Поцелованная с плетью

Он кладёт один свой большой палец — шершавый, с твёрдой мозолью на подушечке — мне под подбородок и мягко, но непреклонно поднимает мои глаза к своим. Его кожа пахнет дымом, кожей и чем-то пряным, чужим. «Нам сегодня предстоит многое сделать, Карина, — говорит он, и в его низком голосе слышится спокойная уверенность человека, привыкшего, чтобы его слушались. — У меня к тебе много вопросов, и ты должна ответить на них все, без утайки. Но сначала тебя нужно подготовить к дню и хорошо накормить. Ты почти ничего не ела вчера».

Я всё ещё сижу у него на колене — он не отпустил меня после наказания, — и мне хочется немедленно встать, отодвинуться, восстановить дистанцию. Под моей ноющей, горящей после шлепков задницей я чувствую невероятную силу его ног — стальные мышцы перекатываются под кожей при каждом его малейшем движении. Его мускулистые, мощные бёдра кажутся мне твёрже каменных плит Института. Рядом с моей грудью, почти прижимаясь к ней, я ощущаю его торс — твёрдый, горячий, с каждым вдохом расширяющийся и прижимающий меня к себе ещё теснее. Его руки, обнимающие меня, внушительны — каждая размером с мою голову, а предплечья переплетены венами и сухожилиями, как у существ с доисторических картинок, которые нам показывали на запрещённых уроках. Даже его голос и осанка властны — он занимает пространство так, будто весь этот мир создан для него одного. Вчера я ещё могла видеть в нём просто дикаря, грубого и опасного, и могла мыслить ясно, холодно, почти с отвращением. Сегодня же моё тело предало меня. Оно жаждет быть тронутым им — и эта жажда растёт с каждой секундой, с каждым его медленным вдохом. Желание внутри меня разрастается, как пламя на ветру, грозя лишить меня рассудка и превратить в ту самую животную самку, о которой нас предупреждали. Я всерьёз задаюсь вопросом: не зачаровал ли он мой сон каким-то запретным способом? Не влил ли мне в рот какого-то зелья, пока я спала?

Когда я проснулась сегодня утром — резко, с колотящимся сердцем и влажным телом — меня охватила ярость. Ярость от незнакомых, грязных мыслей и чувств, которые завладели моим телом без спроса. Я позволила своему страху — и этому новому, пугающему голоду — управлять моими поступками. Я нагрубила ему, попыталась ударить, закричала. И теперь я сожалею, что заслужила дальнейшее наказание по его варварскому обычаю. Моя задница до сих пор горит, и каждое движение напоминает мне о том, что здесь, в этом мире, действуют его законы, а не мои. Теперь я буду сотрудничать с ним, чего бы мне это ни стоило. Буду держать голову холодной, даже если тело пылает.

Он тянется через меня — я чувствую жар его обнажённой руки у своего лица — и поднимает маленький серебряный колокольчик, стоящий на столе рядом с тарелками. Колокольчик искусно выточен, его поверхность покрыта тонкой резьбой, которую я замечаю только сейчас. Он звонит им. Звук нежный, чистый и протяжный — такой, от которого по коже бегут мурашки. Он напоминает мне звук сигнальных трубок на Фреаноссе, но те были резкими, механическими, а этот — живой и тёплый. Мне хочется услышать его снова. Я никогда раньше не слышала ничего подобного до прошлой ночи.

«Позвони ещё», — говорю я, и мой голос звучит слишком поспешно, почти жалобно.

Он приподнимает бровь — медленно, насмешливо. Я вижу, как меняется выражение его лица: лёгкая улыбка исчезает, уступая месту спокойному, испытующему вниманию. Я понимаю свою ошибку по его мгновенно изменившейся позе — он слегка откидывается назад, и его рука на моей талии становится тяжелее. Я торопливо исправляюсь: «Пожалуйста», — добавляю я, чувствуя, как горит лицо. — «Позвони ещё?»

