, не дай печали завладеть твоим сердцем. Господь слышит тебя, Он знает твою боль, Он знает все твои страдания. Он не оставит нас, и мы выстоим, потому что вера наша крепка, как корни старого дуба, который выдерживает любые бури. Молись и верь, и Господь услышит тебя, и Он даст нам силы пережить все испытания, которые только могут выпасть на нашу долю.

Он обернулся к иконе, и его голос, когда он продолжал молитву, был тих, но в нём слышалась та вера, которая была его опорой, та вера, которая не давала ему упасть духом, та вера, которая была его светом в темноте и его надеждой в отчаянии:

- Спаси, Господи, люди Твоя и благослови достояние Твоё, победы православным христианом на сопротивныя даруя, и Твое сохраняя Крестом Твоим жительство.

Он перекрестился широко, размашисто, и его рука, дрожащая и уверенная, коснулась лба, груди и плеч. Он знал, что война будет долгой и страшной, что многие из тех, кто стоит перед ним, потеряют своих близких, что многие из тех, кто ушёл на фронт, не вернутся, что многие из тех, кто остался, будут плакать и молиться. Но он также знал, что вера - это то, что не может быть уничтожено ни одной войной, ни одной смертью, ни одним страданием, и что пока есть те, кто молится, пока есть те, кто верит, пока есть те, кто надеется, пока есть те, кто любит, Россия не будет побеждена, она не будет сломлена, она не будет уничтожена, потому что она - та земля, которая не сдаётся, которая не падает, которая не предаёт, которая всегда побеждает.

В коммунальной квартире на улице Горького, в той самой комнате, где пахло табаком и графитом, где на столе лежали чертежи, которые Александр не успел закончить, Настя сидела у радиоприёмника, прижимая к себе Катю. Коля стоял рядом, и его лицо, бледное и напряжённое, было обращено к чёрному динамику, из которого доносился голос Молотова. Когда голос замолк, в комнате повисла тишина - та особенная, звенящая тишина, которая бывает после того, как сказано самое страшное.

Катя заплакала. Она не понимала до конца, что произошло, но она видела страх в глазах матери, видела, как побелело лицо брата, слышала тот голос из репродуктора, который говорил о чём-то страшном, о чём-то, что изменит их жизнь навсегда. Она прижалась к матери и заплакала, и её слёзы, горячие и солёные, падали на руки Насти, оставляя на них мокрые пятна.

- Мама, - сказала она, и её голос дрожал от того страха, который живёт в душе каждого ребёнка, когда он чувствует, что его мир рушится, - мама, что случилось? Почему ты плачешь? Где папа? Почему он не пришёл домой? Он же обещал, что придёт, он обещал, что мы пойдём на дачу, он обещал, что мы будем собирать цветы, он обещал, что мы будем жить, как раньше!

Настя прижала дочь к себе, и её голос, когда она заговорила, был мягким и тёплым, как тот летний ветер, который касается лица и приносит с собой запах цветов и травы, но в нём слышалась та дрожь, которую она не могла скрыть:

- Война началась, дочка. Твой папа ушёл защищать нашу страну, нашу землю, нашу веру, наши семьи, наши дома. Он не мог остаться, он должен был пойти, он должен был сделать то, что делают мужчины, когда их страна в опасности. Но он вернётся, Катя, он обязательно вернётся, потому что он обещал нам, потому что он любит нас, потому что мы - его семья. Он не может не вернуться, потому что мы ждём его, потому что мы верим в него, потому что мы любим его больше жизни, больше смерти, больше всего, что есть на свете.

Катя подняла голову, и в её глазах, мокрых от слёз, была та детская вера, которая способна сдвинуть горы, ибо она чиста и не знает сомнений, ибо она доверяет своим родителям, доверяет Богу, доверяет тому свету, который всегда побеждает тьму:

- Мама, он вернётся, правда? Он вернётся к нам, как вернулся из командировки, как возвращался с завода, как всегда возвращался домой, когда мы ждали его? Он же обещал, что мы будем жить вместе, что мы будем всегда вместе, что он никогда не оставит нас, что мы - его семья, что мы - его жизнь, что мы - его вера, что мы - его надежда, что мы - его любовь!

