Сириус. Легенда

Наконец, не веря своим глазам, он замер и уставился вниз — вниз! — с очередного обрыва.

«Нет… Нет-нет-нет-нет-нет… ТОЛЬКО НЕ ЭТО!!!»

Совсем недалеко, всего в каких-то двух-трех километрах, раскинулась узкая полоса земли, омываемая океаном. Там развевалось огромное, кроваво-красное пламя костра, рядом с которым виднелись крошечные фигурки тех, кто уже прошел свое Испытание. Но между ним и заветным огнем зияла непреодолимая преграда — отвесный обрыв, уходящий вниз на головокружительную высоту.

Лихорадочно метнув взгляд по сторонам, он заметил длинный, пологий склон слева — единственный путь вниз. Но солнце уже таяло на глазах, словно огарок свечи, что вот-вот погаснет навсегда.

В памяти, как удар молнии, мгновенно всплыли пророческие слова Луксора: «Тебе — не успеть». А вслед за ними — все его ошибки, каждый, даже самый короткий момент непростительной слабости, каждая лишняя секунда отдыха, когда нужно было бежать быстрее. Даже друг, с которым они прошли почти весь путь, в этот миг казался соучастником его неизбежного провала.

Грудь тяжело ходила ходуном. Бросая полный паники взгляд то на стремительно темнеющее небо, то на пламя впереди, он задыхался от нарастающего волнения.

«Да что тут думать? Все и так ясно… Это — конец. Здесь и сейчас, когда от цели меня отделяет всего один шаг…»

В порыве отчаяния он перегнулся через край и заглянул вниз. Красно-охряные скалы уходили вниз почти вертикально, и где-то далеко-далеко, у самого основания этой каменной стены, лежало изумрудное озеро, к которому с востока тянулась нить впадающей реки. Тишина здесь стояла гнетущая — только легкий ветерок, едва шевеливший его волосы, и пустота внизу. Казалось, сама пропасть не терпит лишних звуков, и если что-то упадет туда, то пролетит целую вечность, прежде чем коснется тихой, зеленой глади.

«Как же страшно!.. Но…» — Он поднял глаза к небу, где умирало солнце: «Другого пути нет!»

Он попытался собраться с духом, но чем дольше смотрел вниз, тем сильнее дрожали ноги. Наконец, давящая высота ударила по нему, как невидимый кулак: он в ужасе отшатнулся назад, обреченно осел на землю, и глаза его защипало от горьких слез.

— Это безумие… Я не смогу… Это слишком… Это… мой предел.

И снова, как ослепительная вспышка, в памяти всплыл образ скалы, где жили те, кем он восхищался. Одна только мысль о них заставила его подняться.

— Я должен. ДОЛЖЕН!

Губы дрожали, но слова прозвучали твердо, как приказ. Он сделал решительный шаг к краю — но животный страх снова парализовал его до глубины костей. И тогда, будто внутри него пробудился жестокий двойник, он заметался вдоль обрыва, ведя с собой жаркий, презрительный монолог:

— Проклятье! Ты хочешь успеть или нет?! Тогда прыгай!.. Не можешь? Значит, шагай обратно! Домой, к родителям! Им не терпится сказать: «Что, требовалось довести себя до полусмерти, чтобы понять, что это не твое? А ВЕДЬ МЫ ГОВОРИЛИ!!!»

Он издал горький, хриплый смешок, снова заглянул в бездну — и снова отступил, чувствуя, как от бессилия и злости рвутся наружу слезы.

— Жалкий трус! — выкрикнул он, с яростью сжав кулак перед перекошенным лицом. — Завтра все узнают, как ты стоял здесь и дрожал от страха — в шаге от мечты!

Он прорычал, стиснул челюсть и принял стойку, готовясь прыгнуть. Но в последний момент обмяк, словно марионетка, у которой оборвали нити.

— Кого я пытаюсь обмануть… — прошептал он, закрыв лицо рукой. — Я не смогу. Я просто жалкий трус… «и останусь им до конца жизни».

Глаза были крепко зажмурены, но в темноте вдруг все взорвалось ярким огнем воспоминаний: наставники с сочувственными улыбками, следящие за его тщетными стараниями. Товарищи, утешающие, что прийти последним к финишу вовсе не позор. Родители, твердящие, что этот путь не для него… И члены Совета — недосягаемые, как далекие звезды.

«Сколько раз я клялся себе, что изменю все это… Но каждый раз лишь упираюсь в стену… Каждый. Раз. Всю. Свою. Жизнь».

— Р-р-р-р-р!!!

Он напрягся всем телом, пытаясь сдержать рвущиеся наружу слезы — но их было не остановить. В беспомощном отчаянии его зубы впились в руку, а пальцы стиснули сломанную кость — лишь бы превратить невыносимую внутреннюю муку в тупую физическую боль. Но все было тщетно. Мысли, воспоминания, обиды и слепая ярость смешались в единый огненный шторм, который захлестнул его целиком. И вскоре он окончательно утратил над собой какой-либо контроль.