С лёгкой, почти снисходительной улыбкой он качает головой — один раз, медленно, как учитель, объясняющий прописные истины нерадивому ученику. «Один звонок означает, что я зову слуг, — говорит он терпеливо. — Два заставит их бояться, что они разгневали меня. А если я зову их, а они не приходят быстро, я считаю это непослушанием. Мои люди верны мне, и никто из них ещё не заслужил моей немилости, поэтому я не стану звонить второй раз. Не сегодня».

Я хмурюсь, обдумывая его слова. Его слуги подчиняются его приказам — в этом нет ни малейшего сомнения. Но подчиняются ли они из любви или из страха? Достаточно ли он жесток, чтобы держать в узде сотни людей? Или достаточно мудр? Я не могу разобрать его по лицу — оно снова стало спокойным и непроницаемым.

«Сколькими слугами ты повелеваешь?» — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи.

Он становится серьёзным — его лицо темнеет, глаза сужаются. «Несколькими сотнями, малютка, — отвечает он после короткой паузы. — Хотя, если быть точным, всё королевство подчиняется мне. Каждый мужчина, каждая женщина, каждый ребёнок от этого побережья до гор на востоке знает моё имя и следует моим законам».

Я сглатываю — горло пересыхает мгновенно, язык будто прилипает к нёбу. Какие у меня будут средства к бегству, если целые легионы этих дикарей подчиняются ему беспрекословно? Если стоит ему лишь крикнуть — и сотни рук схватят меня, прежде чем я сделаю хоть шаг?

«Если ты правишь всей своей нацией, — произношу я медленно, подбирая слова, — то почему же ты позволил прийти кругу женщин? Зачем этот ритуал с выбором, если ты мог просто взять ту, которую хотел, без всяких церемоний?»

Он улыбается — и эта улыбка снова меняет его лицо до неузнаваемости. Когда он улыбается, его тёмные, почти чёрные глаза становятся немного светлее — в них появляются золотистые искры. Его тяжёлые, нависающие брови поднимаются и теряют суровость, а глубокие линии вокруг рта разглаживаются, делая его моложе и странно привлекательнее. Несмотря на его дикарский вид — полную, небритую уже несколько дней бороду, полуголое тело, прикрытое только мягкими складками кожаных штанов, что сидят на его бёдрах так низко, что я вижу твёрдые мышцы низа живота — несмотря на всё это, я ловлю себя на том, что мне хочется придвинуться к нему ещё ближе. Во мне живёт какое-то загадочное, необъяснимое влечение, которое сильнее моего разума, сильнее моего воспитания. «Круг был древним ритуалом, Карина, — терпеливо объясняет он, и его голос звучит мягче, почти ласково. — Традицией, которую чтят мои предки много поколений. Я не мог отменить её просто потому, что мне так захотелось». Он замолкает, и его улыбка медленно тает, как утренний туман под солнцем. Его лицо становится серьёзным, почти мрачным. «А что касается выбора той, которую я хотел?» — Он смотрит мне прямо в глаза — глубоко, пронзительно, так, что мне кажется, он видит всё, что я пытаюсь спрятать. — «Именно это я и сделал».

Я моргаю — один раз, другой. Мои ресницы трепещут, как крылья пойманной бабочки. Я не знаю, как лучше ответить ему, какие слова могут быть правильными в этой ситуации. Моё сердце колотится так быстро, что я слышу его стук в ушах, чувствую его пульсацию в кончиках пальцев. Моё дыхание становится поверхностным, прерывистым — каждый вдох даётся мне с трудом, будто воздух вокруг стал гуще.

Раздаётся тихий, почтительный стук в дверь — три коротких удара. Его слуги пришли выполнить его волю. Я слышу шёпот за дверью, шарканье ног, звон металла — возможно, они несут воду или еду.

Похоже, теперь и я буду делать то же самое. Похоже, мне придётся научиться выполнять его волю — так же быстро и так же молча, как и они.

