Сириус. Легенда

— С отцом ты так не разговариваешь! При нем смиренный, как ягненок!

— Ты тоже! — парировал он.

В ее глазах вспыхнул настоящий гнев. Он понял: оставаться на месте больше небезопасно. Вскочив с неожиданной прытью, он вырвался из кухни, юркнул в темный чулан, схватился за ручку двери и изо всех сил потянул ее на себя. Страх придал ему такую силу, что, как бы мать ни дергала дверь, ей так и не удалось ее открыть.

— Открой дверь, — раздался снаружи ее голос — спокойный, но от этого еще более пугающий.

— Нет!

— Открой. Дверь.

— Нет!

— Ну тогда… сиди тут!

Щелчок защелки прозвучал громче любого крика.

— Не-е-е-т! — завопил он, забарабанив кулаками по древесине. — Не закрывай меня здесь!..

Но тьма уже сомкнулась вокруг него — густая и вязкая, как то самое масло в злополучной картошке, с которой все и началось.

***

— М-м…

Он приоткрыл глаза и затаил дыхание. Вокруг царила тишина. Лишь журчание реки и ровное дыхание Рикса напоминали, что мир все еще живет своей обычной жизнью. Убедившись, что сегодня им ничего не угрожает, он перевел взгляд на тлеющие угли костра, подбросил сухих веток, улегся на спину и устремил глаза в усыпанное звездами небо.

«Ну вот… поговорили… и сразу приснилось», — вздохнул он, вспоминая сон. — «И почему у меня все не так, как у других? Почему в доме только крики и ссоры?.. Нет… там для меня нет места… Я обязан пройти Испытание. Во что бы то ни стало!»

Мысль обожгла его так сильно, что он резко сел, охваченный порывом отправиться в путь прямо сейчас. Но, бросив взгляд на мирно спящего друга, неохотно угасил свой пыл. Уйти, не сказав ни слова, — было бы неправильно.

Он уже собирался лечь обратно, как вдруг небосвод прочертила огненная стрела метеора, оставив за собой длинный, сияющий хвост.

«До чего же красиво…» — мелькнула светлая мысль.

Постепенно глухая печаль отступила, растворившись в очаровании ночи. И под величественным небом, усеянным мириадами мерцающих звезд, перед которыми неторопливо проплывали серебристо-аметистовые реки, он вдруг проникся необъяснимой гармонией этого места и вскоре, согретый костром и светом над головой, незаметно снова провалился в сон.

***

Утро встретило его бодрящей прохладой и ноющей ломотой во всем теле. Небо на востоке наливалось нежным розовым светом, и сиюминутное желание поспать еще немного уступило место более сильному порыву.

— Рикс, вставай, — сонно пробормотал он, слегка толкнув друга в бок.

В ответ раздалось лишь невнятное бурчание:

— Мргх… еще пять минут…

— Вот же счастливчик… — проворчал он с завистью, глядя на безмятежно дрыхнущего товарища. — Спит как камень, а не просыпается от каждого шороха… Ладно, спи. А я пока поймаю завтрак.

Река встретила его блеском утреннего солнца. Вскоре гарпун пробил бок крупного лосося, и вода вокруг взбурлила от отчаянной борьбы. Но, вытащив бьющуюся добычу на плоский камень и замахнувшись другим, он внезапно замер.

Жабры рыбы ритмично вздувались, хватая убийственный воздух, в круглых, немигающих глазах застыл первобытный ужас, а рот беззвучно открывался и закрывался, словно отчаянно моля о пощаде.

— РИКС!!!

Ошарашенный товарищ как ужаленный подскочил на месте, дико озираясь по сторонам в поисках опасности. Но вместо грозного зверя или разъяренной стихии в его полусонные руки бесцеремонно сунули камень.

— Вот, сделай это. Я... не могу, — подавленно прошептал он и, не сказав больше ни слова, быстро ушел в лес — спрятаться от невыносимого образа живого существа, которому суждено было умереть ради его стремлений.

Когда он вернулся, Рикс уже положил две половинки рыбы на каменную сковороду. Бросив на товарища короткий, виноватый взгляд, он молча присел на корточки и подложил сушняк в костер.

— Все нормально, — мягко сказал Рикс. — Я понимаю. У самого рука дрожит. Но здесь…

— Это необходимо, — пробормотал он, комкая в пальцах сухую ветку и ломая ее на мелкие кусочки. — Я тоже понимаю… но мне это не помогает.

