Поцелованная с плетью

Похоже, мне предстоит спать в моей лёгкой тунике, раз он не велел мне ничего менять. Я отодвигаюсь на самый край постели, как можно дальше от него, и бесшумно забираюсь под одеяло, повернувшись к нему спиной. Я буквально свешиваюсь с края. И хотя подозреваю, что мой непослушный поступок не потерпят, я наслаждаюсь этим коротким мигом, когда я отделена от него. Прикоснётся ли он ко мне? Я жду в темноте. Он расположился между мной и дверью.

— Ну-ну, малютка, — говорит он. — Ты не будешь спать в стороне от меня. Пододвинься ближе, прошу.

Я начинаю дрожать — и от страха, и от холода. Он позволил огню в комнате догореть, и моё тело не привыкло к саморегуляции. Что он сделает со мной? Что мне остаётся? Я слышала рассказы о варварских надругательствах, и эта мысль пугает меня. Чего он от меня потребует? Если я ослушаюсь, меня накажут. Подозреваю, что на самом деле он был со мной довольно снисходителен и способен на более жестокие и суровые наказания. Боль от недавней порки уже прошла, но воспоминание о том, как меня перегнули через стол и отчитали, всё ещё живо. Нехотя я пододвигаюсь к нему ближе, но, видимо, недостаточно близко. Его большая рука обхватывает мою талию, и он притягивает меня так, что я оказываюсь вплотную к его телу. Я ахаю.

Первое, что я чувствую, — это его тепло. Оно не похоже ни на что, испытанное мною прежде. Жар исходит от него: его ноги во всю длину прижаты к моим, его голая грудь касается ткани моей туники, его руки накрывают меня. Мой собственный отклик сбивает меня с толку. Хотя мне по-прежнему страшно, это чувство не совсем неприятно. Приятно согреваться, говорю я себе. И это единственная причина, по которой я почти наслаждаюсь теплом его объятий, и почему мое дыхание начинает учащаться. Я теряю над собой контроль и замечаю, что мне хочется, чтобы он прижимал меня ещё крепче. Я пытаюсь отодвинуться.

Его руки сжимаются, его губы утопают в моих волосах, и он шепчет:

— Нет.

Я закрываю глаза. У меня нет выбора. Непослушание повлечёт за собой наказание.

Он глубоко вдыхает на мгновение, и я удивлена, когда одна большая рука отрывается от моей талии и ложится мне на волосы, нежно поглаживая.

— Ты боишься, — мягко говорит он.

Я закрываю глаза. Я не хочу признавать страх. Страх — это слабость. Я сильная.

— Нет нужды прятать от меня свой страх. Как твой хозяин, я должен не только научить тебя послушанию, но и заботиться о твоих нуждах. Тот, кем движет страх, не так полезен для меня, как та, что принимает свою покорность.

Я потрясена дерзостью его слов. Полезна ему? Принять мою покорность? Никогда! Хотя я ничего не отвечаю, он усмехается и снова гладит мои волосы.

— Вот увидишь, — говорит он. — А теперь иди сюда. Перевернись на спину, чтобы я мог рассмотреть тебя поближе.

Мои глаза уже привыкли к темноте, когда я нехотя повинуюсь. Лунный свет проникает сквозь окно с моей стороны. Он протягивает нежный палец к моей линии роста волос и проводит по краю.

— У наших женщин волосы светлее твоих, — говорит он. — Темнота твоих прядей придаёт тебе вид колдуньи.

Я застываю. Я не знаю, о чём он говорит, и он не дождётся от меня ответа. Его палец скользит ниже, по моим скулам. Хотя его палец груб — это руки воина, — его прикосновение нежно.

— Такая нежная кожа, — бормочет он. Странное замечание, думаю я. На Френоссе потребности в питании удовлетворены, а генетические изменения устранили несовершенства. Поэтому у всех нас чистая, мягкая, безупречная кожа. Его палец опускается к моим губам и обводит их. Как ни странно, моё сердце ускоряет бег. Это интимное прикосновение. Я разрываюсь между желанием спрятаться и желанием, чтобы он касался меня ещё и ещё.

