Служанка для Пленника Кровавого Герба

Глава 2. Пленник в верхней комнате

Синьор Орландо Белланди умел молчать так, что люди начинали оправдываться ещё до обвинения. В верхней западной комнате он не повысил голоса, не приказал стражникам схватить пленника за горло, не бросился к Аньезе с вопросами, как сделал бы человек менее опытный и менее опасный. Он просто стоял у порога, положив ладонь на набалдашник трости, хотя в доме никогда не нуждался в трости, и смотрел на Асканио ди Валькастро с тем выражением благоразумной скорби, с каким обычно выслушивал рассказы должников о больных детях и погибшем урожае.

Аньезе стояла рядом с кроватью, держа мокрое полотно. Запястье всё ещё горело от пальцев пленника, хотя он уже отпустил её. На коже осталось красное кольцо, и она машинально прикрыла руку краем передника, сама не понимая, от кого хочет это скрыть: от хозяина, от стражи или от себя. Асканио снова лежал с закрытыми глазами, но теперь никто в комнате не верил, что он без сознания. Даже его неподвижность стала частью разговора, в котором каждое слово могло оказаться ножом.

— Что он сказал? — повторил синьор Белланди.

Стражник с арбалетом ответил быстрее, чем Аньезе успела раскрыть рот.

— Бредил, синьор. Называл покойного Альбани. Потом... ваше имя.

Белланди медленно перевёл взгляд на стражника. Это был не гнев, а почти жалость к человеку, который сказал слишком много и слишком прямо. Стражник понял это с опозданием и сглотнул, но сказанного уже нельзя было вернуть, как нельзя засунуть кровь обратно в рану.

— Покойного Альбани весь город называет третью неделю, — произнёс хозяин. — Неудивительно, что убийца слышит имя убитого в жару.

Аньезе опустила глаза. Слова были разумные, гладкие, удобные. Если бы она услышала их внизу, в кухонном шуме, возможно, они показались бы ей достаточными. Но наверху, среди запаха уксуса, железа и пота, они легли на воздух слишком ровно. Человек, которого считают убийцей, мог бредить именем своей жертвы. Мог. Только Асканио не сказал «прости» или «кровь» или «убил». Он спросил: успел ли Джулиано войти в город. А потом сказал, что три недели назад тот был жив.

— Аньезе, — обратился к ней Белланди мягко. — Ты слышала что-нибудь, достойное памяти?

Вот так в доме Белланди задавали самые опасные вопросы: будто речь шла о забытом платке или лишней свече. Аньезе почувствовала на себе взгляд Марты, стоявшей в коридоре за спиной хозяина, и взгляд стражника с арбалетом, и, хуже всего, тяжёлое безмолвное внимание пленника, который, не открывая глаз, словно слушал даже её дыхание.

— Он говорил в жару, синьор, — ответила она. — Слова были спутанные.

— И всё же ты умеешь запоминать, — сказал Белланди. — За это тебя и ценят.

Она могла повторить всё. Имя Джулиано Альбани. Вопрос о том, вошёл ли тот в город. Фразу о первой двери. Имя Белланди, произнесённое не как бред, а как последнее звено в цепи. Но она вдруг ясно поняла, что если произнесёт это сейчас, то сама станет частью этой цепи, и её место в ней окажется самым слабым. Синьор Орландо спрашивал не для того, чтобы узнать правду. Он проверял, сколько правды уже попало в неё, как проверяют, сколько яда могло пролиться из разбитого пузырька на чистую скатерть.

— Он назвал синьора Альбани, — сказала Аньезе. — Потом ваше имя, синьор. Больше я не поняла.

Это была почти правда, а потому солгать её голосу было легче. Белланди смотрел на неё ещё несколько мгновений, и эти мгновения тянулись дольше, чем вся лестница наверх. Потом он кивнул, будто остался доволен.

— Хорошо. Если услышишь что-то ещё, сразу скажешь мне. Не стражникам, не Марте, не госпоже. Мне.

— Да, синьор, — ответила Аньезе.

— Повязку смени, раз начала. Пленный должен дожить до решения совета. Сан-Витторе не убивает без суда, даже когда суд уже знает имя виновного.