---

* * *

Моя вторая трапеза с дикарём — или, точнее, моя первая сознательная попытка поесть в его присутствии — наступает гораздо раньше, чем я ожидала. Прошло, возможно, не более часа после утренних событий, а нас уже снова усадили за длинный деревянный стол, покрытый грубой, но чистой тканью. Впервые в своей жизни я сижу на очень ноющей, горящей заднице. Каждое малейшее движение — даже лёгкий поворот корпуса — отдаётся тупой, пульсирующей болью в тех местах, которых никогда раньше не касалась рука другого человека. Я никогда не испытывала наказания, подобного тому, что устроил мне этот варвар. Детей на Фреаноссе учат послушанию в контролируемой, стерильной среде Института, где нет места крикам, побоям или унижениям. Их потребности методично удовлетворяют нянечки — назначенные женщины средних лет в одинаковых серых комбинезонах, которые кормят, одевают и обучают малышей с холодной, почти механической заботой. Я знала с самого раннего детства, что нельзя нарушать правила. Нарушителей не били — их просто убирали из общих комнат и на несколько дней лишали привилегии общения с другими детьми. Но такие случаи были очень редки — может быть, один-два в год на весь Институт. Мы никогда не узнавали, что случалось с теми, кто ослушался во второй или третий раз, — их имена исчезали из списков, и мы быстро забывали о них. Но это не имело значения. Поскольку само непокорство методично искоренялось из популяции поколение за поколением, мы постепенно стали по-настоящему развитым, цивилизованным народом. Нам объясняли, что мы генетически спроектированы так, чтобы ценить единообразие нашего поколения, а единообразие, в свою очередь, порождает естественное послушание. По крайней мере, меня так учили каждый день на протяжении всех моих двадцати трёх лет. До сегодняшнего утра я ни разу не сомневалась в этой истине.

Моё настойчивое желание проверять дикаря и установленные им границы удивляет даже меня саму. Я всегда считала себя разумной, рассудительной, способной к компромиссу. Хотя я никогда не была особенно боязливой или легко запугиваемой — во мне всегда жила какая-то скрытая искра непокорства, — я никогда не была и откровенно непослушной. Я умела подстраиваться, улыбаться, ждать своего часа. Даже моё прибытие сюда — на эту дикую, незнакомую планету — было официально санкционировано командующим лейтенантом Фреаносса, который лично подписал мои документы и пожелал мне удачи. Я не бунтарка. Я дисциплинированный, образцовый член общества. Так почему же сейчас, сидя на этом жёстком стуле перед огромным варваром с властными руками, я чувствую непреодолимое желание сказать ему «нет» просто потому, что он ждёт от меня «да»?

Я наблюдаю за дикарём, пока он ест. Он делает это с какой-то первобытной, почти звериной грацией — неторопливо, но основательно. Сделав первый глоток белой жидкости из серебряного кубка — молоко, как я поняла, хотя оно гораздо жирнее и слаще того, что давали нам в Институте, — он откусывает изрядный кусок какой-то пористой, золотистой пищи, похожей на хлеб, но более влажной и тяжёлой. Его челюсти работают мощно и ритмично, пальцы уверенно сжимают еду, и я невольно завороженно слежу за каждым его движением. Я смотрю на него настороженно, косясь одним глазом, как пойманная птица, а он краем глаза замечает мой взгляд и медленно приподнимает одну бровь. «Я уже поел, — говорит он спокойно, махнув широкой ладонью в сторону моей тарелки. — Теперь можешь есть ты. Приступай, пока еда не остыла».

Я не уверена, как правильно себя кормить здесь. У них такой странный, негигиеничный метод — они берут еду руками, пачкают пальцы, роняют крошки. Я тоскую по чистому, рациональному методу Фреаносса — по питательным пастам из тюбиков, по стерильным приборам, по привычному отсутствию запахов. Я смотрю на еду, но не чувствую голода. Или чувствую, но отказываюсь признавать это. Я качаю головой — один раз, резко, почти вызывающе. И даже в тот самый момент, когда моя голова совершает это движение, я осознаю, что делаю это не просто потому, что не хочу есть. Во мне живёт что-то глубокое, древнее, что откликается на его суровую, властную натуру. Словно сопротивляться ему — это не просто каприз, а жизненная необходимость. Словно в этом сопротивлении, в этом маленьком «нет», брошенном в лицо огромному дикарю, заключается что-то важное для меня самой.