Настя обняла дочь крепче, и в этом объятии было всё, что она не могла сказать словами - любовь, страх, надежда и та тихая, спокойная вера, которая приходит к человеку, когда он понимает, что у него ничего не осталось, кроме веры, кроме надежды, кроме любви:

- Да, дочка, он вернётся. Он вернётся, потому что он не может не вернуться, потому что он любит нас, потому что мы ждём его, потому что мы верим в него, потому что мы молимся за него каждый день, каждую минуту, каждое мгновение, каждое дыхание. Мы будем ждать его столько, сколько нужно, сколько бы ни пришлось ждать, потому что мы - Берёзовы, и мы не сдаёмся, мы не отступаем, мы не предаём, мы не теряем веры, мы не теряем надежды, мы не теряем любви.

Коля подошёл к матери и сел рядом. Его лицо было бледным, но в глазах его была та решимость, которая рождается из осознания своего долга, из той веры, которая была его опорой, из той любви, которая была его жизнью. Он взял мать за руку, и его голос, когда он заговорил, был твёрдым, хотя в нём слышалась та дрожь, которую он не мог скрыть:

- Мам, я буду помогать тебе. Я буду защищать Катю. Я буду делать всё, что нужно. Я буду ждать папу и верить, что он вернётся, потому что если мы перестанем верить - мы потеряем всё. А мы не можем потерять всё, потому что у нас есть друг у друга, есть наша вера, есть наша надежда, есть наша любовь, и это сильнее любой войны, сильнее любой смерти, сильнее любой разлуки.

Настя посмотрела на сына, и её глаза, которые ещё недавно были пустыми и неподвижными, наполнились той любовью, которая была её опорой, той любовью, которая была сильнее любого страха, сильнее самой смерти, сильнее всех тех врагов, которые могли встать на её пути:

- Спасибо, сын, - сказала она, и её голос был тих, но в нём слышалась та твёрдость, которая рождается из материнской любви, которая не знает страха, которая не знает сомнений, которая не знает поражений, - спасибо, что ты есть у меня. Спасибо, что ты веришь в него. Спасибо, что ты веришь в нас, и в нашу семью, и в нашу веру, и в нашу надежду, и в нашу любовь. Мы выстоим, мы выдержим, мы пройдём через всё это, как проходили наши предки, как проходили все, кто был до нас, и мы сохраним свою веру, свою надежду, свою любовь, и мы передадим их нашим детям и внукам, чтобы они знали, кто мы и откуда мы, чтобы они знали, за что мы сражались и умирали, чтобы они знали, что мы не сдались и не предали, что мы сохранили свою веру и свою честь, и передали их им.

Она поднялась с кровати, подошла к окну и посмотрела на город, который просыпался под этим новым небом, под этим небом, которое уже не было мирным, которое уже не было тем небом, под которым они жили ещё вчера. За окном, на улицах, уже собирались люди, и их голоса, взволнованные и тревожные, доносились до неё, как тот шум, который предвещает бурю. Она смотрела на них, и в её сердце рождалось то чувство, которое она не могла назвать, но которое было похоже на гордость, на ту гордость, которая бывает у людей, когда они видят, что их народ не сдаётся, не отступает, не предаёт, а идёт вперёд, несмотря ни на что, несмотря на все препятствия, несмотря на все потери, несмотря на все страдания.

- Смотрите, дети, - сказала она, и её голос был тих, но в нём слышалась та уверенность, которая рождается из веры, из той веры, которая не нуждается в доказательствах, - смотрите на этих людей. Это наш народ. Это те, кто будет защищать нашу страну, кто будет работать в тылу, кто будет ждать своих близких, кто будет верить в победу. Мы - часть этого народа, мы - часть этой борьбы, мы - часть этой победы, которая обязательно наступит. Мы не одни, мы никогда не были одни, и мы никогда не будем одни, потому что за нами стоит вся наша страна, весь наш народ, вся наша история, вся наша вера, вся наша надежда, вся наша любовь.