— Поэтому хорошо, что у тебя есть я, — усмехнулся Рикс, переворачивая половинку рыбы. — Я не дам тебе умереть с голоду.

— Это точно. Без тебя я бы и половины пути не прошел.

— Как и я без тебя, — криво улыбнулся Рикс.

Они ели молча, почти не чувствуя вкуса, но жадно, предвкушая грядущие дни голода. Наконец, бросив косточки в догорающий костер, Рикс, глядя на воду, задумчиво сказал:

— Знаешь, я подумал — а ведь река может сократить наш путь.

Он с сомнением покосился на течение.

— Но ведь она течет не на юг…

— А вдруг повернет? Давай потратим час на проверку, и если повезет…

— …сбережем кучу времени и сил, — подхватил он, начиная загораться идеей. — Хм. Недалеко отсюда я видел толстые коряги. Может, нам удастся плыть, держась за них?

— Надо попробовать, — одобрительно кивнул Рикс.

Закончив хлопоты на берегу, они нашли подходящую полую корягу и, пыхтя, дотащили ее до реки. План сработал: зайдя по пояс в прохладную воду, они с радостью убедились, что бревно держится на плаву, и, удерживая его за разные концы для равновесия, позволили течению понести себя вперед.

Движение было легким. Подгоняя опору ногами по серебристой поверхности реки, они быстро скользили, будто по льду. Когда же поток спустя некоторое время вдруг повернул на юго-запад, оба чуть не завопили от радости.

— Видал? Я же говорил! — самодовольно и счастливо ухмыльнулся Рикс.

— Ты просто гений! — воскликнул он, широко улыбаясь другу.

Однако радость оказалась недолгой. Небо впереди стремительно заволакивали тяжелые, свинцовые тучи, чрево которых вот-вот должно было разверзнуться ливнем. Еще немного — и на пути у них стали встречаться обломки скал, от которых им приходилось отчаянно уворачиваться, крутясь на поверхности, будто стрелка сломанных часов.

Внезапно черное небо прорезал зигзаг молнии, вызвав оглушительный раскат грома. Казалось, это был сигнал: туча разинула пасть — и дождь обрушился на них сплошной стеной. Не успели они опомниться, как спокойная река превратилась в бушующий поток.

— Нужно выбираться! Греби к берегу! — перекрикивая яростный шум, закричали они друг другу, однако все их попытки сопротивляться оказались напрасной тратой сил.

Река безжалостно несла их вперед. И вдруг на лицах обоих отразился ужас: впереди, освещаемая вспышками молний, показалась большая скала, вздымающаяся из глубины, словно акулий плавник. В следующий миг их хрупкая опора со страшной силой врезалась в нее и с хрустом ломающихся костей разлетелась на сотни мелких, бесполезных щепок. Лишь после они поняли, что скала в этом месте рассекает реку на два отдельных рукава. И вот, уже во второй раз, поток разделил их — и стремительно унес каждого в свое русло.

— Ри-икс!!!

Отчаянный крик вырвался из груди, но тут же захлебнулся, превратившись в фонтан пузырей. Вода сомкнулась со всех сторон, и он, погрузившись в бездну, закувыркался, потеряв всякое ощущение пространства. Лишь цепочка пузырьков, сорвавшихся с губ, подсказала ему путь к желанной поверхности. Собрав остатки сил, он оттолкнулся от дна и вынырнул, судорожно хватая ртом воздух, — но лишь затем, чтобы со всего размаху врезаться в скалу на пути. Перед глазами брызнули звезды, и он, обмякнув, вновь погрузился в воду.

В конце концов, словно наигравшись, река выплюнула его на мелководье. Пропахав обессиленным телом об острые камни, он вцепился пальцами в гравийное дно и наконец остановился. Не помня как, он выбрался на берег и рухнул вниз лицом.

***

Когда он открыл глаза, прямо перед ними мелькало что-то огромное и расплывчатое. На миг ему почудилось, что это когти хищника, готовые вонзиться в его лицо, но в следующую секунду понял: это коричневая перчатка.

— Ах!.. — вскрикнул он, когда острая боль пронзила надбровье.

Утерев глаза от влаги, он разглядел Луксора, сидевшего на корточках рядом, с окровавленным куском марли в руках. Мелкие капли дождя отскакивали от них обоих, разлетаясь в стороны, как мириады крошечных искр от костра.

— Не надо, брат Луксор, — прошептал он, с трудом шевеля разбитыми губами. — Тебе… нельзя помогать мне.