— Такие полные, прекрасные губы, — тихо говорит он.

Я сглатываю, когда его рука опускается ниже, к подбородку, затем к шее, и он проводит по моей ключице. Я вздрагиваю.

— Малютка, — говорит он. — Ты познала мужчину?

Я мотаю головой, не в силах вымолвить ни слова. Меня никогда не касались люди, что уж говорить о мужчине.

— Но ты ведь не дитя. — Я снова качаю головой.

Он улыбается моему ответу. И когда он говорит, то обращается к самому себе:

— Она дар богов. Дар, который я буду беречь.

Но я едва слушаю его слова, потому что все мои мысли заняты тем, куда ведут его прикосновения. Моя грудь становится полной и странной. Я никогда прежде не чувствовала ничего подобного, и это пугает меня.

— Твоё дыхание стало прерывистым, малютка, — говорит он. — От страха или от предвкушения?

Я не знаю, поэтому не отвечаю. Он наклоняется, и у меня перехватывает горло, когда его губы касаются моего лба. Его губы теплы и мягки.

— Тише. Это всего лишь поцелуй, малютка. И целомудренный к тому же. Сегодня ночью мы должны отдохнуть. — Он становится серьёзным, игривый блеск в глазах гаснет. — Ты пришла ко мне без имени. Это должно измениться. Раз ты моя, я и назову тебя. — Он мягко берёт меня за подбородок и поворачивает моё лицо к себе. — На языке моего народа Карина означает «малютка». Отныне тебя будут звать Карина. — Он осторожно отодвигает меня обратно на бок. Одна его рука остаётся у меня на бедре. — Спи, Карина, — говорит он.

Мой разум переполнен мыслями: моё новое имя, его прикосновения, мои страхи. Лёжа в постели дикаря в чужой земле, я чувствую незнакомый зов первобытных инстинктов: грудь покалывает, а бёдра сжимаются. Это тревожит меня. Я сглатываю. Я не могу позволить ему соблазнить меня.

— И ещё, Карина, — тихо говорит он в темноте. — Оставь мысли о побеге. У дверей стоят мои обученные люди, а в саду под окном — стража. Их предупредили о твоём появлении. И не вздумай лелеять мысли о непослушании. — Он делает паузу. — Ты знаешь, что будет, если ты ослушаешься меня.

Холодок пронизывает меня. Я очень долго смотрю в темноту, тоскуя по привычной таблетке, что я принимаю дома перед сном и что навевает дрёму, пока наконец, прижатая к его теплу спиной, я не проваливаюсь в сон.

Алдрик

Когда я просыпаюсь на следующий день, моя малютка — отныне её зовут Карина — всё ещё крепко спит. Она свернулась калачиком у моей груди, и моё бедро прижато к её тёплой, округлой спине. Чувствую, как начинаю твердеть, и зажмуриваюсь. Надо быть терпеливым. Пусть она и научится беспрекословно подчиняться моей воле, я также хочу заслужить её доверие. Я достиг того, что имею, не без самоконтроля — настало время его проявить.

Сквозь окно с её стороны кровати только начинает пробиваться свет, касаясь её щеки. Я благодарен себе за то, что догадался велеть слугам отменить утренний ритуал. Обычно они уже принесли бы завтрак и помогли бы мне собраться. Но сегодня у нас с Кариной много дел. И хотя кое в чём я буду мягок, ей предстоит ответить на вопросы. Я сажусь, поправляю на ней одеяло и встаю.

Она начнёт с того, что расскажет, зачем она здесь. Френосс — маленькая планета, но если она занимает высокое положение, её народ может попытаться вернуть её. Если бы в чужой земле оказалась моя дочь или сестра, я не остановился бы ни перед чем. Интересно, почему она явилась именно сейчас и послали ли её сюда лидеры Френосса. Я уверен в своей законной власти над ней, но хочу быть готовым к битве, если потребуется.

