Шёлковая вдова

Перо замерло в её руке.

Белланди всегда стучал именно так.

Несколько мгновений Ливия сидела неподвижно, чувствуя, как раздражение медленно поднимается внутри, вытесняя тревогу. Она не любила бояться людей, которые приходили к ней днём, через дверь, без оружия и без права распоряжаться её жизнью. Страх был роскошью, позволительной тем, у кого имелся кто-то другой для ведения неприятных разговоров.

Она отложила перо, вытерла пальцы о ткань и открыла дверь.

Сер Джироламо Белланди стоял на пороге один. Ему было около пятидесяти, хотя точный возраст определить было трудно: лицо сохраняло ухоженную полноту, волосы оставались почти чёрными, и лишь кожа возле глаз покрылась тонкими линиями, которые не смягчали выражение, а делали его внимательнее. Он носил тёмное платье из хорошей ткани без лишних украшений. На пальце поблёскивал перстень. Не слишком тяжёлый, но дорогой. Белланди никогда не выставлял богатство напоказ. Ему не требовалось доказывать, что он может позволить себе больше, чем люди вокруг.

— Мадонна Бенчи, — произнёс он, слегка поклонившись. — Надеюсь, я не помешал работе.

— Работа редко останавливается из-за одного посетителя.

— Это хорошо. Во Флоренции слишком многие готовы бросить дело ради разговора, хотя затем жалуются, что денег не хватает.

— Вы пришли поговорить о деньгах?

— В конечном счёте почти всякий разговор оказывается о них. Но сегодня я хотел прежде всего поздравить вас.

Ливия отступила, пропуская его внутрь. Не пригласить Белланди означало бы признать, что его присутствие пугает её сильнее, чем следовало. Он вошёл, снял перчатки и оглядел комнату с той неторопливой внимательностью, с какой торговец оценивает товар, даже если утверждает, что пришёл исключительно из дружеского расположения.

Его взгляд задержался на коробке Катерины Торнабуони, на золотой нити, на ткани, разложенной у окна.

— Прекрасный шёлк, — заметил он.

— Да.

— Венецианский?

— Вероятно.

— Вы не спросили?

— Не сочла необходимым. Моё дело — сделать работу достойной ткани.

— Именно поэтому вас ценят.

Он подошёл ближе и коснулся края шёлка, не спрашивая разрешения. Ливия сдержала желание убрать ткань со стола.

— Говорят, мадонна Катерина Торнабуони поручила вам приданое для Фьоретты Манчини.

— Люди говорят быстро.

— В этом городе быстрые слова иной раз стоят дороже быстрых лошадей.

— Я не нарушаю никаких договорённостей, сер Джироламо. Моя мастерская вправе принимать заказы.

— Разумеется. Я никогда не сомневался в вашем праве работать.

— Тогда к чему поздравления?

Белланди посмотрел на неё с лёгкой улыбкой.

— Вы подозреваете меня в дурных намерениях всякий раз, когда я желаю вам добра. Это огорчает.

— Если бы вы желали мне добра реже, возможно, у меня оставалось бы меньше причин для подозрений.

На мгновение в его лице появилось нечто похожее на настоящее веселье.

— Марко говорил, что спорить с вами опаснее, чем с любым мужчиной на рынке.

Имя покойного мужа прозвучало мягко, почти дружелюбно. Именно это заставило Ливию напрячься.

— Марко часто говорил больше, чем следовало.

— Иногда. Но не всегда.

Белланди отошёл от стола и остановился возле стены с вышитыми птицами. Он рассматривал их долго, словно пришёл действительно только ради того, чтобы полюбоваться работой.

— Ваш муж был человеком многих достоинств, мадонна Бенчи. Щедрым, способным, доброжелательным. Он понимал красоту.

— И плохо считал деньги.

— Это тоже можно назвать достоинством, если человек находится среди друзей.

— Его друзья почему-то принесли мне долговые расписки после похорон.

Белланди повернулся к ней.

— Я не требовал немедленной уплаты.

— Вы напоминали о долге достаточно часто, чтобы я не успела о нём забыть.

— Разве это жестокость? Я мог потребовать мастерскую, часть оборудования или право забрать готовые ткани. Не сделал ничего подобного.

— Вы хотите, чтобы я поблагодарила вас?

— Нет. Благодарность — чувство добровольное. Принуждать к нему бессмысленно.

Он говорил тихо, почти ласково. Со стороны разговор мог показаться беседой старого знакомого с вдовой умершего друга. Но Ливия слишком хорошо знала эту манеру. Белланди не повышал голос, потому что никогда не сомневался: люди услышат его и без этого.