Наставник поднял на него яркий гранатовый взгляд, полный усталой печали.

— Это просто царапина. Но вот с рукой — все куда хуже.

Он недоуменно нахмурился и, не двигаясь, поочередно посмотрел на свои руки. Правая была цела и невредима, но вот левая… левая рука распухла в области предплечья, превратившись в нечто чуждое. Попробовав пошевелить пальцами, он мгновенно ощутил резкую, пронзительную боль.

— Сломана?! — почти выкрикнул он, в ужасе распахнув глаза.

— Да, — подтвердил наставник. — Но я не могу помочь тебе… не прервав Испытания.

В груди мгновенно закружился яростный вихрь. Стиснув зубы, он попытался встать, но стоило перенести вес на левую ногу, как еще одна мучительная боль кольнула прямо в бедро.

— Хс-с-с! — зашипел он, хватаясь здоровой рукой за ногу.

— Частичный разрыв связок, — сообщил Луксор, наблюдая за ним. — И это посерьезнее, чем перелом.

— Чудесно! Просто… чудесно! — с какой-то сдавленной, ироничной интонацией изрек он, хромая к ближайшему валуну. Усевшись, он опустил голову. Казалось, злость, обида и острое чувство собственного бессилия вот-вот разорвут его изнутри.

— Если продолжишь — станет хуже, — тихо, но очень веско произнес наставник.

От этих спокойных слов ему хотелось не просто плакать — хотелось взреветь, как раненый зверь. Сжав кулак здоровой рукой, он изо всех сил постарался не делать этого при Луксоре.

— Этот ураган… ваших рук дело? — вырвалось у него сквозь зубы, больше с упреком, чем с вопросом.

— Наших?

— Рикс видел Масона на скале перед землетрясением, — заявил он, намеренно забыв добавить слово «кажется».

— Нет, — ответил член Совета. — В этот раз мы ни при чем. Но даже если бы были… так нужно.

Не выдержав чистого, пронзительного взгляда наставника, он закрыл глаза, и его сжатый кулак медленно разжался.

— Ну что ж… так даже лучше, — обреченно выдохнул он. — Бороться с природой — естественно. Но бороться с вами… даже честь. Слишком большая для такого, как я.

Брови Луксора едва заметно приподнялись. Когда мальчик вновь поднял глаза, наставник увидел, что в них, несмотря ни на что, горит тот самый огонь упорства, который разжигали в нем несгибаемая воля и целеустремленное сердце. С вызывающей, болезненной улыбкой ученик добавил:

— Можете обрушить на меня хоть сотню бурь… но я все равно не остановлюсь.

На лице Луксора мелькнуло сложное выражение — смесь восхищения, удивления и едва заметной тревоги. Он всегда уважал такой дух в учениках, однако до этого самого момента не подозревал, что у этого тщедушного ребенка напрочь отсутствует всякое чувство меры.

— Значит, ты не пойдешь со мной… — с досадой произнес наставник.

— Прости, брат… нет времени. — Он с трудом поднялся и, придерживая больную руку здоровой, поплелся прочь. — Увидимся у назначенного места, — добавил он, не оборачиваясь.

Луксор остался стоять, словно превратившись в изваяние. Капли дождя скользили по его серьезному лицу, но он этого не замечал. Его взгляд был прикован к удаляющейся, шаткой фигуре мальчишки, который, наперекор всему, продолжал идти, словно пытаясь одолеть не расстояние, а саму судьбу. Каждый его шаг отдавался в Луксоре тяжелым ударом. Он должен был остановить его. Это был его долг — долг наставника. Но что-то глубоко внутри удерживало его на месте.

Ученик вдруг остановился, и на лице Защитника мелькнула слабая надежда. Но тот лишь повернул голову и устало спросил:

— А Мириус жив?

Надежда на лице Луксора угасла, как огонек под дождем.

— Да. С ним все в порядке. Но он больше не участвует в Испытании.

— Понятно… А что с Риксом?

— О нем позаботятся другие.

Он молча кивнул, принимая информацию, и, развернувшись, продолжил свой путь в сторону леса, пахнущего смолой и терпким ароматом елей.

***

Он упрямо двигался вперед, пока не убедился, что за ним никто не идет. Только тогда он остановился, взглянул на свою левую руку и процедил сквозь зубы:

— Прок-лятье! Ну почему… почему мне так не везет?!

Каждый слог отзывался пульсирующей болью в сломанной руке, которую ни одна, даже самая изнурительная тренировка, не «накачивала» так, как этот перелом.