Мне нравится сама мысль о том, чтобы приручить эту чужеземку. Она сияет ярче всех своей неземной красотой, и даже её дерзость притягивает меня. Она храбра, и когда я обучу её, она станет достойной королевой. Интересно, что ей снится, когда она спит.

Она ворочается, потягивается, закинув руки за голову, и зевает. Я улыбаюсь про себя. Она восхитительна: её маленький ротик широко открывается, точно у котёнка, пробуждающегося ото сна. Однако покой её длится недолго. Спустя секунду после пробуждения она резко садится, хватает одеяло, прижимая к груди, и смотрит на меня широко распахнутыми глазами. Что же её так напугало?

— Не подходи, — шепчет она, указывая на меня пальцем.

Я понимаю, что она напугана, но моей малютке не позволено мной командовать. Хмурясь, я медленно, но твёрдо приближаюсь к ней — так, чтобы её взгляд приковался ко мне.

— Тебе не пристало указывать мне, женщина, — говорю я. — Это не твоё место.

Она хмурится.

— Оставь меня в покое, — рычит она.

Игнорируя её протесты, я сажусь рядом.

— Я говорю тебе в последний раз, — произношу я с максимальной мягкостью, на какую способен. Я уже готов высечь её, но хочу дать ей шанс исправиться. — Ты не можешь мной командовать. Как твой король, я требую уважения и послушания. Если ты снова заговоришь со мной в таком тоне, я накажу тебя.

Она смотрит так, будто решает, стоит ли продолжать в том же духе. Хмурится, обводя взглядом комнату. Мне многое нужно о ней узнать. Но сначала она должна научиться послушанию.

— Правильный ответ на твою провинность — «простите, мой господин». — Я жду. Я буду терпелив, но она научится повиноваться. Делаю паузу, ожидая. Неужели она ничему не научилась вчера? Неужели каждый день нам придётся начинать заново? К моему изумлению, она отбрасывает одеяло и перебирается на другой край кровати — подальше от меня.

Я встаю и иду за ней. Что значит её неповиновение? Она бормочет себе под нос, нахмурившись. Похоже, моя малютка просыпается в дурном расположении духа.

Я быстрыми шагами пересекаю комнату и крепко беру её за предплечье. Она вырывается, но я готов к борьбе — ей не сравниться со мной в силе. Я легко усмиряю её. Одной рукой вытаскиваю деревянный стул из-за стола — без подлокотников, рассчитанный на мужчину моего роста. Быстро сажусь и рывком укладываю её поперёк колен.

— Нет! — кричит она, яростно замахиваясь на меня руками, но меня не остановить. Эту малютку нужно проучить. Я беру её за запястья, прижимаю их левой рукой к её пояснице, а правой отвешиваю первый шлепок. Вчера я был с ней снисходителен. Сегодня я не буду столь же понимающим.

Теперь, когда она лежит у меня на коленях, я контролирую наказание куда лучше, чем прежде. Со вторым ударом она вскрикивает, но я не колеблюсь. Звуки моей ладони, шлёпающей по её голой заднице, разносятся по покоям, смешиваясь с её воплями.

— Варвар! — кричит она, пытаясь сползти с моих колен. Этого нельзя допускать. Правой рукой я возвращаю её на место, поднимаю ногу и прижимаю её ноги своей — так, чтобы она не могла вырваться. Теперь её маленькая обнажённая задница беззащитна перед моим наказанием. Я высоко заношу руку и опускаю её с решимостью. Она воет, пока порка продолжается, и — к моему удивлению — её речь расцвечивается ругательствами. Я потрясён. Никогда не слышал, чтобы женщина так выражалась. Это неприемлемо, и она усвоит этот урок.

— Ты можешь негодовать на меня, — говорю я, подчёркивая слова резкими шлепками. — Но ты не будешь относиться ко мне неуважительно. Хлопки ладони о её голую кожу звучат в комнате. Она воет и извивается, но не может вырваться из моей хватки. И хорошо — я ещё далёк от того, чтобы закончить.

