Дракон, которому нельзя желать
- -
- 100%
- +
Лаурис смотрел на меня уже без презрения. Это было почти неприятнее.
- Откуда вы это знаете?
- Не знаю. Чувствую.
- Ненаучно.
- Зато полезно.
Рейнар медленно накрыл мою руку своей.
Я не успела отступить. Его ладонь легла поверх моей, прижимая салфетку к шраму. Не грубо, не властно, но достаточно крепко, чтобы я ощутила каждую линию его пальцев. Тепло ударило сразу. Не обжигающее, но сильное, густое, будто кто-то открыл дверцу печи не наружу, а прямо во мне. Метка вспыхнула, и на мгновение белая купальня поплыла в золотом свете. Я услышала, как Лаурис сказал что-то резкое, но слова распались. Остались только рука Рейнара на моей, его кожа под тканью, холод шрама и огонь вокруг него. Это было слишком близко. Слишком интимно для действия, которое можно было записать как осмотр. Мы стояли почти рядом, его грудь поднималась и опускалась в нескольких вершках от моего плеча, а его пальцы держали мою руку так, будто отпускать было опасно не только для меня.
- Вот, - сказал он низко. - Это?
Я поняла не сразу. Потом почувствовала. Под шрамом что-то дрогнуло - маленький чёрный узел холода, окружённый огнём. Я не видела его глазами, но знала, что он там, как знаешь, где болит собственное тело. Только это было не моё тело. Или уже не совсем не моё, потому что метка на руке откликалась так, будто тянула из меня ответ.
- Да, - прошептала я. - Там.
Рейнар закрыл глаза. Его пальцы на моей руке стали крепче. Жар поднялся, но не взорвался. Он шёл через меня, вокруг меня, во мне, и я с ужасом поняла, что часть его действительно входит в моё тело. Лаурис был прав. Возможно, я не гасила огонь. Возможно, принимала его. Только вместе с этим жаром приходила не боль, а странная, почти неприличная полнота ощущений: тяжесть его руки, близость его дыхания, запах дыма и чистой кожи, напряжение в его груди, сдержанное желание, от которого у меня самой подкашивались колени. Я могла бы выдернуть руку. Должна была. Но вместо этого стояла и дышала так медленно, как только могла, будто от моего дыхания зависело, прорвёт ли плотину.
- Достаточно, - резко сказал Лаурис. - Господин Арден, отпустите её. Сейчас же.
Рейнар открыл глаза. Золото в них стало ярким. Очень ярким. Но он услышал. Медленно, почти с усилием, убрал руку. Я отступила на шаг и едва не споткнулась о край ковра. Лаурис подхватил меня за локоть, но я тут же высвободилась. После ладони Рейнара любое другое прикосновение казалось грубым.
- Я в порядке, - сказала я.
Это была не совсем правда. Сердце билось так, будто я бежала по лестнице. Кожа под рукавом горела. Но ожога не было. Я разжала пальцы: золотая прожилка стала длиннее, поднялась к запястью и разветвилась ещё одной тонкой линией. Лаурис выругался шёпотом, явно забыв, что образованные люди должны страдать изящнее. Рейнар увидел тоже. И в его лице сразу погасло всё, кроме вины.
- Я сказал, что не позволю тебе касаться меня, - произнёс он.
- А потом сами положили руку сверху.
- Да.
- Значит, у нас обоих плохо с самоконтролем.
- Это не смешно.
- Я знаю.
И я действительно знала. Потому что если первое прикосновение ночью можно было объяснить необходимостью, второе - осмотром, то это, последнее, уже не помещалось в прежние слова. Он хотел проверить шрам. Да. Он хотел понять, чувствую ли я то же. Да. Но ещё он хотел снова ощутить, как огонь перестаёт быть одиночеством. А я хотела понять, что будет, если не отдёрнуть руку сразу. Ответ оказался хуже, чем я ожидала: ничего не сгорело. Ничего не погибло. Никто не закричал. Просто связь стала на одну золотую линию глубже.
В дверь постучали. Не осторожно, как стучала Агата, а быстро и требовательно. Кайрон не стал ждать приглашения полностью; дверь приоткрылась, и он заглянул внутрь, сохраняя на лице вежливость, которая могла пережить даже нападение разбойников.
- Господин Арден, простите. Прибыл императорский гонец. Требует немедленного ответа.