Она перекрестилась широко, размашисто, и её рука, дрожащая и уверенная, коснулась лба, груди и плеч. Она повернулась к детям, и её глаза, когда она смотрела на них, были полны той любви, которая была её опорой, той любви, которая была сильнее любого страха, сильнее самой смерти, сильнее всех тех врагов, которые могли встать на её пути:

- А теперь мы будем жить. Мы будем работать, мы будем учиться, мы будем ждать, мы будем молиться, мы будем верить, мы будем надеяться, мы будем любить, потому что это единственное, что мы можем сделать, это единственное, что имеет смысл, это единственное, что останется с нами, даже когда всё остальное уйдёт. Мы будем жить, чтобы победить, чтобы выстоять, чтобы вернуть своих близких, чтобы построить новый мир, мир, в котором не будет войны, мир, в котором не будет смерти, мир, в котором будет только свет, только любовь, только вечность.

И они стояли у окна - мать и её дети, - глядя на город, который просыпался под этим новым небом, под этим небом, которое уже не было мирным, но которое всё равно было их небом, их домом, их Россией. И в их сердцах, в их душах, в их мыслях уже начинался тот путь, который должен был привести их через четыре года к Победе - через потери и страдания, через голод и холод, через отчаяние и надежду, через слёзы и молитвы, через ту веру, которая была их опорой, и которая должна была стать их спасением. И они знали, что они выстоят, что они не сдадутся, что они не предадут, что они сохранят свою веру и свою честь, и передадут их своим детям и внукам, чтобы они знали, кто они и откуда они, чтобы они знали, за что они сражались и умирали, чтобы они знали, что они не сдались и не предали, что они сохранили свою веру и свою честь, и передали их им.

А в здании военкомата, где Александр всё ещё стоял в коридоре, ожидая своей отправки, он смотрел на людей вокруг себя и чувствовал, как его душа наполняется той силой, которая была опорой его предков, той верой, которая помогала им выстоять в самые тёмные времена, той надеждой, которая не угасала, даже когда всё вокруг рушилось. Он сжал в руке икону, которую дал ему брат, и прошептал про себя, и голос его был тих, но в нём слышалась та вера, которая была его опорой, та вера, которая не давала ему упасть духом, та вера, которая была его светом в темноте и его надеждой в отчаянии:

- Берёза, я здесь. Я на той войне, которую мы так долго ждали и так боялись. Я буду защищать тебя, защищать Россию, защищать нашу веру, защищать наши семьи, защищать всё то, что нам дорого, всё то, что мы любим, всё то, что составляет смысл нашей жизни. Я вернусь или умру за неё, как умирали мои предки, как умирали все, кто был до меня, как умирали все, кто не сдался и не предал, кто сохранил свою веру и свою честь, и передал их нам, чтобы мы могли идти по их следам, чтобы мы могли продолжать их дело, чтобы мы могли передать их веру нашим детям и внукам, чтобы она никогда не угасла.

Он перекрестился, и его рука, дрожащая и уверенная, коснулась лба, груди и плеч. Он знал, что его отправят на фронт в ближайшие часы или дни, что его ждёт впереди - смерть, страдания, кровь, боль, отчаяние, но также и вера, надежда, любовь, победа. И он был готов к этому, готов ко всему, что бы ни случилось, потому что за ним стояла его вера, его семья, его Россия, и потому что он знал, что Берёзовы не сдаются, они не отступают, они не предают, они не теряют веры, они не теряют надежды, они не теряют любви, они идут до конца, как шли их предки, как велит им их вера, как велит им их долг перед Богом и перед Россией, перед теми, кто ждёт их дома, перед теми, кто верит в них и надеется на них, перед теми, кто молится за них каждый день, каждую минуту, каждое мгновение, каждое дыхание, и они всегда возвращаются, всегда возвращаются к тому, что им дорого, к тому, что они любят, к тому, что составляет смысл их жизни.

За окнами военкомата уже начинался новый день - день, который стал началом самой страшной войны в истории человечества, день, который разделил жизнь миллионов людей на «до» и «после», на мир и войну, на надежду и отчаяние, на жизнь и смерть. Но Александр не боялся, потому что знал: его страна, его народ, его вера, его семья - всё это было сильнее любой войны, сильнее любой смерти, сильнее любой тьмы, которая могла обрушиться на них. И он был готов идти до конца, как шли его предки, как велит ему его долг перед Богом и перед Россией.