Я наношу один резкий удар за другим, чувствуя, как ладонь начинает гореть от соприкосновения с её кожей. Я намеренно хлещу её по бокам бёдер — нежным и уязвимым местам.

— Ты будешь говорить со мной с уважением, — настаиваю я. — Ты не будешь произносить в моём присутствии проклятия, недостойные женщины. Очередной резкий удар заставляет её завыть.

— Оставь меня в покое! — кричит она, и голос её срывается. — Вы — дикий народ!

Я хмурюсь. Похоже, придётся зайти дальше, чем я предполагал. Возможно, в следующий раз, когда моей малютке понадобится урок, я помогу её воспитанию своим ремнём.

— Какими бы дикарями мы тебе ни казались, — говорю я, выдерживая ровный ритм шлепков, — женщины в нашей культуре знают своё место. Они не осмелились бы произносить слова непочтения перед своими господами. Тех, кто не сдаётся своим господам, ждут очень серьёзные последствия.

— Господа! — выдыхает она, задыхаясь от каждого сильного удара. — Нет никаких господ над родом человеческим! Мы все равны!

Я замираю с поднятой рукой над её покрасневшей, горячей задницей.

— Вот как? — спрашиваю я. — Хотя твоя теория интересна, похоже, что в данный момент только один из нас получает наказание, а один — наказывает. — Я отвешиваю ещё один точный шлепок, но затем становлюсь серьёзным. Мне не нравится её наказывать, и мне пока не удалось убедить её подчиниться. — И я буду продолжать наказывать тебя, пока не докажу свою правоту. — Я даю ей ещё один шлепок, затем ещё. Я наказывал женщин прежде. Я учил их послушанию. Но те наказания были куда короче: обычно одного моего недовольства бывало достаточно, чтобы женщины подо мной раскаялись ещё до того, как наказание начиналось. Эта малютка куда более цепкая. Хотя я должен добиться её послушания, мне нравится её дух. Мне нравится её огонь. И моему телу — тоже.

Она лежит на мне, и мой член твердеет, прижимаясь к ней. Необходимость учить эту малютку возбудила меня. Мне не терпится заполучить её под себя — покорной своему господину, жаждущей исполнять мои приказы. Но прежде чем продолжить, она должна научиться повиноваться. Я стискиваю зубы, полный решимости стоять на своём, пока не докажу.

— Пожалуйста, — молит она, пока я продолжаю её пороть. — Пожалуйста, перестань. Я не остановлюсь, пока она не проявит раскаяния.

Я замираю, положив руку на её пылающую задницу.

— Я всего лишь просил тебя говорить со мной уважительно, — напоминаю я. — Вера твоего народа в равенство не отменяет того, что на моей планете ты подчинена мне как твоему господину. Я уже объяснил тебе, что я твой король и твой господин, но ты, кажется, не уловила смысла моих слов.

Я не хочу продолжать наказание. Я хочу её послушания.

Всё ещё держа руку на её горячей заднице, я спрашиваю:

— Ты извинишься за свою грубость?

Её плечи поникают, но она не отвечает. Я поднимаю руку и опускаю её с гулким шлепком.

Она дёргается и воет.

— Да, да! Небеса, да!

Хорошо. Я снова замираю с поднятой рукой.

— Ну так что?

— Простите, — бормочет она, едва внятно.

— Повтори? — спрашиваю я.

— Простите, — говорит она, но я не уверен, что она искренна. Однако мы, похоже, продвигаемся.

— Будешь говорить со мной с уважением, как со своим господином?

Она громко стонет. Я едва сдерживаю усмешку. Её нежелание подчиняться довольно умилительно.

— Да… — она замолкает, и я вижу, каких усилий ей стоит проглотить гордость, — …мой господин. Слово прошипело, но я слышу его. Я кладу руку на её нагретую задницу и сжимаю. Она вскидывается, произнося громче: — Да, мой господин! Я… простите. — Голос её затихает до едва слышного шёпота, словно она пытается взять себя в руки. Интересно, так ли это. Если бы она сейчас заплакала, я бы знал, что тронул её, но на Френоссе её учили быть сильной. Я научу её полагаться на меня.