Рейнар резко застегнул рубашку. Я машинально отвернулась, будто только теперь вспомнила о приличиях, хотя приличия давно лежали где-то у порога, растоптанные драконьей магией и моим собственным любопытством.
- Что случилось? - спросил он.
Кайрон вошёл и закрыл дверь. Лицо его было спокойным, но глаза стали холоднее.
- Дата свадебного смотра перенесена. Не через месяц. Через пять дней.
Лаурис тихо выдохнул. Рейнар не изменился в лице, только пальцы на пуговице замерли.
- Причина?
- Император желает ускорить переговоры с домом Вайр. Леди Селена прибудет в столицу завтра. Её семья настаивает на личной встрече с вами до официального смотра.
Я стояла у стола, всё ещё чувствуя жар в руке, и слушала так, будто разговор не имел ко мне отношения. Свадебный смотр. Леди Селена. Дом Вайр. Император. Всё то, что существовало в высоких комнатах, на гербовых бумагах, за столами, где люди делили судьбы так же просто, как хлеб. И где-то посреди этого стоял Рейнар - мужчина, который не мог безопасно желать женщину, но обязан был жениться ради Империи. И я - помощница лекаря с золотой меткой на руке, которую древняя драконья магия, возможно, уже вписала в строку договора, где моего имени быть не должно.
- Госпожа Вельс, - сказал Кайрон, поворачиваясь ко мне. - Вам лучше вернуться в комнату.
- Потому что разговор не для меня?
- Потому что теперь всё стало сложнее.
Я посмотрела на Рейнара. Он стоял неподвижно, как тёмная башня перед бурей. В нём снова не было ни ночной уязвимости, ни той опасной близости, которая возникла минуту назад. Генерал вернулся. Дом Арденов вернулся. Империя положила руку ему на плечо, и он снова стал не мужчиной со шрамом, а оружием, которому назначили брак.
- Нет, - сказала я.
Кайрон моргнул. Лаурис устало прикрыл лицо здоровой рукой. Рейнар медленно повернул голову ко мне.
- Мира.
- Не начинайте. Если через пять дней вам нужно изображать перед невестой здорового жениха, а я, как выяснилось, единственная, кто может удержать вас от превращения свадьбы в костёр, разговор как раз для меня.
- Ты не будешь участвовать в этом.
- Уже участвую. Метка на руке. Договор на столе. Слухи в коридоре. Хотите вы или нет, но я уже часть вашей проблемы.
- Я не хочу, чтобы ты ею была.
- Очень трогательно. Но ваша драконья кровь, кажется, не спросила вашего мнения. Моё, кстати, тоже.
Кайрон смотрел на нас с выражением человека, который видит, как на его аккуратно выстроенную шахматную доску забралась живая кошка и начала двигать фигуры хвостом. Лаурис выглядел так, будто пытался решить, что опаснее: мой язык, шрам Рейнара или прибытие леди Селены. Рейнар же молчал. И в этом молчании было слишком много всего: ярость, усталость, долг, желание, вина и то самое проклятое благородство, которым мужчины иногда ранят не хуже подлости.
- Ты не понимаешь, что такое дом Вайр, - сказал Кайрон осторожно. - Леди Селена не просто невеста. Её род контролирует половину восточных провинций, императорскую казну в военной части и три голоса в совете. Этот брак должен закрыть вопрос наследования Арденов и вернуть генералу политическую устойчивость после войны.
- Переведу, - сказала я. - Ваш хозяин должен жениться, чтобы его не сожрали.
- Грубо, но верно.
- А если его будущая жена узнает, что он может её убить от одного слишком удачного поцелуя?
Кайрон не ответил.
- Значит, не должна узнать, - сказала я.
Рейнар шагнул ко мне. На этот раз я не сказала «не подходите». Он остановился сам, сохранив между нами расстояние, но его присутствие всё равно стало ближе, чем нужно.
- Я не женюсь на Селене, если риск останется прежним.
- Императору понравится?
- Император переживёт.
- А вы?
- Это не твоя забота.
Вот за это я почти возненавидела его. Не по-настоящему, нет. Но на миг захотелось сказать что-то злое, острое, непоправимое. Он мог смотреть на меня так, будто я - единственный берег в его огне. Мог держать мою руку у своего шрама. Мог говорить, что желал меня. А потом одним движением отодвигать меня за черту: не твоё, не лезь, не заботься, не становись ближе. Мужчины с изъянами всегда думали, что их боль даёт им право выбирать расстояние за двоих.