— После нового заказа я выплачу остаток, — сказала она. — Не сразу. Но быстрее, чем мы договаривались.

— Я рад.

— Тогда наши дела будут завершены.

— Вероятно.

Ей не понравилось это слово.

— Не вероятно. Завершены.

Белланди надел перчатки, медленно разглаживая пальцы.

— Я пришёл не только из-за долга. Есть ещё одна небольшая просьба.

Ливия молчала.

— Насколько я знаю, вы собирались разобрать старые книги заказов Марко.

Холод коснулся её спины так внезапно, будто кто-то открыл окно.

— Откуда вы знаете?

— Он сам упоминал их. Когда был жив.

— Марко умер два года назад.

— Разве старые книги изменились с тех пор?

— Изменилось моё желание хранить бесполезную бумагу.

— Понимаю. Однако я был бы признателен, если бы вы не торопились выбрасывать записи.

— Почему?

Белланди слегка наклонил голову.

— Иногда люди спустя годы вспоминают о прежних заказах. Хотят повторить рисунок, уточнить стоимость, восстановить утраченный герб или доказать, что определённая работа действительно выполнялась здесь. Для хорошей мастерской память полезна.

— Я сохраню то, что относится к завершённым работам последних лет. Остальное не имеет ценности.

— Ценность вещи не всегда очевидна владельцу.

В соседней комнате кто-то рассмеялся. Затем Марта резко что-то сказала, и голоса смолкли. Ливия смотрела на Белланди и чувствовала, как гнев становится почти осязаемым.

— Вы хотите забрать книги?

— Нет.

— Просмотреть?

— Сейчас в этом нет необходимости.

— Тогда объясните, зачем они вам.

Белланди помолчал. За окном медленно проехала телега, колёса ударились о неровный камень, и в кратком грохоте Ливии почудилось что-то освобождающее. Хотелось, чтобы шум продолжался дольше, заполнил комнату и заставил гостя говорить громче обычного. Но телега удалялась, а вместе с ней возвращалась тишина.

— Марко иногда записывал больше, чем требовалось для работы, — произнёс Белланди. — Имена поставщиков. Условия сделок. Людей, которые передавали ткани. Это может оказаться полезным для завершения некоторых старых дел.

— Ваших дел?

— Общих.

— У меня нет с вами общих дел, кроме долга.

— Вы уверены?

Ливия почувствовала, как пальцы сами собой сжались. Она разжала их медленно, один за другим.

— Если в бумагах Марко есть что-то принадлежащее вам, назовите страницу и запись. Я найду её и передам.

— Вы очень любезны. Но сейчас достаточно, чтобы книги остались на месте.

— Это моя мастерская.

— Разумеется.

— И бумаги моего мужа.

— Никто не спорит.

— Тогда я сама решу, что хранить.

Белланди посмотрел на неё почти с сожалением.

— Мадонна Бенчи, вы приняли мои слова за приказ. Это недоразумение. Я лишь прошу не торопиться. Иногда человек сжигает старую бумагу и только после понимает, что вместе с мусором уничтожил нечто важное.

— Для кого важное?

— Возможно, для вас.

Ливия не ответила.

Он поклонился. Безупречно учтиво, ровно настолько, чтобы ни один случайный свидетель не смог обвинить его в неуважении.

— Я не стану отнимать ваше время. Сегодня у вас достаточно приятных забот. Передайте мадонне Лучии мои добрые пожелания. И поздравьте ваших мастериц. Большой заказ — награда за труд.

Белланди направился к двери, однако уже на пороге остановился.

— И ещё одно. Марко всегда говорил, что вы умеете хранить вещи лучше него. Деньги, дом, мастерскую. Надеюсь, он не ошибался.

Дверь закрылась тихо.

Ливия осталась стоять посреди комнаты.

Через несколько мгновений из соседней двери появилась Марта. Вид у неё был такой, словно она слышала большую часть разговора, хотя наверняка старалась не приближаться слишком явно.

— Что он хотел?

Ливия посмотрела на шёлк, освещённый солнцем. Ткань по-прежнему лежала спокойно, прекрасная и невинная. Золотая нить поблёскивала рядом с ней. Всего час назад этот заказ казался спасением, редкой возможностью наконец выпрямиться и вдохнуть свободнее. Теперь Ливия видела в нём другое: дверь, которая открылась слишком легко.

— Чтобы я не выбрасывала старые книги Марко.

Марта побледнела едва заметно, однако Ливия успела это увидеть.