Я не стану больше наказывать её. Я провожу рукой по её заднице — красной, словно её опалило летним солнцем. Моя малютка будет чувствовать моё наказание ещё некоторое время.

— Ты… собираешься использовать ту мазь на мне? — робко спрашивает она.

Я усмехаюсь. Я только что как следует выпорол её, а она уже надеется на послабление?

— Мазь, что я использовал прошлой ночью, — драгоценность, и её расходуют бережно, — объясняю я. — Поскольку ты снова ослушалась мне, похоже, прошлой ночью я поторопился облегчить твою боль. День только начался. Я предпочитаю, чтобы ты чувствовала своё наказание по мере того, как день будет идти. — Мой голос понижается. — Ты будешь подчиняться мне, Карина. Я не дрогну в своей обязанности, если ты не сделаешь этого.

Она просто кивает, но ничего не говорит. Она такая маленькая, такая прекрасная, её изгибы женственны и притягательны. И она моя.

Я ласкаю её задницу. Она морщится от моего прикосновения. Массаж поможет предотвратить синяки, хотя, когда я поведу свою малютку с собой по моим владениям, меня не слишком заботит её скромность. Если другие увидят, что на ней остались мои метки, это укрепит их в мысли, что я её господин.

Теперь, когда наказание окончено, я должен позаботиться о ней. Моя малютка узнает, что раскаяние в непослушании щедро вознаграждается. Медленно я глажу её мягкую, тёплую кожу, моя большая рука унимает боль от порки, которую я только что ей устроил. Она лежит неподвижно у меня на коленях, вся борьба вышла из неё, позволяя мне принести ей утешение. Не в силах сдержаться, я опускаю губы к её покрасневшей коже и нежно целую.

— Ах, Карина, — шепчу я. — Ты приняла своё наказание и извлекла урок из своей провинности. Моя рука движется от её поясницы медленно вниз и снова вверх. Во второй раз моя рука опускается ниже, по изгибу её задницы, к её сладостным бёдрам. Её тело восхитительно, и моё желание к ней растёт. Когда моя рука нежно скользит по её коже, она вздрагивает и тихо стонет. Неужели даже будучи наказанной у меня на коленях, она возбуждена? Медленно я опускаю руку к её внутренней стороне бедра и решительно раздвигаю ей ноги. Она ахает, но не протестует, пока я развожу её ноги и мои большие пальцы нежно исследуют её женские складки.

— О-о-о, — выдыхает она. — О, нет, ты… о-о-о.

Я улыбаюсь про себя. Бьюсь об заклад, моя малютка рада, что её лицо всё ещё отвернуто от меня. Судя по тому, как она извивается под моими прикосновениями, её щёки, вероятно, пунцовы, как и та задница, которую я только что наказал. У меня перехватывает дыхание, когда я исследую её дальше и обнаруживаю, что она влажна от возбуждения. Нежно я касаюсь её, мои пальцы ищут наслаждения.

— Пожалуйста, не надо, — говорит она, но при этом выгибается, её слова просят меня остановиться, а тело молит не останавливаться. — Ты… это не… ты не можешь так ко мне прикасаться, — шепчет она.

Не могу? Я могу касаться её как угодно, но я выслушаю, что она скажет.

— Почему нет, Карина? — спрашиваю я, перемещая пальцы на самые верхние части её внутренних бёдер, больше не касаясь её складок, нежно массируя нежную кожу.

Она ахает и стонет, её бёдра извиваются у меня на коленях.

— Я… это негигиенично. Это нечисто. Нельзя прикасаться к этим местам!

Я не могу удержаться и усмехаюсь — низко и глубоко, и гул моего смеха заставляет её дрожать у меня на коленях.

— Не смейся надо мной! — протестует она.

Инстинктивно я шлёпаю её по заднице.