Злобно шипя и с горечью думая о том, как этот день, начавшийся так обнадеживающе, обернулся одиночеством и страданиями, он собрал несколько ровных палочек и кое-как привязал их к предплечью, соорудив жалкое подобие шины. Боль немного притупилась, но не ушла, продолжая настойчиво ныть где-то внутри. И все же он пошел дальше.

Время неумолимо клонилось к полудню. Он шел, пробираясь сквозь лес, утопавший в зарослях папоротника и плюща. Шел долго и упрямо, не позволяя себе даже мысли о привале.

Первыми сдались его сандалии. Не выдержав рек, песков и острых скал, они просто треснули пополам. Но даже тогда он продолжал тащить ноги в их обрывках, пока последние ремешки окончательно не порвались. Тогда он сел на поваленный ствол, угрюмо посмотрел на то, во что превратилась его обувь, и оставил ее на пеньке — словно красноречивый памятник всем, кто идет по нелегкому пути.

Даже вечером, когда ступни распухли и закровоточили, он не остановился. Просто знал: стоит замереть хоть на миг — и он больше не сможет сдвинуться с места.

Выйдя на широкий луг у подножия холма, он с механической решимостью двинулся к вершине, по дороге к которой встретил и закат, и луну, и переливающиеся волны сияний. Он шел, пока снова не уперся в стену леса. Там, уткнувшись лбом в рассеченный ударом молнии ствол, он понял: если продолжит идти — обязательно заблудится. Тогда он с трудом забрался в пустое нутро дерева и улегся в нем, свернувшись калачиком, будто в тесной колыбели. Глаза мгновенно сомкнулись, ограждая его от кошмарного шестого дня Испытания.

***

Сон был больше похож на борьбу, чем на отдых. Он то и дело просыпался — то от тянущей боли в руке, то от мерзкого щекотания насекомых, ползавших по покрытой испариной коже. И каждый раз ему снилось одно и то же — что он безнадежно опоздал.

В какой-то момент он просто открыл глаза, выбрался из своей жесткой постели и прислонился спиной к стволу. Незнакомый мир вокруг затаил дыхание в предрассветной тишине. По босым ногам полз прохладный туман, и лишь где-то на самой границе слышимости раздавались редкие птичьи трели, приветствуя наступление нового дня. Последнего дня Испытания.

«Я не смогу…»

Никогда прежде он не чувствовал себя настолько ужасно. Сломанная рука распухла сильнее, став похожей на обрубок бревна. Тело кричало от чудовищной усталости, жара и истощения, но больше — от озноба, пронизывающего до самого мозга костей. Апатия вязко растекалась по затуманенному сознанию, и лишь изредка, словно эхо из чужих миров, на поверхность всплывали тяжелые, мрачные мысли.

«Я не смогу… Мне не дано… Я не способен… Что, если впереди опять скала? Или пропасть… Нет… я слишком слаб…»

И вдруг, откуда-то из самой глубины его естества, прорвался яростный голос, будто сама воля взревела изнутри:

«Да заткнись ты уже. Просто иди… ИДИ!»

И он, стряхнув с листа росу в пересохшее горло, просто побрел дальше.

Спустя несколько бесконечных часов впереди показалась граница леса. К этому времени его тело вдруг откликнулось слабым, но таким необходимым вторым дыханием. И все же сердце сжималось от гнетущего предчувствия: за последним рядом деревьев он ожидал увидеть очередной опасный участок.

Однако когда он вышел из леса — он не поверил своим глазам. Перед ним не было ни песчаных дюн, ни гор, ни отвесных обрывов — лишь золотисто-желтое море травы саванны, колыхавшейся под жарким дыханием ветра. Вдалеке мирно паслись бесчисленные стада антилоп и газелей; вереница слонов неторопливо тянулась к водопою, где, уже склонив полосатые морды, пили зебры, а высокие жирафы ощипывали сочные верхушки акаций. И за всем этим пестрым великолепием, с плоских валунов, словно величественные скульптуры, украшающие вход в храмы знаний, наблюдали большие кошки.

— Вот это да… — забыв на миг обо всех своих бедах, выдохнул он, затем поднял глаза выше — и наконец увидел его.

Почти у горизонта, там, где край острова сужался и бесследно растворялся в бескрайних водах океана, на фоне слепящего дневного света выделялся узкий мыс — «Маяк надежды». Его цель.

Сердце сжалось от невыразимого восторга, а затем тут же забилось с удвоенной силой.