Сказав это, Белланди шагнул к кровати. Асканио открыл глаза. Между двумя мужчинами оказалось всего несколько шагов, но Аньезе почувствовала, что комната стала теснее, будто стены придвинулись к ним со всех сторон. Хозяин дома был богат, уважаем, окружён законом, слугами и стражей. Пленник лежал на чужой постели, в грязной рубахе, с раной под рёбрами и цепью на руке. И всё же в их взглядах не было простого превосходства одного над другим. Они смотрели так, как смотрят люди, уже встречавшиеся раньше у какой-то невидимой черты.

— Ди Валькастро, — произнёс Белланди, — совет желает сохранить вам жизнь до суда. Не облегчайте работу тем, кто считает это излишним милосердием.

— Милосердие в вашем доме? — спросил Асканио хрипло. — Любопытно. Дорого берёте?

Томмазо у двери дёрнулся, но Белланди лишь чуть улыбнулся.

— Для человека в вашем положении остроумие — бедная монета.

— У меня забрали перстень, коня, плащ, сапоги, людей и право умереть с мечом, — сказал Асканио. — Оставили язык. Не жалуйтесь, если я им пользуюсь.

— Пока можете, — спокойно ответил Белланди.

Это «пока» не прозвучало угрозой. Оно было сказано почти устало, как напоминание о погоде, которая всё равно переменится. Белланди повернулся к Аньезе.

— Закончишь и выйдешь. Сегодня к нему больше никто из слуг не войдёт без моего приказа.

Он ушёл. Дверь за ним закрыли, но воздух в комнате не стал легче. Аньезе вдруг поняла, что всё ещё держит мокрое полотно, уже согревшееся в её ладони. Стражник с арбалетом стоял настороженно, но смотрел теперь больше на дверь, чем на пленника, будто присутствие хозяина оставило после себя приказ бояться в правильную сторону.

— Продолжай, — сказал стражник. — И без разговоров.

Аньезе наклонилась к ране. Её руки не дрожали; это удивило её саму. Возможно, потому, что дрожь была бы роскошью. Сначала нужно было смочить присохший край бинта, чтобы не открыть кровь снова. Потом осторожно снять грязную ткань. Потом промыть кожу вокруг. Она работала медленно, чувствуя, как пленник следит за ней, хотя иногда закрывает глаза. Он не стонал и не благодарил. Только один раз, когда она слишком резко потянула узел, его дыхание оборвалось, и пальцы свободной руки сжались на одеяле.

— Больно? — спросила Аньезе тихо, прежде чем успела вспомнить, что говорить без нужды не велено.

— Нет, — ответил он.

Она посмотрела на белые костяшки его пальцев и промолчала. Некоторые мужчины лгали о боли так же упорно, как купцы — о прибыли. В этом не было ни мужества, ни глупости; просто ещё одна привычка власти. Если признать боль, придётся признать тело. Если признать тело, придётся признать, что цепь, рана и жар сильнее имени.

— Вы умрёте быстрее, если грязь останется под повязкой, — сказала Аньезе, делая вид, будто разговаривает не с ним, а с краем полотна. — Синьор Белланди велел вам дожить до суда.

— Как трогательно, — отозвался Асканио. — Его забота согревает лучше одеяла.

— Одеяло тоже грязное, синьор.

Стражник хмыкнул, но быстро сделал вид, что кашляет. Асканио повернул голову, и Аньезе впервые увидела в его взгляде не только тьму и боль, но и короткую искру интереса.

— Ты всегда отвечаешь так тем, кого велено бояться?

— Я отвечаю, когда нужно перевязать рану, — сказала Аньезе. — Страх мешает пальцам.

— А тебе не мешает?

— Мешает. Но не больше, чем ваша рука.

Он посмотрел на её запястье. Красный след всё ещё был виден. Аньезе пожалела, что не опустила рукав ниже. Асканио, кажется, тоже заметил это сожаление и слегка усмехнулся.

— Значит, тебя прислали не потому, что ты бесстрашная.

— Меня прислали потому, что я служу в этом доме.