- Тогда и моя метка не ваша забота, - сказала я.
Он застыл.
- Это другое.
- Конечно. Когда вам нужно, всё другое.
Кайрон тихо произнёс моё имя, но я уже не остановилась. Слишком много ночи, жара, договоров и чужих решений накопилось под кожей. Слишком долго все вокруг обсуждали мою безопасность, не спрашивая, каково это - проснуться утром с чужой магией в руке и узнать, что ты, возможно, стала частью судьбы человека, который через пять дней должен смотреть на другую женщину как на будущую жену.
- Вы хотите, чтобы я не подходила, но оставалась рядом. Не касалась, но спасала от приступов. Не вмешивалась, но молчала о том, что может разрушить ваш брак. Не была частью вашей жизни, но жила в вашем доме. Очень удобно, господин Арден. Драконья логика или просто дворянская?
Лаурис застыл, как перед казнью. Кайрон даже не пытался вмешаться. Рейнар смотрел на меня, и золото в его глазах больше не было мягким. Оно поднялось резче, ярче. Но я уже не могла остановиться. Иногда страх становился во мне камнем, а камни плохо горят.
- Осторожнее, - сказал он.
- А то что? Загорюсь? Поздно. Уже.
Он сделал последний шаг. Теперь между нами почти не осталось расстояния. Я почувствовала тепло от его тела, хотя он не касался меня. Метка отозвалась так резко, что пальцы сами сжались в кулак. Рейнар заметил, но не отступил. Его лицо было близко, слишком близко для ссоры и слишком далеко для всего остального.
- Ты думаешь, я хочу этого? - спросил он тихо. - Думаешь, мне доставляет удовольствие держать тебя в доме, где каждый коридор может стать ловушкой? Думаешь, я хочу смотреть, как знак на твоей руке растёт после каждого моего срыва? Думаешь, мне легко знать, что единственная женщина, которая не сгорела от моего прикосновения, появилась за пять дней до брака, который решит судьбу моего рода?
- Не знаю, - так же тихо ответила я. - Вы ведь ничего не говорите, кроме приказов и предупреждений.
- Потому что всё остальное опаснее.
- Для меня?
- Для нас обоих.
Слово «нас» прозвучало почти неслышно. Но оно было. И, кажется, все в комнате его услышали. Даже Лаурис перестал дышать своим учёным возмущением. Я смотрела на Рейнара снизу вверх, потому что он был выше, шире, темнее, и думала, что надо отступить. Хотя бы на шаг. Вернуть себе воздух. Вернуть границу. Но тело не двигалось. Оно стояло в тепле его близости и, как последняя предательница, помнило, что этот человек не обжёг меня. Помнило его выдох. Его руку поверх моей. Его «да» на вопрос, который я не должна была задавать.
Дверь снова открылась без стука. На этот раз вошла Агата, и впервые за всё время я увидела на её лице настоящий страх.
- Господин, - сказала она. - Простите, но гонец не один. С ним прибыл представитель дома Вайр.
Кайрон резко повернулся.
- Уже?
- Да. Он в парадном зале. И он спрашивает, правда ли, что ночью в доме генерала поселили женщину.
Я почти физически почувствовала, как будущая буря вошла в комнату. До этого она была где-то впереди: через пять дней, завтра, после письма, после совета, после решений мужчин с титулами. Теперь она стояла в парадном зале и спрашивала обо мне. Слухи оказались быстрее гонцов, быстрее договоров, быстрее осторожности. Дом Вайр уже знал, что у дракона появилась женщина. Не невеста. Не лекарь. Не случайность. Просто женщина - а иногда этого было достаточно, чтобы началась война.
Рейнар медленно отступил от меня. Не потому, что хотел. Потому что снова стал генералом. Его лицо закрылось, плечи расправились, взгляд потемнел. Жар вокруг него ушёл внутрь, под кожу, туда, где шрам Хольма держал свой холодный узел, а огонь бился о запертую дверь.
- Кайрон, - сказал он. - Проводишь госпожу Вельс в её комнату. Лаурис, записи запечатать. Агата, подготовь мой мундир. Я приму представителя Вайр через десять минут.
- А я? - спросила я.
Он посмотрел на меня. Уже издалека, хотя между нами было всего несколько шагов.
- А ты, Мира, сейчас впервые сделаешь то, о чём я прошу.
- Что именно?