«Поверить не могу… Неужели все скоро закончится?.. Ну давай же — иди, иди! У меня получится... Я — СМОГУ!»

С этими мыслями он осторожно двинулся в путь, стараясь не привлекать внимания: то прячась в высокой траве, то крадучись, словно осторожный зверек.

К полудню солнце будто превратило воздух в прозрачный огонь: земля под израненными ногами напоминала раскаленный металл, пот солеными ручьями стекал по вискам, а глаза щипало от жара. Решив передохнуть хотя бы мгновение, он укрылся в тени огромного, поваленного дерева. Но едва успел насладиться передышкой, как в темноте пустого ствола вспыхнула пара янтарных глаз.

«Ой-ей… только не это…»

Не моргая, он попятился назад. И вдруг наружу, с рычащим мяуканьем, высыпали пятнистые малыши гепарда, начав весело носиться вокруг него, играть с обрывками одежды и мягкими лапами пытаться повалить «добычу» на землю.

— Ху-ух… — облегченно выдохнул он, присаживаясь на корточки, чтобы погладить одного из них. — Привет, малыши… Я люблю кисонек.

Мгновение спустя его детская улыбка сменилась настороженностью: он замер и нервно окинул взглядом заросли по сторонам.

— А где ваша мама?.. Она ведь любит мальчиков? Надеюсь… не только на вкус…

Он сглотнул, затем быстро, но ласково почесал за ушком каждого котенка и поспешил прочь, чувствуя за спиной тихое, вопросительное мяуканье.

Спустя время он остановился под низкорослым, корявым деревцем с раскидистой кроной, дававшей хоть какую-то тень. Легкий ветер шелестел листвой, солнце стояло в зените, а равнина простиралась перед ним как безмятежный золотистый океан. Улыбнувшись сквозь усталость, он вдруг подумал, что если бы не травмы, этот день оказался бы самым легким из всех.

И тут что-то тугое, как стальной канат, внезапно стиснуло его шею.

Он дернулся вперед всем телом, но неумолимая сила рывком приподняла его в воздух. Пальцы метнулись к горлу, но натолкнулись на гладкую, чешуйчатую поверхность. Он с ужасом поднял глаза и увидел змею, свисающую с ветки.

Ее узорчатое тело извивалось, будто река, на плоской голове торчали крошечные рожки, а желтые глаза с вертикальными зрачками гипнотически впивались прямо в него. Змея не была настолько большой, чтобы переломить ему кости, однако этот недостаток компенсировался чудовищным терпением: ее тело медленно, но неумолимо сжималось, и с каждым движением дыхание давалось ему все труднее.

Его взгляд в панике заметался, пока не наткнулся на кончик змеиного хвоста. Он вцепился в него, словно в спасительную веревку, и изо всех сил потянул вниз. Но хватка лишь крепла, становясь все невыносимее. В ушах зазвенело, перед глазами поплыл туман — и сознание начало медленно погружаться во тьму.

И вдруг пространство перед ним вспыхнуло бордовым огнем, и из этого пламени возник Луксор. Наставник решительно шагнул вперед, но он, не желая быть спасенным ценой провала, сделал первое, что пришло на ум: сунул хвост змеи себе в рот и впился в него зубами. Луксор замер: глаза ученика уже налились кровью, тонкие сети вен вздулись на лице, но он продолжал сжимать челюсти, словно зверь, вцепившийся в кость.

Во рту разлился вязкий вкус крови — не то своей, не то змеиной — но хватка хищницы ослабла. Наконец ему удалось просунуть руку между горлом и плотным кольцом и сорвать петлю со своей шеи.

Истошный, почти нечеловеческий вздох разнесся по саванне, едва он рухнул на колени. Луксор мгновенно оказался рядом.

— К счастью, горло не повреждено, — произнес наставник с нескрываемым облегчением, ощупав его шею.

Он продолжал жадно хватать ртом воздух, будто заново учился дышать. Внутри все кипело от злости — на себя, на свою глупость, на непростительную беспечность. И вдруг прямо над ним прозвучали слова, от которых дыхание замерло сильнее, чем от мускулов змеи:

— Твое Испытание окончено.

Он резко поднял голову, умоляя вселенную, чтобы это оказалось лишь обманом слуха. Но в глазах Луксора не было ничего, кроме стальной решимости.

Жгучая боль пронзила горло, стоило лишь попытаться возразить. Тогда он, придерживая шею, молча поднялся и, глотая слезы, побрел в сторону Маяка — лишь бросив мрачный взгляд на дерево, в ветвях которого скрывалась тварь, едва не похоронившая и мечту, и его самого.