— Я НЕ ХОЧУ быть трусом! — неистово крикнул он, запрокидывая голову к багровому небу. — Я НЕ ХОЧУ быть слабым и жалким! И Я НЕ ХОЧУ жить, зная, что не способен изменить себя!

Он рывком вскочил на ноги, издал яростный, полный невыразимой муки крик и, отдавшись во власть последнего импульса, рванул вперед — и прыгнул. Прежде чем сжать глаза от страха, он успел уловить расплывшиеся краски, исказившийся до неузнаваемости мир, и озерную гладь, к которой он несся, словно камень, брошенный с обрыва.

«Глупец…» — только и успела промелькнуть последняя мысль.

Удара, которого он ожидал всем своим существом, так и не наступило. Вместо этого его словно коснулись нежные руки самой воды, приняв в свои объятия. Безболезненный удар о поверхность, стремительное погружение на глубину, ощущение мощной силы, подхватившей его и понесшей прочь, — все это он осознал позже, когда уже лежал на берегу.

Хрипло откашливая воду, он вдавил пальцы в мокрый песок, пытаясь подняться, но сломанная рука отозвалась такой пронзительной болью, что он вскрикнул, перекатился на спину и застыл с болезненной гримасой на лице. Когда глаза открылись, взгляд мгновенно устремился к вершине — туда, где он стоял всего мгновение назад. Словно молния, в голове промелькнула ошарашивающая мысль:

«Неужели я действительно прыгнул? С такой высоты?.. Я точно сошел с ума…»

Он перевел потрясенный взгляд на озеро. Вода, минуту назад спокойная и безмятежная, теперь неистово бушевала, словно возмущенная его дерзким поступком: высокие волны бешено гнались одна за другой, с яростью сталкивались и взрывались, выбрасывая на берег ошметки пены. Но все стихло так же внезапно, как началось, и, едва последние брызги улеглись, в его широко распахнутых глазах отразилась прекрасная радуга, раскинувшаяся над озером от края до края. Неожиданно ее линии закружились, слились в пестрый калейдоскоп — и голова его бессильно упала на мокрый песок.

«Ляг. Закрой глаза. Расслабься…» — умоляла каждая клетка его тела, выжатая до последней капли. Но где-то внутри, где боль тесно смыкалась с упрямством, вдруг вспыхнул протест:

«Я прыгал не для того, чтобы уснуть у самого финиша… Если опоздаю — никогда себя не прощу!»

С невероятным усилием, словно взвалив на плечи горный хребет, он уже в который раз заставил себя подняться. Мир перед глазами плыл и качался. Но он пошел вперед — шаг за шагом, несмотря ни на что.

***

Не более пятнадцати человек из нескольких десятков тех, кто стоял рядом с ним в начале Испытания, были сейчас здесь. Кто-то сидел, обессиленно привалившись спиной к одинокой скале, кто-то лежал, безвольно распластавшись на траве, а другие, собравшись в небольшие группки, о чем-то устало переговаривались между собой.

Но вдруг все разговоры резко стихли, оборвавшись на полуслове, и взгляды всех без исключения обратились к нему. Каждый, кто дошел до конца, выглядел изможденным — но никто не выглядел так, как он.

Каждый его шаг оставлял за собой кровавый след. Тело было исполосовано ранами, будто когтями зверей. Шея опухла, превратившись в сплошной синяк. Глаза, налитые кровью, пугающе выделялись на бледном лице, а сломанная рука нелепо болталась вдоль тела, раздутая, словно бревно.

Присутствующие молча раскрыли рты, забывая моргать и дышать. Но для него весь мир в это мгновение сузился до одного лишь заветного каменного возвышения впереди. На его вершине победно полыхало огромное красное пламя, внутри которого, словно дивное видение из прекрасного сна, отчетливо проступали очертания могучего дуба с невероятно густой, раскидистой кроной.

Последние шаги оказались самыми тяжелыми из всех семи дней. Лишь безумное упорство, выжатое из самых глубин, все еще толкало его вперед.

Шаг. Шаг.

«Если успею… вернусь домой совсем другим. Новым…»

Он поднял дрожащую руку перед собой.

«Стану лучше… силь…нее…»

Шаг.

«А если нет… тогда…»

Шаг.

Его ладонь коснулась выпуклого камня пьедестала. Подняв взгляд к горизонту, он заметил, что солнце уже скрылось за его краем.

«Неужели… опоздал?»

И вдруг, словно в ответ на его отчаяние, раздался гул. Сначала робкие, а затем все более громкие хлопки, сиплые возгласы, усталые голоса — это все остальные собрали последние остатки сил, чтобы поздравить его с завершением Испытания. Горячие, благодарные слезы сами выступили у него на глазах, затмевая яркий свет костра, и в этот момент позади раздался голос, полный искреннего сочувствия, но и глубокого уважения:

— Все кончено, брат. Присядь.

Тяжелая капля дождя шлепнулась ему прямо на лоб. Он открыл глаза и вдруг осознал, что уже сидит, прислонившись спиной к возвышению. Сквозь полуприкрытые веки виднелись низкие серые тучи, из которых рождались первые капли дождя, а рядом, на фоне последних отблесков заката, угадывался чей-то силуэт.