— Цыц, цыц, — наставляю я. — Ты научишься разговаривать со своим господином, Карина. Возможно, мы продолжим наш день с тобой поперёк моих коленей. Позвать слуг, чтобы они кормили тебя, пока ты будешь в таком положении? Я устрою тебе подушку и стул поудобнее, а сам оставлю твою хорошенькую маленькую задницу голой у меня на коленях — готовой к наказанию, когда ты решишь проявить неуважение. — Я крепко сжимаю её, чтобы подчеркнуть свою мысль.

Она взвизгивает и извивается.

— О нет! Пожалуйста, нет! — умоляет она. — Я не хотела быть неуважительной. Я постараюсь вести себя лучше.

— Очень хорошо, — говорю я, снова оглядывая её манящие складки. — На чём мы остановились?

— Я пыталась объяснить тебе, что ты не можешь прикасаться ко мне так, как… ты… — запинается она.

Подавляя улыбку и радуясь, что она не видит моего лица, я провожу одним пальцем по её сокровенному местечку.

— Ты имеешь в виду — вот так? — дразню я.

— О-о-о… нет, нет! — говорит она.

Я останавливаюсь.

— Скажи мне ещё раз, почему нет? Ты моя, и я могу делать с тобой что хочу. И это, кажется, доставляет тебе куда больше удовольствия, чем порка, не так ли?

Она снова извивается.

— На Френоссе мы знаем, что прикасаться друг к другу подобным образом — это низкое, нечистое дело. Негигиеничное.

Нечистое? Я начинаю сомневаться в самом здравомыслии её народа. Я знаком с обычаями френоссов лишь поверхностно и знаю, что они не совокупляются, но причины таких обычаев для меня загадка.

— Мне всё равно, что думает твой народ, Карина. Итак, мы продолжим этот разговор у меня на коленях или ты хочешь встать?

Она вздыхает.

— Пожалуйста, отпусти меня.

Я с радостью делаю это, тем более что она потеряла свой язвительный тон и пытается быть уважительной. Я поднимаю её и разворачиваю так, что теперь она сидит у меня на коленях. Она держится прямо и неподвижно, отдельно от меня, но это не годится.

— Иди сюда, малютка, — говорю я. Я притягиваю её ближе, так что её голова теперь лежит у меня на груди. После строгого наказания мой долг — утешить её. — Обычаи твоего народа — не мои обычаи, — говорю я. — Я выслушаю твои слова и обдумаю, чего ты хочешь. Но я буду поступать так, как считаю правильным. Как моя собственность, я могу касаться тебя когда и как пожелаю.

Она напрягается в моих руках. Я приникаю губами к её уху и шепчу:

— Карина. Хотя я могу касаться того, что принадлежит мне, тебе это понравится.

Она мотает головой, пытаясь отвернуться.

— Нет, — говорит она. — Это неправильно и мерзко, это унизительно.

Я воспринимаю её нелепое утверждение как вызов.

— Ты хочешь сказать мне, — произношу я, — что на такой цивилизованной планете, как твоя, взрослая женщина, такая прекрасная, как ты, никогда не получала удовольствия от мужчины?

— Удовольствия? — переспрашивает она, всё ещё не поднимая головы с моей груди. — Если ты называешь это осквернением, то, конечно, нет. Я добропорядочная гражданка. Мы не поддаёмся таким низменным действиям.

Это озадачивает меня. Я слышал слухи, что у френоссов есть научные методы для размножения, но сама мысль об удалении интимного акта соединения шокирует меня. И в то же время я в восторге. У меня на коленях сидит женщина, которая теперь принадлежит мне, — нетронутая, девственница. Она моя — учить её, наказывать и дарить наслаждение. Пройдёт немного времени, и она сама будет умолять о моих прикосновениях.

— Пути твоего народа загадочны. И они меня не заботят. Ты познаешь наслаждение, гигиенично оно или нет.

Она поворачивается ко мне, глаза её широко распахнуты.

— Ты возьмешь меня против моей воли?

Я улыбаюсь.

— Нет, Карина. Не возьму. Мне это не понадобится.

Я накормлю и одену её, а затем мы навестим Изидора — древнего мудреца, хранителя великой мудрости. Мне понадобится мудрость, чтобы покорить эту малютку.