Внезапно, словно сама судьба решила встать на пути, дорогу ему преградила высокая фигура в белом.

— Ты идешь со мной, — медленно, не терпящим возражений тоном произнес Луксор.

— Н-не… Нет! — с трудом прохрипел он.

— Это не просьба.

Он вытянул израненную шею, сглотнул через режущую боль и выдавил:

— Я… могу… Есть время!

Луксор посмотрел на него твердым, немного отчужденным взглядом:

— Уже нет. Тебе — не успеть…

Он застыл, не в силах поверить в услышанное.

— Прости, — чуть мягче добавил наставник. — Но это правда.

Широко раскрытые глаза ученика наполнились беспросветным ужасом. Он знал: Луксор не способен солгать. И эта правда оказалась острее любых клыков, разрывая сердце в клочья.

— Пойдем, — протянул руку наставник.

— Нет…

— Ну же.

— НЕТ!

— Подумай. Подумай, как взрослый! Ты все равно не успеешь. Только сделаешь себе еще хуже!

— Пусть! Мне все равно, что со мной будет, если я не попаду в Предел!

Взгляд Луксора потемнел, став тяжелым, как туча.

— Это зашло слишком далеко. Я не позволю тебе замучить себя до смерти из-за бессмысленного упрямства.

Он сжал кулаки, задрожав всем телом. А когда поднял голову — его глаза полыхали яростным огнем.

— Прошу… пропусти меня…

Но вместо ответа перед ним вспыхнула бордовая вспышка, и могучая фигура Луксора будто стала еще выше и шире: его мышцы налились пугающей мощью, плащ взметнулся, а глаза полыхнули настоящим огнем.

Он отпрянул, но не от страха, а от леденящего ужаса осознания: еще миг — и наставник унесет его прочь, перечеркнув всю боль и страдания, которые он пережил за эти семь дней. И тогда, в отчаянии, он стиснул зубы и прохрипел:

— Если ты заберешь меня… я буду возвращаться сюда снова и снова… пока не дойду до конца!

Луксор строго прищурился, но не шелохнулся. Эти слова не звучали как пустая угроза — они звучали как клятва, брошенная наперекор всему.

Минуту они стояли глаза в глаза — могучий, непоколебимый Защитник и маленький, отчаянный ученик. Непримиримый долг и всесокрушающая воля. Два одинаково упрямых сердца посреди колышущегося океана травы.

Наконец он медленно двинулся вбок, обходя наставника дугой, словно зверек, крадущийся вокруг опасного костра. В каждом его шаге читались и страх, и дерзость, и трепетная вера в собственную правоту. Когда несколько минут спустя он осмелился обернуться, Луксор, полыхая аурой, все еще стоял на месте, не сводя с него пронзительного взгляда. В этот момент он понял: Испытание продолжается. Для них обоих.

***

Он отчаянно хотел, чтобы время остановилось, но оно, словно назло, неслось все быстрее. Шея горела от боли, но дыхание постепенно выравнивалось. Высокие травы заметно редели, уступая место редким пучкам, а огромное облако на небе распадалось на клочья — словно зеркальное отражение его собственного пути: тяжелого, изнуряющего, но все еще ведущего к мечте.

Вскоре ему посчастливилось наткнуться на растение, увешанное гроздьями спелых бананов. Он сорвал несколько штук и жадно впился в них прямо на ходу, словно подбрасывая в умирающий костер воли последние угли.

Солнце беспощадно клонилось к западу, и одна только мысль о том, что через каких-то несколько часов оно исчезнет за горизонтом, жгла сильнее, чем все его израненное тело. Мыс маячил впереди, дразня, словно желанная, но недосягаемая приманка, однако равнина все никак не кончалась. И тогда, несмотря на боль в каждом суставе, он перешел на рваный, упрямый бег.

Минуты растягивались в часы, а часы, казалось, в мучительные годы. Но он все бежал и бежал. Бежал и бежал. Бежал, не отрывая лихорадочного взгляда от небесного холста, с которого медленно сходили сочные краски дня. В какой-то момент ему даже показалось, что он уже проживал этот момент, уже бежал по точно таким же багровым сумеркам, уже гнался за этим же самым ускользающим равнодушным солнцем. Сердце тревожно дрогнуло — не сон ли все это? Или, быть может, сама реальность давно уже превратилась в кошмарный сон, из которого невозможно проснуться?