— Он сказал зачем?

— Нет. Только напомнил, что мой муж записывал больше, чем следовало.

— Может быть, лучше сделать, как он просит.

— Ты тоже считаешь, что книги представляют ценность?

— Я считаю, что Белланди не приходит ради пустяков.

— Именно поэтому я хочу понять, что в них находится.

Марта нахмурилась.

— Не сегодня.

Ливия посмотрела на неё внимательнее.

— Ты уже говорила это утром.

— И повторю сейчас. У нас хороший день. Новый заказ. Деньги. Девушки впервые за несколько недель работают без страха, что завтра придётся искать другое место. Не нужно вытаскивать старый прах только потому, что один неприятный человек напомнил о сундуке.

— Если бы это был только прах, он не напоминал бы.

— Ливия.

— Что?

Марта отвела взгляд.

— Иногда лучше позволить мёртвым сохранить свои тайны.

Ливия почувствовала раздражение, но вместе с ним — тревогу. Марта знала Марко много лет. Она работала в мастерской ещё до его женитьбы, помнила времена, когда дела шли значительно лучше, видела его слабости и, вероятно, замечала то, чего Ливия не хотела замечать, пока была его женой. Однако сейчас в голосе Марты слышалась не простая осторожность. Скорее страх. И это было хуже всего.

— Сегодня после работы я поднимусь наверх, — сказала Ливия. — И просмотрю книги.

— Упрямая женщина.

— Ты уже называла меня так.

— Сегодня одного раза недостаточно.

Марта вернулась в соседнюю комнату, а Ливия осталась у стола. Солнечный луч уже сместился. Небесно-голубая ткань, над которой они работали утром, теперь казалась серее. На вышитом лепестке, который Лучия собиралась распустить, всё ещё оставалась едва заметная ошибка. Никто, кроме них, действительно не увидел бы её.

Ливия взяла иглу и осторожно поддела нить.

Три стежка пришлось удалить. Затем ещё один. И ещё два.

Иногда ошибка начиналась раньше, чем человек замечал.

К вечеру мастерская опустела. Младшие девушки ушли первыми, унося с собой возбуждённый шёпот о новом заказе. Марта задержалась, проверила заперты ли окна в задней комнате, и долго искала повод остаться ещё немного, хотя обычно спешила домой до наступления темноты. Лучия вернулась от рисовальщика с обещанием принести образцы через два дня, помогла убрать нити и предложила подняться наверх вместе.

— Нет, — сказала Ливия. — Иди готовить ужин. Я закончу здесь.

— Ты собираешься смотреть книги Марко?

Ливия подняла взгляд.

— Марта сказала тебе?

— Она сказала, что ты опять не умеешь оставить прошлое в покое.

— Забавно слышать это от человека, который сам следит за каждым моим шагом.

Лучия помялась возле двери.

— Может быть, она права.

— Может быть.

— Но ты всё равно пойдёшь.

— Разумеется.

Лучия вздохнула, подошла ближе и неожиданно обняла сестру. Быстро, почти неловко, словно боялась показаться слишком нежной после целого дня разговоров о деньгах, тканях и заказах.

— Только не сиди долго. Сегодня хороший вечер.

— Я помню.

Когда сестра ушла, Ливия закрыла дверь мастерской на засов и взяла лампу. Лестница на второй этаж была узкой, деревянные ступени отзывались тихим скрипом. Там находились жилые комнаты, небольшая кладовая и тесное помещение под крышей, куда после смерти Марко перенесли вещи, которые Ливия не смогла ни использовать, ни выбросить сразу.

Она редко заходила туда. Не из сентиментальности. Напротив, первые месяцы после похорон ей казалось почти унизительным беречь его старое платье, сапоги, потрёпанный пояс и несколько книг, которые он так и не дочитал. Затем вещи перестали болеть. Они превратились в предметы, занимающие место. Ливия собиралась разобрать сундук не меньше полугода, но всякий раз находилось более срочное дело.

Теперь срочность появилась.

Она поставила лампу на низкую табуретку и подняла крышку сундука. Запах старой бумаги, кожи и пыли поднялся навстречу. Сверху лежал плащ Марко. Тёмно-зелёный, слишком хороший для повседневной носки и слишком поношенный для торжественных случаев. Ливия провела ладонью по ткани, но не позволила себе задержаться. Под плащом нашлись две пары перчаток, несколько свёрнутых расписок, мешочек с пуговицами и три толстые книги в кожаных переплётах.

Она достала первую.