— Нет, — сказал он. — Тебя прислали потому, что ты умеешь слушать и достаточно незаметна, чтобы люди рядом с тобой забывали закрывать рот. Это полезное свойство. У некоторых шпионов на него уходят годы.

Стражник резко произнёс:

— Сказано было — без разговоров.

— Я разговариваю с повязкой, — ответил Асканио, не глядя на него. — Она умнее большинства людей в этой комнате, но, увы, менее красива.

Аньезе продолжила перевязку. Лесть была такой очевидно насмешливой, что даже не задевала. Если бы он хотел польстить ей всерьёз, было бы хуже. Но он не пытался понравиться. Он щупал стены, как заключённый, оставшийся без ножа, проверяет камень на трещины. Слова были его пальцами.

— Сколько тебе заплатили за мои слова? — спросил он через минуту.

— Мне платят за месяц службы, синьор.

— Значит, недорого. За слова, которые могут стоить человеку головы, надо брать отдельно.

— Мне не предлагали выбирать цену.

— Всем предлагают. Только бедным часто делают это так, что выбор похож на приказ. Кто научил тебя читать?

Аньезе подняла глаза. Вопрос был задан слишком быстро после предыдущего, и от этого стал опаснее. Он уже понял. Может быть, по тому, как она отреагировала на имя Альбани. Может быть, по тому, как посмотрела на герб. Может быть, грамотность оставляла на человеке след, как ремесло оставляет мозоли.

— Мой отец, — ответила она.

— Писарь?

Она молчала чуть дольше, чем следовало. Асканио усмехнулся.

— Писарь. Обедневший, если дочь в служанках. Мёртвый, если дочь всё ещё здесь и никто не выкупил её в приличный брак. Давно?

Стражник с арбалетом снова вмешался:

— Закрой рот, Валькастро.

— Ты мешаешь лекарю, — сказал Асканио.

— Она не лекарь.

— Тем хуже для меня.

Аньезе завязала чистую повязку. Узел должен был быть крепким, но не давящим; она проверила пальцами край ткани и отстранилась.

— Мой отец умер три года назад, — сказала она ровно. — И если вы хотите сделать из этого крючок, синьор, выбирайте тоньше. Этот слишком заметен.

На этот раз Асканио не усмехнулся. Он смотрел на неё внимательно, без прежнего презрения, и от этого стало не легче, а труднее. Презрение господина — привычная тяжесть. Внимание опасного человека — неизвестная.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Это не нужно для повязки.

— Зато нужно для памяти.

— Вам велели дожить до суда, а не собирать имена служанок.

— Именно до суда имена и нужны.

В этих словах было что-то такое, что снова заставило её вспомнить Джулиано Альбани, первую дверь и имя Белланди. Аньезе взяла грязные полотна и сложила их в отдельную миску. На одном куске ткани пятно было свежее, алое по краям. На другом — старое, почти чёрное. Она нахмурилась.

— Кто входил к вам после лекаря? — спросила она.

Стражник насторожился.

— Что?

Аньезе подняла грязный бинт. Руки у неё оставались спокойными, голос тоже.

— Утром повязку накладывали иначе. Видите, здесь узел был сбоку, как делает городской лекарь Джованни, чтобы больной не лежал на нём. А этот край затянут сверху и грубее. Его меняли позже. Ночью или перед тем, как меня позвали. Кто входил?

Стражник подошёл ближе, выхватил у неё ткань, посмотрел так, будто бинт мог сам обвинить его в измене, и бросил обратно.

— Лекарь поправлял, — сказал он.

— Лекарь не завязывает так, — ответила Аньезе.

— А ты много знаешь о лекарях?

— Достаточно, чтобы не путать руку человека, который лечит, с рукой человека, который торопится скрыть кровь.

В комнате стало тихо. Асканио приподнял голову, но тут же поморщился и опустился обратно. Глаза его теперь были совсем ясными.

— Интересно, — сказал он. — Очень интересно.

Стражник схватил Аньезе за плечо и развернул к двери.

— Закончила. Вон.