- Не войдёшь не в ту дверь.
Это должно было прозвучать холодно. Наверное, он так и хотел. Но я услышала под холодом другое: просьбу, тревогу, почти мольбу не становиться мишенью раньше времени. И именно поэтому не стала спорить сразу. Только сжала помеченную руку и почувствовала, как золотая нить под кожей пульсирует в такт чужому огню.
- Хорошо, - сказала я. - В эту дверь я не войду.
Рейнар едва заметно выдохнул.
- Но если вы решите отдать меня дому Вайр как неудобный слух, - добавила я, - я войду в парадный зал сама. И тогда уже точно не туда.
На этот раз он посмотрел на меня почти с тем отчаянием, с каким ночью смотрел на собственные цепи. Потом вдруг коротко, мрачно усмехнулся.
- Я начинаю понимать, почему драконья магия выбрала именно тебя.
- Почему?
- У неё такой же отвратительный характер.
Я должна была обидеться. Вместо этого впервые за всё утро почти улыбнулась. Совсем немного, чтобы он не решил, будто победил. Кайрон открыл передо мной дверь, Агата отступила в сторону, Лаурис уже собирал записи дрожащими от возбуждения руками. Я вышла из малой купальни и только в коридоре поняла, что мне всё ещё жарко, хотя Рейнар остался позади.
В конце коридора, за окнами галереи, сад сиял под утренним солнцем так мирно, будто нигде в доме не сидел гонец от будущей невесты, не прятали записи о невозможной метке и не готовили мундир для мужчины, который должен был выйти к чужому роду с лицом героя, пока на моей руке продолжал расти знак его изъяна. Я шла рядом с Кайроном и думала, что дверь, в которую я не должна была входить, уже открылась. Не в купальне. Не ночью. Гораздо раньше, может быть, в тот миг, когда я решила, что бедность - худшее, что может случиться с женщиной. Оказалось, нет. Бывает ещё дракон, которому нельзя желать. И хуже всего - дракон, который уже желает тебя в ответ.
Глава 4. Договор вместо казни
Кайрон провожал меня обратно молча, и это молчание раздражало сильнее, чем если бы он начал задавать вопросы, успокаивать или вежливо объяснять, что женщина моего положения должна быть благодарна уже за то, что её не выставили за ворота в одной сорочке с золотым пятном на руке. Я успела заметить: управляющий Рейнара Ардена был из тех людей, которые умели делать паузу оружием. Он не давил голосом, не хватал за локоть, не шипел угрозы в ухо, как это делали мелкие дворцовые шавки, которым однажды дали ключ от чужой власти. Он просто шёл рядом, чуть впереди, с прямой спиной и спокойным лицом, позволяя мне самой додумать всё, что должно было меня напугать. А додумывать было что. Представитель дома Вайр прибыл раньше самой невесты. Он уже спрашивал обо мне. Слуги уже успели превратить ночной приступ в историю о женщине, проведённой в хозяйскую купальню. Рейнар уже снова надел на себя невидимый мундир генерала, даже прежде чем Агата принесла настоящий. И где-то внизу, в парадных залах, начиналась игра, правила которой знали все, кроме меня, хотя именно моя рука, как выяснилось, могла стать в ней самой удобной картой.
Мы прошли галерею, где утреннее солнце ложилось на пол длинными золотыми полосами, и я вдруг заметила, как странно этот свет похож на метку под моим рукавом. Вчера солнечные пятна были бы просто солнечными пятнами. Сегодня всё золото мира казалось мне подозрительным. Оно пряталось в глазах Рейнара, в его метках, в старом огне рода Арденов, в тонкой прожилке на моей коже, в гербе, где дракон держал корону в пасти. Я никогда не любила золото. Для бедных людей золото не было красотой, оно было дверью, которую перед тобой закрывают. Теперь же оно стало ещё и языком, на котором со мной говорила чужая магия. Нечестно, конечно. Мир вообще редко выбирал честные способы напомнить женщине, что её тело может оказаться нужным кому-то раньше, чем она сама поймёт зачем.
- Кто он? - спросила я, когда мы свернули в коридор к малой библиотеке.
Кайрон не сделал вид, что не понял.
- Лорд Эдрик Вайр. Старший кузен леди Селены и доверенное лицо её отца.
- По-вашему это должно мне что-то сказать?