Глава 11. Сборы

После объявления войны время в военкомате потекло иначе. Оно перестало быть линейным, привычным, тем временем, которое люди измеряют часами и минутами. Оно стало каким-то тягучим, вязким, как смола, как тот густой, тёмный дым, который поднимался над горизонтом и который, казалось, можно было потрогать руками. Каждая минута теперь длилась вечность, и в этой вечности можно было уместить целую жизнь - или потерять её. Люди стояли в коридорах, сидели на скамейках, прислонялись к стенам, и их лица, бледные и измождённые, были обращены к двери кабинета, откуда должны были прийти приказы. Никто не знал, когда их отправят, никто не знал, куда именно, никто не знал, вернутся ли они. Они ждали, и это ожидание было тяжелее, чем сама война, потому что война была уже реальностью, а ожидание - это была неизвестность, и неизвестность была страшнее любой битвы.

Александр стоял у окна и смотрел на улицу. За стеклом была Москва - та же Москва, которую он знал с детства, которую он любил, которая была его домом, его жизнью, его судьбой. Но сейчас она казалась ему другой, чужой, как будто он видел её впервые, как будто он уже прощался с ней навсегда. По улицам ходили люди, и их лица были встревоженными, взволнованными, но в их глазах была та решимость, которая рождается из осознания того, что отступать некуда, что они должны защищать свою страну, свою землю, свою веру, свои семьи, свои дома, всё то, что им дорого, всё то, что они любят, всё то, что составляет смысл их жизни. Где-то вдалеке слышались голоса - кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то молился, и этот шум, смешанный с запахом пыли и тревоги, создавал ту особую, тяжёлую атмосферу, которая бывает только в дни великих потрясений, когда мир, который ты знал, рушится на твоих глазах, и ты не можешь ничего сделать, чтобы остановить это.

К нему подошёл Степан. Лицо парня было бледным, с той бледностью, которая бывает у людей, когда они не спали всю ночь, когда они слишком много пережили, когда они слишком много думали, но глаза его горели решимостью, той решимостью, которая рождается из осознания своего долга, из той веры, которая была его опорой, из той любви, которая была его жизнью. Он был молод - слишком молод для войны, но война не спрашивает возраста, она не смотрит на годы, она не щадит никого, она приходит и забирает тех, кто должен идти, независимо от того, готовы они или нет.

- Дядя, - сказал он, и его голос дрожал, но он старался говорить твёрдо, как стараются говорить мужчины, когда они должны быть сильными для других, даже если им самим страшно, - ты думаешь, мы скоро уйдём? Ты думаешь, нас отправят сегодня? Я слышал, что некоторые части уже уезжают, что их уже грузят в эшелоны, что они уже едут на фронт, что они уже там, где стреляют, где умирают, где воюют.

Александр повернулся к нему, и его рука, когда он положил её на плечо Степана, была тёплой и уверенной, как рука отца, который говорит с сыном, который уходит в дальний путь, как рука человека, который знает, что должен быть сильным для других, даже если ему самому страшно:

- Скоро, Степан. Нас отправят скоро. Я не знаю, когда именно - может быть, сегодня, может быть, завтра, но это случится. Мы должны быть готовы. Мы должны быть готовы к тому, что нас ждёт впереди, к тому, что мы увидим, к тому, что мы переживём. Мы не знаем, что будет завтра, мы не знаем, увидим ли мы своих близких снова, но мы знаем одно: мы идём защищать нашу страну, нашу землю, нашу веру, наши семьи. И это единственное, что имеет значение.

Степан кивнул, и в его глазах, когда он смотрел на Александра, была та смесь страха и надежды, которая бывает у молодых, когда они идут на войну в первый раз, когда они не знают, что ждёт их впереди, но знают, что они должны идти, потому что иначе нельзя:

- Я боюсь, дядя, - сказал он, и голос его дрожал, но в нём слышалась та искренность, которая бывает у людей, когда они говорят правду, даже если эта правда страшна, даже если эта правда может быть использована против них, - я боюсь, что не выдержу, что сломаюсь, что побегу, что не смогу смотреть в глаза смерти, что не смогу стрелять в людей, что не смогу убивать. Я никогда не воевал, я никогда не видел смерти, я никогда не держал оружие в руках, я никогда не стрелял в человека, и я не знаю, смогу ли я сделать это, когда придёт время.