Она не сопротивлялась. Сопротивление в таких руках быстро становилось синяком, а синяк — вопросом, на который служанке всё равно пришлось бы отвечать самой. Она взяла миску с грязной водой, узел с испорченными полотнами и кувшин, теперь почти пустой. У порога Асканио произнёс ей вслед:

— Они выбрали тебя не из жалости.

Аньезе не обернулась.

— Конечно, нет, синьор. Жалость в этом доме выдают по воскресеньям.

Дверь закрылась прежде, чем он успел ответить. Но когда замки щёлкнули, Аньезе вдруг поняла, что сказала лишнее. Не пленнику. Себе.

Внизу дом встретил её обычным порядком, и от этого порядок показался хуже крика. В кухне чистили рыбу для обеда, в прачечной кипятили бельё, у задних ворот спорил поставщик яиц, в малой гостиной синьора Изабетта выбирала скатерть для вечерних гостей. Всё двигалось как всегда, будто наверху не лежал человек, чьё имя могло развязать войну, и не сохла на камне кровь, которую кто-то пытался отмыть до её прихода. Аньезе отнесла грязные полотна в отдельный таз, как велела Марта, но один край бинта задержала между пальцами чуть дольше. Там, где ткань была затянута грубой рукой, остался след тёмного порошка. Не грязь с дороги. Что-то похожее на растёртый уголь или копоть.

— Не стой над тряпками, как над покойником, — сказала Марта за её спиной. — В прачечную их. И смотри, чтобы девчонки не болтали.

— Марта, — осторожно спросила Аньезе, — лекарь Джованни сегодня поднимался к пленнику после того, как его внесли?

Ключница прищурилась.

— А тебе зачем?

— Повязка была сменена дважды.

— Сказано же — лекарь.

— Ты его видела?

Марта отвела взгляд к полкам с простынями. Для чужого человека это движение ничего бы не значило, но Аньезе слишком долго служила рядом с ней. Марта могла ругаться, могла ворчать, могла обвинять весь мир в пыли и безнравственности, но когда говорила правду, смотрела прямо.

— Я видела, как лекарь выходил из дома до третьего удара колокола, — сказала она наконец. — После того наверх поднимались только стража и синьор Орландо.

— Один?

— Девочка, — произнесла Марта тихо, и в этом обращении не было обычной сухости, — когда дом велит тебе не видеть, лучше не спорить с домом глазами. Глаза у служанок дешёвые, но выколоть их могут дорого.

Аньезе поняла, что ответа больше не будет. Она отнесла полотна в прачечную, вылила воду, вымыла руки уксусом и долго тёрла запястье там, где остался след от пальцев Асканио. След не исчезал. Наоборот, чем сильнее она тёрла, тем заметнее становилась краснота.

Синьора Изабетта вызвала её перед полуднем. Хозяйка сидела в своих покоях у окна, вышивальная рама стояла рядом, но игла лежала без дела. На столике был раскрыт молитвенник Лауры. Аньезе узнала его по голубой ленте-закладке, хотя раньше видела только мельком, когда убирала пыль. Госпожа быстро закрыла книгу, будто служанка вошла слишком рано.

— Он говорил с тобой? — спросила синьора Изабетта.

— В жару, синьора.

— Не повторяй мне то, что уже сказала мужу. Я спрашиваю другое. Он говорил с тобой как мужчина с девушкой?

Аньезе на мгновение не поняла, а когда поняла, ей стало неприятно не от самого вопроса, а от того, как легко хозяйка поставила его рядом с именами мёртвых людей и угрозой городу. В доме Белланди любая опасность для женщины сводилась к одному месту, будто у неё не могло быть ушей, памяти, совести или страха, а только тело, которое кто-то запятнает.

— Он говорил со мной как больной человек со служанкой, которая меняла повязку, — ответила Аньезе.

— Больные мужчины иногда опаснее здоровых, — сказала госпожа. — Особенно такие. Они лежат, смотрят снизу вверх, просят воды, благодарят за милость, а женщина начинает думать, что увидела в них душу. Душа у таких людей обычно лежит там же, где их меч. Если меч отобрали, они одалживают чужую жалость.