- По-моему, нет. Поэтому я объясню. Лорд Эдрик - человек, который улыбается, когда ему предлагают чай, и тем же выражением лица подписывает приказ об аресте должника. Он не самый опасный из дома Вайр, но один из самых полезных. Его обычно отправляют туда, где нужно не ударить первым, а понять, куда лучше ударить потом.
- Значит, его прислали понять, кто я.
- В том числе.
- А в остальном?
Кайрон чуть замедлил шаг, словно выбирал, сколько правды можно дать мне без вреда для мебели, стен и политического равновесия.
- В остальном дом Вайр хочет убедиться, что господин Арден не сорвёт брачные переговоры. Слухи о ночной женщине в его крыле для них неприятны. Если вы любовница, это оскорбление Селены. Если лекарь, это тревожный знак. Если свидетельница приступа - угроза. Если нечто большее, чем всё перечисленное, то ситуация становится неприлично интересной.
- Мне нравится, что в вашем мире «неприлично интересная» значит примерно «пора готовить яму в саду».
- В нашем мире ямы в саду не готовят без необходимости.
- Утешительно.
- Но сады у нас глубокие.
Я остановилась. Он тоже, с той же вежливой точностью, будто мы репетировали эту остановку заранее. Я посмотрела на его спокойное лицо и впервые почувствовала не просто раздражение, а настоящую злость. Не на Кайрона даже, хотя он делал всё возможное, чтобы заслужить её. На весь этот дом, где смерть умели произносить намёками, где слово «защита» пахло замком, где мужчину, которому было больно, приковывали к стене, а женщину, которая помогла ему, тут же начинали оценивать как политический риск.
- Это угроза? - спросила я.
- Нет, госпожа Вельс. Это попытка сделать вас внимательнее.
- Знаете, в Нижних кварталах, когда мужчина говорит женщине о глубоких садах после ночи в хозяйской купальне, она обычно кричит.
- В Нижних кварталах, возможно, разумнее, чем при дворе.
Он сказал это без насмешки. И именно поэтому я не нашлась сразу, что ответить. Кайрон открыл передо мной дверь комнаты у библиотеки, но сам не вошёл. На столе уже лежали бумага, чернила и три чистых конверта. Рядом стояла новая чашка горячего настоя. Всё было устроено так быстро и аккуратно, что я снова почувствовала себя не гостьей, а предметом, для которого подобрали полку, ткань и условия хранения.
- Напишите письма, - сказал он. - Наставнику, хозяйке комнаты, матери. Я проверю только наличие опасных сведений, не содержание личных слов. После этого их отправят.
- А если я напишу, что меня держат в доме дракона и, возможно, собираются закопать в глубоком саду?
- Тогда письмо не уйдёт, а я сделаю вывод, что вы не цените предупреждения.
- Я ценю честность.
- Тогда честно: сейчас вы живы не потому, что ситуация безопасна, а потому, что господин Арден не позволяет никому принять более простое решение.
Я замолчала. Вот эта фраза ударила точнее любой угрозы. Более простое решение. Я даже не сразу поняла, что он действительно сказал это вслух. Не убить. Не убрать. Не избавиться. Более простое решение. Как будто речь шла о том, где поставить вазу, чтобы она не мешала проходу. Но именно так, наверное, и говорили люди, которые всю жизнь занимались чужими судьбами: чем мягче слово, тем легче рука.
- Вы говорите о моей смерти так, будто обсуждаете лишний стул в трапезной, - сказала я.
- Потому что если говорить о смерти каждый раз с надлежащим чувством, к тридцати годам язык перестанет слушаться. Я не желаю вам зла, госпожа Вельс. Но я служу дому Арденов. Если между вами и домом возникнет выбор, я выберу дом.
- А Рейнар?
Он впервые чуть заметно напрягся. Не от имени. От того, что я произнесла его без титула, без «господин», без защиты приличий. Так, будто имела право. Я сама это услышала и едва не поморщилась. Прав у меня не было никаких, кроме договорных, временных и очень шатких. Но после ночи в купальне язык почему-то отказывался называть его только генералом.
- Господин Арден, - поправил Кайрон, - выбирает иначе, когда считает, что долг требует от него невозможного.
- То есть он может выбрать меня?
- Он уже выбрал не убивать вас.
- Как щедро с его стороны.
- В нашем положении - да.