Я ёрзаю на стуле, и моя ноющая задница напоминает мне о последствиях моего предыдущего непослушания. Я смотрю на него — и вижу, как его лицо медленно меняется. Сначала лёгкое недоумение, затем тень раздражения, а потом — что-то более опасное: спокойное, предупреждающее внимание. Он хмурится. Одна его бровь приподнимается выше другой. Он медленно — очень медленно, как хищник, который не торопится, потому что знает, что жертва никуда не денется — откладывает свою еду в сторону и целенаправленно, тяжело смотрит на меня. Моё сердце внутри начинает биться быстрее — короткими, резкими толчками. Это страх? Да, но не только. В глубине моего живота разливается странное тепло, и пульсация между ног становится острее, настойчивее. Может быть, это первобытное влечение к опасности? То самое, о котором нас предупреждали воспитательницы на Фреаноссе, называя его «ложным инстинктом выживания»?

Я сглатываю — и снова горло пересыхает мгновенно. Он наклоняется ко мне через стол, сокращая расстояние между нами. Его голос, когда он начинает говорить, низкий и глубокий, как дальний раскат грома перед бурей.

— Карина, — произносит он, и в этом единственном слове звучит целое предупреждение. — Я не буду повторять дважды. Ешь.

«Малютка, — говорит он. — Ты должна принимать пищу. Авалер отличается от Фреаносса, и те, кто не ест, становятся слабыми». Он делает паузу, его глаза темнеют, и он протягивает большую руку к моему обнажённому бедру, массируя. «И ты знаешь, чего я жду, когда приказываю тебе что-то сделать».

Пульсация между бёдер усиливается от его прикосновения и суровых слов. Он так сильно отличается от мужчин Фреаносса. В наших попытках продвинуть единообразие ярко выраженные мужские черты смягчили, и они больше не контрастируют так резко с женскими, как когда-то. Я никогда не видела таких больших рук, такой силы тела, такой огромности. Одно его присутствие властно, низкий тембр голоса захватывает.

Даже сейчас, сидя на наказанной заднице, я почти готова подтолкнуть его ещё немного. Я хочу чувствовать эту пульсирующую, почти приятную дрожь глубоко в животе и между ног, когда он командует мной. Я глотаю, собирая мужество. Я облизываю губы. Когда я говорю, мой голос странно хриплый. «А если я решу не есть?» — спрашиваю я, притворяясь храброй и выпячивая подбородок. Я не готова намеренно ослушаться. Мне просто нужно посмотреть, какова будет его реакция.

Его рука на моём бедре замирает, он с любопытством смотрит на меня мгновение. «Ты готова ослушаться меня?» — спрашивает он. Ослушаться. Это слово заставляет моё сердце сбиться с ровного ритма.

Я качаю головой. Я действительно не хочу снова испытать его гнев. «Был ли приказ, которому нужно следовать?» — спрашиваю я. «Ты просто сказал, что я могу есть».

Его губы подёргиваются, глаза весело поблёскивают. Он кивает. «Совершенно верно, — говорит он, и его рука медленно движется вверх по моей ноге. Я задыхаюсь. Пульсация между ног пульсирует сильнее. — Я не отдавал тебе приказа есть. Однако я желаю, чтобы ты это сделала». Нежно его пальцы скользят выше по моей ноге. Он выписывает мягкие круги на моей коже, и жар его ладони каким-то образом передаётся жару моего тела. Как такое может происходить? Я никогда раньше не испытывала таких позывов. Моё тело умоляет его двигаться дальше, продолжать то, что он делает, и не убирать руку. Теперь он так близко, его дыхание — едва слышной шёпот. «Ты подчинишься мне, Карина? — спрашивает он низким рокотом. — Или мне снова уложить тебя к себе на колено?»

К моему шоку, моё сердце пропускает удар в груди, каким-то образом связанный с пульсирующей вибрацией, когда я ёрзаю. Я хочу, чтобы он касался меня больше, чтобы его рука скользнула под мою тунику. Маленький голос в глубине моего сознания шепчет: нет, это негигиенично, одно его прикосновение оскверняет меня, но наставляющие внутренние голоса постепенно становятся тише, поскольку первобытные позывы внутри меня заглушают их.