— Я не давала ему жалости, синьора.

— Потому я и выбрала тебя.

Это снова ударило, но теперь Аньезе была к нему готова. Она стояла, опустив руки, и смотрела не на хозяйку, а на край вышивальной рамы. На ткани был начат узор гранатового цветка. Красные нити лежали аккуратно, густо, почти как капли, соединённые в порядок.

— Он назвал ещё имена? — спросила синьора Изабетта.

— Нет, синьора.

— Моё?

— Нет.

Госпожа прикрыла глаза. Едва заметно, на один вдох. Если бы Аньезе смотрела в сторону, она бы пропустила это движение. Но она не пропустила. Значит, синьора боялась не только имени мужа. Она боялась своего.

— Если он скажет что-то о моей дочери, — произнесла хозяйка после паузы, — ты придёшь ко мне первой.

У Аньезе внутри что-то холодно повернулось.

— О синьорине Лауре?

— Не произноси её имя без нужды.

— Простите, синьора.

Изабетта Белланди провела пальцами по закрытому молитвеннику. На её лице на миг проступила такая усталость, что Аньезе почти стало жаль её. Почти. Но жалость в этом доме и правда выдавали по воскресеньям, а сегодня был будний день.

— Люди в жару иногда говорят имена мёртвых, — сказала госпожа. — Это ничего не значит.

— Да, синьора.

— Но если он скажет — ты придёшь ко мне. Не к мужу. Ко мне.

Так в один день Аньезе получила два одинаковых приказа, противоречащих друг другу. Синьор Орландо велел все имена нести только ему. Синьора Изабетта велела имя Лауры нести только ей. Дом, который казался снаружи единым, благочестивым и уважаемым, внутри уже трескался, и трещины шли не по стенам, а между мужем и женой, между мёртвыми и живыми, между тем, что должно быть сказано, и тем, что велено забыть.

После полудня Аньезе снова послали наверх. На этот раз с бульоном, чистой водой и лекарством от жара. Марта проверила чашу, понюхала настой, пересчитала полотна и проворчала молитву святой Агате, покровительнице женщин, которым приходится терпеть чужие ожоги. У двери западной комнаты стояли те же стражники, но теперь между ними чувствовалось напряжение. Паоло избегал взгляда Аньезе, Томмазо, напротив, смотрел слишком пристально.

— Опять ты, тихая птичка, — сказал он.

— Госпожа велела, — ответила Аньезе.

— Госпожа велит много такого, за что потом отвечает стража.

Он открыл дверь. В комнате стало чуть свежее: окно приоткрыли шире, но железная полоса всё равно делала вид на переулок похожим на картинку в клетке. Асканио сидел, прислонённый к подушкам. Кто-то помог ему подняться, и Аньезе сразу поняла, что это был не лекарь. Подушки лежали неправильно, слишком высоко, так что рана тянула бок. На столе стояла нетронутая вода. На полу под кроватью темнело несколько капель крови.

— Вам хуже, — сказала она.

— Какое глубокое наблюдение.

— Если вы будете сидеть так, к вечеру станет ещё хуже.

— Значит, к вечеру я стану ещё интереснее для ваших хозяев.

Она поставила поднос на стол и подошла к кровати, стараясь не обращать внимания на стражника, который остался внутри. Сегодня это был Паоло, молодой. Он нервничал и потому держал руку на рукояти меча так, будто меч был не оружием, а чётками.

— Нужно опустить подушку, — сказала Аньезе.

— Делай, — разрешил Паоло.

— Отвернитесь.

— Что?

— Если я буду поправлять ему повязку и рубаху, отвернитесь. Или позовите лекаря. Мне всё равно.

Паоло покраснел. Асканио тихо рассмеялся, но смех оборвался кашлем. Кашель причинил ему боль; он склонился вперёд, а цепь на руке коротко ударила по деревянному краю кровати. Аньезе поставила ладонь ему на плечо, удерживая, чтобы он не сорвал повязку, и почувствовала под пальцами жар, мышцы, напряжение. Это было не прикосновение к мужчине из песни, о которых предупреждала госпожа. Это было прикосновение к человеку, которого тело предавало вопреки гордости.