Записи Марко всегда раздражали её. Его почерк менялся в зависимости от настроения: утром он писал аккуратно, к вечеру начинал торопиться, сокращал слова, оставлял пометки на полях и иногда рисовал маленькие знаки, значение которых существовало только в его голове. Ливия села прямо на пол, пододвинув лампу ближе, и начала листать страницы.

Первые записи не представляли интереса. Заказы на покрывала, отделку рукавов, тесьму, свадебные ткани. Имена людей, которых она знала или хотя бы слышала. Суммы, сроки, отметки об оплате. Иногда долги. Иногда сердитые замечания Марко о поставщиках, пытавшихся подсунуть ткань хуже оговорённой. В нескольких местах он писал имя Ливии, указывая, какой узор следует поручить именно ей. Эти строки причиняли странную, негромкую боль. Не такую, как раньше. Скорее напоминали о человеке, который когда-то существовал рядом и видел в её руках нечто достойное доверия, хотя сам доверия в конце концов не оправдал.

Она перелистнула ещё несколько страниц.

На полях появились знаки.

Сначала Ливия приняла их за обычные торговые отметки. Небольшой крест возле имени заказчика. Точка рядом с суммой. Короткая косая линия, похожая на случайный след пера. Затем заметила повторение. Один и тот же знак возникал рядом с заказами, не имевшими ничего общего: занавесь для спальни, отделка мужского плаща, два отреза ткани для свадебного сундука, церемониальное покрывало. Иногда Марко рисовал маленький круг с расходящимися от него линиями. Иногда — подобие ветви. Возле нескольких записей стояли буквы, которые не соответствовали ни именам заказчиков, ни поставщикам.

Ливия нахмурилась и придвинула лампу.

Внизу страницы обнаружилось имя Белланди.

Не в списке кредиторов. Не возле поставки ткани. Просто на полях, почти незаметно, рядом с рисунком маленького ключа.

Ливия медленно перевернула страницу.

Следующая была вырвана.

Не грубо. Бумагу удалили аккуратно, почти у самого переплёта. Если листать книгу быстро, можно было не заметить.

Она проверила следующие листы. Ещё одна отсутствующая страница. Затем две сохранившиеся. Потом снова след обрезанной бумаги.

Снизу донёсся стук.

Ливия замерла.

Один удар.

Не в дверь мастерской. Скорее в ставню или наружную стену.

Она поднялась, взяла лампу и несколько мгновений прислушивалась. Дом отвечал тишиной. Из кухни доносился голос Лучии: сестра что-то напевала, переставляя посуду. За стеной соседей плакал ребёнок. На улице проехала телега.

Стук повторился.

На этот раз громче.

Ливия закрыла книгу, но не положила её обратно в сундук. Несколько секунд колебалась, затем завернула в плащ Марко и спрятала под стопкой старого белья в дальнем углу кладовой. Две другие книги остались на месте. Если кто-то действительно наблюдал за домом, лучше не позволять ему найти всё сразу.

Она спустилась вниз с лампой в руке.

— Лучия?

— Я здесь, — отозвалась сестра из кухни. — Что случилось?

— Ты слышала стук?

— Какой стук?

Ливия не ответила. Прошла через переднюю комнату и остановилась возле двери. Засов оставался на месте. Она медленно отодвинула его и распахнула створку.

На улице никого не было.

Только возле порога лежал небольшой свёрток.

Ливия опустила лампу ниже. Свет скользнул по тёмной ткани. Обыкновенный кусок шёлка, перевязанный тонкой бечёвкой. Без письма. Без имени. Без знака.

Она подняла его и развернула прямо у двери.

Внутри лежала игла.

Тонкая, дорогая, почти новая. На её острие темнело нечто похожее на засохшую кровь.

Ливия несколько мгновений смотрела на неё, не двигаясь. Затем аккуратно завернула свёрток обратно, закрыла дверь и задвинула засов.

— Кто приходил? — спросила Лучия, выглянув из кухни.

Ливия повернулась к ней. Сестра стояла в дверном проёме с деревянной ложкой в руке, молодая, оживлённая, ещё не успевшая испугаться. За её спиной на столе лежал свежий хлеб. В воздухе пахло травами и мясом. Хороший вечер, как она сказала совсем недавно.

— Никто, — ответила Ливия.

Она убрала свёрток в ящик под счётной доской, рядом с деньгами Катерины Торнабуони, и повернула ключ.

Сегодня мастерская получила заказ, который мог спасти её.

И в тот же день кто-то напомнил Ливии: вещи, оставшиеся после мёртвого человека, иногда продолжают жить собственной жизнью.