«Я подчинюсь тебе», — шепчу я. Но я не уверена, как. Мои руки дрожат. У меня кружится голова, когда я смотрю на стол перед собой. Я не знаю, что есть. Он убирает руку и берёт кусочек губчатого вещества, отрывая маленький кусочек. Он протягивает его мне, держа перед моим ртом. Послушно я открываю рот, и он нежно кладёт кусочек еды мне на язык. Внешность этой еды обманчива. На вкус она совсем не похожа на губку. Она мягкая и сладкая. Я хочу ещё.

«Пей своё молоко, — говорит он. — Кураби богато питательными веществами, и твоё тело усвоит их лучше, если запивать молоком».

Я поднимаю стакан, который он мне протягивает. Мутная белая жидкость так же чужда мне, как и почти всё в этой земле. Я поднимаю глаза к нему, и он ободряюще кивает. Я делаю глоток. Жидкость гладкая и насыщенная, сливочная и свежая. Это восхитительно. Затем он берёт с блюда маленький круглый фрукт. Он не похож на тот, которым он кормил меня прошлой ночью. Этот — тёмно-красный, и кожица блестит в солнечном свете, струящемся из окна. Левой рукой он держит фрукт, а правой берёт нож и отрезает для меня дольку. Я поджимаю губы и щурюсь. Должно быть, моя реакция кажется ему забавной, потому что он усмехается.

«Очень хорошо, — говорит он. — Он и сладкий, и кислый, но ты была достаточно храбра, чтобы попробовать то, что было тебе незнакомо. Хорошая девочка».

Я удивлена своей реакцией. Я перестала быть ребёнком несколько лет назад, когда мне исполнилось восемнадцать. Я не хочу, чтобы обо мне думали как о ребёнке. Но когда он выражает одобрение тому, что я сделала, мне странно приятно. Я мягко улыбаюсь и продолжаю есть маленькими кусочками кураби, фрукты и молоко. Спустя некоторое время я больше не хочу.

«Ты наелась, малютка?» — спрашивает он. Я киваю, кладя руки на колени.

«Тогда я велю слугам убрать наши тарелки». Он мягко улыбается. «Ты готова снова услышать колокольчик?»

Я нетерпеливо киваю. Он усмехается и звонит. Мгновение спустя прибывают слуги и убирают остатки нашей трапезы. Листава стоит в дверях, руководя остальными, которые входят с опущенными головами и поспешно исполняют волю короля. Я предполагаю, что она, должно быть, что-то вроде главной служанки. Она поворачивается к дикарю. «Мой господин, не желаете ли вы, чтобы я принесла что-нибудь для вашей невесты?»

Невеста. Это странное слово, и я не совсем уверена в его значении, по крайней мере, в этой земле. Почему он так странно посмотрел на меня? По его лицу пробегает выражение, когда он оглядывает меня, но он быстро прогоняет его и обращается к ней. «Нет, спасибо, — говорит он. — Я раздобыл ей одежду и всё, что ей понадобится сегодня. Скоро я отведу её на рынок. Позже я встречусь со своими командующими офицерами. Но до тех пор нам нужно посетить несколько мест, и я хочу, чтобы она попробовала товары Авалера».

Я сто́ю, и я вижу, как её взгляд падает на подол моего платья. Она приподнимает брови, но быстро отворачивается от него и кивает, выходя. «Как пожелаете, мой господин».

Она уходит. Я удивляюсь её веселью, но затем вспоминаю следы его наказания на моей заднице и ногах. Без сомнения, она их видит. То, что он ведёт меня на рынок, вероятно, имеет двойную цель: и похвастаться мной как своей собственностью, и показать мне свою родную землю. Я хмурюсь, не желая, чтобы меня выставляли напоказ его народу.

«Что ты хочешь, чтобы я надела?» — спрашиваю я, и в моём голосе слышится нетерпение.