Паоло всё же отвернулся к окну. Аньезе быстро поправила подушки и осмотрела край повязки. Она была чистой, но под ней снова проступила кровь. Не много, но достаточно, чтобы понять: кто-то тревожил рану. Может быть, допрашивали. Может быть, били там, где не видно. Может быть, просто не дали лежать спокойно. Она подняла глаза на Асканио.

— Кто приходил? — спросила она тихо.

— Ты ведёшь записи для хозяина или для себя?

— Для повязки.

— Повязка любопытна.

— Повязка знает, когда её портят чужими руками.

Он смотрел на неё долго, и на этот раз в его взгляде не было насмешки. Потом сказал так же тихо:

— Ночью приходил человек с кольцом совета и руками палача. Он задавал вопросы о Джулиано Альбани.

— Что он хотел знать?

— Успел ли Джулиано передать список.

— Какой список?

Паоло у окна повернул голову.

— Эй.

Аньезе отступила от кровати и взяла чашу с бульоном.

— Ему нужно есть, — сказала она громче. — Иначе лекарство не удержится.

Асканио принял чашу левой рукой. Правая была прикована к кольцу в стене; цепь позволяла ему дотянуться до стола, но не до двери. Он пил медленно, морщась от каждого глотка, будто даже бульон был оскорблением. Аньезе ждала, не торопя. Её работа всегда состояла из ожидания: пока госпожа выберет ленту, пока хозяин подпишет письмо, пока вода согреется, пока чужой гнев пройдёт мимо и не заденет. Но ждать рядом с Асканио было иначе. Он не заполнял тишину просьбами или жалобами. Он делал из неё оружие.

— Как тебя зовут? — спросил он снова.

— Аньезе.

Она не собиралась отвечать. Имя выскользнуло само, возможно, потому что утром он уже вытащил из неё больше, чем она хотела признать. Паоло неодобрительно кашлянул, но ничего не сказал.

— Аньезе, дочь писаря, — произнёс Асканио. — Внутренняя служанка дома Белланди. Умеет читать, считать, замечает узлы на повязках и выбирает правду кусками, как бедняки выбирают хлеб без плесени. Почему тебя ещё не выгнали?

— Потому что я не говорю вслух половину того, что замечаю.

— А вторую?

— Говорю только тем, кто может приказать мне молчать.

Он усмехнулся.

— Умно. И печально.

— Это часто одно и то же, синьор.

— Не называй меня так.

— Как?

— Синьор. В твоём голосе это звучит как тряпка на полу.

Аньезе на мгновение замерла. Её учили говорить «синьор» так, чтобы в этом слове не было ни мысли, ни чувства, только служебная гладкость. Если он услышал под ней что-то другое, значит, был внимательнее, чем следовало пленнику в жару.

— Как же вас называть? — спросила она.

— Если хочешь угодить своим хозяевам — убийцей. Если хочешь угодить страже — зверем. Если хочешь угодить мне — никак.

— Тогда пейте настой.

— Ты не спросишь, убил ли я Альбани?

— Если вы захотите солгать, вопрос вам поможет. Если захотите сказать правду, вы найдёте способ без моего вопроса.

Паоло у окна снова повернулся, теперь уже с открытым раздражением.

— Ты слишком много болтаешь для служанки.

— Да, — сказал Асканио, не отводя взгляда от Аньезе. — Вот и я думаю, почему её ещё не выгнали.

Аньезе подала ему настой. Он понюхал чашу и скривился.

— Что это?

— Горькое.

— Я заметил.

— От жара.

— Или для языка?

— Для языка у синьора Белланди другие лекарства.

Он поднял на неё глаза. Взгляд был быстрым, острым. Аньезе поняла, что сказала слишком много во второй раз за день. Нужно было уйти. Поставить чашу, забрать поднос, выйти и вернуться к белью, где вещи хотя бы не задавали вопросов. Но она увидела край повязки, снова проступившую кровь и тот самый тёмный порошок под ногтем Асканио, как будто он цеплялся ночью за что-то обугленное.