Александр посмотрел на него, и в его душе, в той глубокой, тёмной тишине, где жили его страхи, он вспомнил себя в молодости, когда он тоже боялся, когда он тоже не знал, сможет ли он, когда он тоже сомневался и колебался, когда он тоже искал ответы на вопросы, которые не имели ответов. Он знал, что Степану нужно сказать что-то важное, что-то такое, что даст ему силы идти дальше, что-то такое, что поможет ему выстоять, когда станет трудно, что-то такое, что будет его опорой в те дни, когда всё будет против него:

- Бояться - это нормально, Степан, - сказал он, и его голос был тих, но в нём слышалась та мудрость, которая рождается из опыта, из того опыта, который нельзя ни купить, ни украсть, который даётся только тем, кто прошёл через огонь и воду, через смерть и жизнь, через отчаяние и надежду, - бояться - это естественно. Боится каждый. Даже самые смелые, даже самые сильные, даже самые уверенные в себе - все они боятся. Но страх - это не то, что должно остановить тебя. Страх - это то, что должно заставить тебя идти вперёд, несмотря ни на что. Потому что если ты не боишься, значит, ты не понимаешь, что такое война. А если ты не понимаешь, что такое война, значит, ты не сможешь выжить в ней. Ты должен принять свой страх, Степан. Ты должен признать его, ты должен посмотреть ему в глаза и сказать: «Я боюсь, но я иду». И тогда ты сможешь идти до конца, не останавливаясь, не падая, не сдаваясь.

Степан слушал, и в его глазах, когда он смотрел на Александра, зажигался тот огонь, который не может погаснуть, тот огонь, который был его опорой, тот огонь, который был его светом в темноте и его надеждой в отчаянии, тот огонь, который был сильнее любого страха, сильнее самой смерти, сильнее всех тех врагов, которые могли встать на его пути:

- Я запомню это, дядя, - сказал он, и голос его был твёрже, чем минуту назад, в нём уже не было той дрожи, которая была раньше, в нём была та решимость, которая рождается из осознания своего долга, из той веры, которая была его опорой, - я запомню, что ты сказал мне. Я буду идти до конца, даже если будет страшно, даже если будет больно, даже если будет тяжело. Я буду идти, потому что я не могу иначе, потому что моя страна зовёт меня, потому что моя вера зовёт меня, потому что моя семья зовёт меня.

В комнате, где стоял репродуктор, люди всё ещё слушали новости. Голос диктора, хотя и старался быть спокойным, дрожал от напряжения, от той боли, которая жила в душе каждого, кто знал, что страна вступила в войну, что впереди - долгие годы страданий и потерь, что многие из тех, кто сейчас стоит здесь, в этом коридоре, никогда не вернутся домой. Он передавал сводки с фронта, говорил о том, что враг прорвал оборону в нескольких местах, что идут тяжёлые бои, что наши войска дерутся героически, что они не сдаются, что они отступают только тогда, когда нет другого выхода. Люди слушали, и их лица, бледные и встревоженные, были обращены к репродуктору, к тому чёрному динамику, который был их связью с миром, их голосом в этой тишине, их надеждой в этой темноте.

Александр слушал вместе с ними. Он знал, что это правда, знал, что война будет тяжёлой, что враг силён, что впереди - долгие, страшные месяцы и годы, что многие из тех, кто сейчас стоит рядом с ним, не доживут до победы. Но он также знал, что они победят, что они выстоят, что они не сдадутся, потому что они - русские, потому что они - те, кто не умеет проигрывать, потому что они - те, кто идёт до конца, даже когда кажется, что надежды больше нет, даже когда смерть смотрит им в глаза, даже когда мир рушится вокруг них.

К нему подошёл молодой лейтенант. Его лицо было серьёзным, с той серьёзностью, которая бывает у людей, когда они знают, что должны выполнить свой долг, даже если этот долг - отправлять людей на смерть. Он посмотрел на Александра, и его голос, когда он заговорил, был твёрд, но в нём слышалась та усталость, которая бывает у людей, когда они не спали всю ночь, когда они слишком много думали, когда они слишком много пережили:

- Товарищ Берёзов? - спросил он, и его голос был ровным, как у человека, который привык выполнять приказы, даже когда они тяжелы, даже когда они приносят боль, даже когда они меняют чью-то жизнь навсегда.