Кайрон поклонился и оставил меня одну. Дверь закрылась тихо. Без щелчка замка. Я всё равно подошла и проверила. Открывается. Коридор пуст. У лестницы стража, но не у двери. Рейнар держал слово. Или пока держал. Я вернулась к столу, села, взяла перо и долго смотрела на бумагу, не зная, как написать матери, что я задержусь в богатом доме по лекарскому делу, не упомянув ни драконью кровь, ни брачный заговор, ни то, что за одну ночь моя жизнь стала похожа на дурную сказку, где героиня слишком рано заглянула чудовищу под кожу и теперь не могла решить, бежать ей или принести ещё повязок.
Первое письмо наставнику получилось коротким и злым: «Господин Лаур, если вы ещё живы после вчерашнего вина, знайте, что ваш отказ идти на вызов едва не убил меня, зато принёс работу на несколько дней. Я в доме Арденов, официально как помощница при лекарском наблюдении. Не приходите сюда без приглашения, не болтайте в лавке, не продавайте сведения о моём отсутствии и не трогайте мои сушёные травы. Если спросит мать, скажите, что я при богатом пациенте и вернусь с деньгами». Второе, хозяйке комнаты, было ещё короче: «Я не сбежала. Оплату за неделю передадут. Не отдавайте мою постель новой девке, у которой клопы». Третье, матери, я писала дольше. Слишком долго. Каждое слово казалось либо ложью, либо дверью к правде, которую нельзя открывать. В итоге вышло почти спокойно: «Мама, я на несколько дней осталась при пациенте в хорошем доме. Не беспокойся, кормят прилично, платят больше обычного. Если господин Лаур придёт к тебе с видом святого мученика, не верь, он просто боится, что я потребую с него долю. Руку не простужай, мазь используй утром и вечером. Я вернусь, как только смогу». Я перечитала и почувствовала такую внезапную тоску по нашему тесному, скрипучему, вечно пахнущему травами и старым бельём миру, что даже роскошная комната вокруг стала похожа на клетку. В Нижних кварталах было грязно, шумно, бедно, там мужчины могли быть мерзавцами без титулов, а женщины старели раньше срока, но там я знала, где стоит моя лавка, кому можно плюнуть в суп, у кого занять медяк и в какой подворотне лучше не ходить после заката. Здесь всё было чистое, тёплое, дорогое - и каждое полированное дерево могло скрывать нож.
Я успела запечатать письма, когда за стеной послышались голоса. Сначала далёкие, потом ближе. Не из коридора, а будто из соседней библиотеки или внутреннего прохода. Я не собиралась подслушивать. В самом деле, не собиралась. Просто встала, чтобы поставить чашку на столик у стены, и услышала своё имя. Это всегда меняет нравственные принципы быстрее любого философского трактата. Я замерла. Голоса были приглушены, но отдельные слова проходили через старую деревянную панель достаточно ясно.
- …женщина должна исчезнуть из дома до прибытия леди Селены, - говорил незнакомый мужчина. Голос гладкий, приятный, с лёгкой ленцой, как у человека, который привык не повышать тон, потому что за него кричат другие. - Я понимаю, Арден дорожит своими странностями, но в этот раз речь не о его привычках. Дом Вайр не потерпит публичного оскорбления.
- Господин Арден не обязан отчитываться перед домом Вайр о своих лекарских назначениях, - ответил Кайрон.
- Лекарских? Какая прелесть. Значит, теперь это называется так. Девушка из Нижних кварталов, проведённая ночью в закрытое крыло, оставленная в доме и уже обсуждаемая слугами, - лекарское назначение. Должен признать, Кайрон, у Арденов всегда был талант к суровой поэзии.
- Госпожа Вельс действительно помощница лекаря.
- Тем хуже. Любовницу можно купить, припугнуть или выдать замуж за молчаливого конюха. Лекарская помощница умеет смотреть, запоминать и делать выводы. А бедная лекарская помощница ещё и знает цену словам.
Я медленно поставила чашку на стол, не издав ни звука. В животе неприятно сжалось. Говорил, должно быть, тот самый Эдрик Вайр. Я не видела его лица, но уже ненавидела его голос: слишком мягкий, слишком чистый, слишком уверенный в том, что люди ниже его положения существуют не до конца.
- У вас нет оснований вмешиваться, - сказал Кайрон.
- Основания прибудут завтра вместе с моей кузиной. Или вы предпочитаете, чтобы Селена вошла в дом, где свежая девица с улицы уже успела стать ночной тайной жениха? Не заставляйте нас действовать грубее, чем требует ситуация.