— Ри-и-икс… — почти со стоном выдохнул он, чувствуя, как трещат ребра.

На усталом лице друга заиграла вымученная, но все же ухмылка.

— Какой же ты…

— Сильный?

— …потрепанный! На тебя без слез не взглянешь! Но… я должен извиниться… Я до последнего думал, что ты — галлюцинация.

— Ничего… — отозвался он едва слышно. — Я сам не верю… что дошел.

Рикс, скривившись, окинул взглядом его раздутую шею и руку.

— Да что же с тобой произошло? — недоуменно и с явным любопытством спросил напарник.

— Много чего… Как-нибудь… потом. А ты… как тут оказался?

— По реке, конечно. — Рикс вновь криво усмехнулся, приподнял штанину и показал разодранную в кровь ногу. — Она хорошо потрепала меня на своих порогах, но я, как видишь, каким-то чудом остался жив.

— Да при чем тут чудо… — ответил он, глядя на друга с кривой улыбкой. — Нет, Рикс. Ты просто везучий. Как всегда…

***

— Бедные мои друзья… Сердце мое разрывается от того, что с вами стало.

Едва с возвышения раздался голос Старейшины, все присутствующие подняли к нему глаза. Лишь ему одному не хватило сил, чтобы подняться, и он мог только слушать, оставаясь в тени.

— Знаю, как сильно вы измучены, — продолжил Старейшина с искренним сочувствием. — Каждый ваш шаг был суровым испытанием, требующим не только напряжения всех физических сил, но и истинной силы духа. Кто из вас хоть раз не усомнился — в себе, в своем успехе, а порой даже в самом смысле этого Испытания? Но знайте: все это было не напрасно.

Он сделал короткую паузу, оглядывая израненные лица.

— Посмотрите, как мало вас осталось. Но это значит, что тем, кто не дошел, больше уже ничего не угрожает. Угрожает… — повторил он, и слово это прозвучало так, будто само несло в себе тьму. — Теперь вы знаете, что оно значит. Вы испили горькую чашу страха и боли, прошли сквозь сомнения и отчаяние. И теперь понимаете гораздо лучше, с чем вам придется сталкиваться, оставаясь на этом пути. И хотя мы больше не собираемся подвергать вас столь жестоким испытаниям, путь ваш от этого не станет легче… А теперь, прежде чем мы займемся вашими ранами и наконец отправим вас домой, позвольте коротко разъяснить — ради чего существует эта ветвь.

На одно короткое мгновение взгляд старца словно отрешился от всего окружающего, устремившись куда-то в далекое эхо прошлого.

— Когда-то… — произнес он, и слова его прозвучали как начало древнего предания, — наш мир стоял на краю гибели. И только Сила удержала его от падения. Когда угроза миновала, многие искренне мечтали разорвать всякую связь с таким опасным явлением, как Энергия. Однако этому желанию не суждено было сбыться. Совсем скоро над нами нависла новая беда, и вновь, лишь благодаря Энергии наша община смогла выстоять. С тех пор она стала неотъемлемой частью нашей судьбы — и главным залогом выживания.

Старейшина сделал паузу, давая словам осесть в сердцах собравшихся. Когда он продолжил, его голос стал тверже:

— Теперь, после всего, что вам довелось пережить, вы не должны забывать: Сила — это не фокусы и не чудеса. Сила — это боль. Это страдание и жертва. Это терпение и ответственность. А значит — тяжкое бремя.

Он величественно поднял руку и указал на древо, которое пылало ярким пламенем прямо за его спиной. Живой огонь играл в густой листве красными языками, излучая по всей округе мощное тепло.

— Вот он — наш Маяк. Маяк надежды, который зажгла когда-то Сила одного из нас. С тех пор он не угас — ни под проливными ливнями, ни под яростью штормов. Добравшись сюда, вы доказали: ваш дух пылает так же ярко, как это вечное пламя. Так пусть же и он никогда не погаснет в ваших сердцах. Пусть согревает тех, кто замерзает в отчаянии. Пусть освещает путь тем несчастным, кто заблудился во тьме. И пусть всегда дарит надежду. Надежду — на светлое, счастливое, мирное будущее.

Слова Старейшины не звучали громко, но они были пропитаны глубокой верой и надеждой, которые, словно свечи, коснулись сердец собравшихся и наполнили их новым живительным огнем. Лица учеников озарились трепетным благоговением, и свет в их глазах, исходивший от одинокого древа, засиял еще ярче. Даже он, чьи силы были на исходе, тяжело поднялся, чтобы еще раз взглянуть на это величественное, пылающее чудо.

Когда его фигура появилась в поле зрения, Старейшина, все наставники и члены Совета посмотрели на него, словно на тень, невозможным образом восставшую из пепла. Не обращая внимания на их почти потрясенные взгляды, он отыскал глазами Луксора, который, возможно, смотрел на него еще более изумленно, чем остальные, криво усмехнулся и тихо произнес:

— И все-таки я, как всегда… последний.