Он слышит это и хмурится, но не отвечает, отходя от стола к деревянному гардеробу, стоящему у стены в ногах кровати. Он открывает одну дверцу, и я ахаю от того, что вижу. На деревянных колышках висят маленькие простые туники, множество ярких оттенков синего. «Синий подходит к цвету твоих глаз, и это цвет короля», — говорит он, снимая одежду. Она короткая, похожа на тунику, что на мне сейчас, и выглядит хрупкой в его больших руках.

Он подходит к ногам кровати и садится. «Иди сюда, Карина», — говорит он своим низким голосом.

В том, что мне приказывают подойти к нему, есть что-то, заставляющее меня смотреть на него застенчиво. Почему его властная натура творит с моим телом такие непредсказуемые вещи? Я волочу ноги к нему, потому что начала бояться того, что сделает моё тело, когда я приближусь. Но я должна подчиниться ему. Он нетерпелив, и я боюсь, что уже достаточно испытала его терпение. Когда я оказываюсь на расстоянии вытянутой руки, он кладёт руки мне на бёдра и притягивает меня между своих ног. Тепло его ног прижимается к внешней стороне моих. Его глаза разгорячены, он почти хмурится, но не совсем. Я тянусь к платью. Оно переливается, отражая свет, льющийся из окна, прекрасного ярко-синего цвета. Я не удивлена длиной и весом — лёгкое и воздушное, так как дневная жара уже начала подниматься. Мне интересно, что оно прикроет.

«Нет, Карина, — укоряет он. — Моя обязанность — одевать тебя».

Мои руки инстинктивно скрещиваются на груди. Он увидит меня обнажённой? Он видел меня голой, только когда оголял мою задницу. Я дрожу. Какой у меня есть выбор, кроме как подчиниться? Сопротивление сейчас навлечёт на меня наказание. И часть меня — хотя я не хочу признавать этого и не признаюсь ему — хочет быть обнажённой перед ним. Его глаза прикованы к моим, без сомнения, наблюдая за моей реакцией на его приказ. Я уже знаю, что он готов наказать меня, если я ослушаюсь.

«Раскрести руки, пожалуйста», — говорит он. Я глотаю, медленно подчиняясь, дрожа от потери защиты, которую ощущала со скрещёнными руками. Он кладёт одну большую тёплую ладонь мне на поясницу и притягивает меня ещё ближе, так что мы почти обнимаемся. Когда я оказываюсь рядом, он двигает руку выше, так что теперь сжимает мою шею сзади. Он пропускает пальцы сквозь мои волосы. Моё сердце грохочет так, что я едва слышу свои мысли, его близость опьяняет. Мне нравится его запах, хотя я не могу его описать. Он пахнет чистотой, силой и могуществом. С рукой на моей шее он наклоняется ко мне, приближая моё лицо так близко, что я вижу глубину его тёмных глаз, и я понимаю, прямо перед тем, как наши губы встречаются, что он собирается сделать. Я начинаю отстраняться, напуганная встречей наших ртов, но его хватка становится твёрже, почти настойчивой на моей шее, и я не могу не позволить ему сделать по-своему.

Я не знаю, чего ожидать, но контраст его острых усов и мягких губ застаёт меня врасплох. Его рот тёплый и мягкий, губы полные и нетерпеливые. Хотя я не знаю, как реагировать, моё тело отвечает само собой. Мои колени слабеют. Я благодарна, что он поддерживает меня своими ногами. Я не уверена, что устояла бы на ногах.

Мой пульс учащается, тепло разливается от верхней части груди до самых ступней. Пульсация между бёдер усиливается, когда одна его рука держит мою шею, а вторая поднимает край туники и накрывает мою голую задницу, жжение от прикосновения странно желанно. Он продолжает целовать меня, его рот движется по моему, и я начинаю отвечать, не понимая, что делаю. Я чувствую и слышу его ответный рык.

Спустя мгновение он отрывает свой рот от моего. «Не пытайся больше отстраняться от меня, Карина, — наставляет он. — Ты моя, и я буду делать с тобой, что пожелаю. Могу ли я предположить, что ты никогда не целовала мужчину, и тем более не совокуплялась?»

«Малютка, — говорит он. — Ты должна принимать пищу. Авалер отличается от Фреаносса, и те, кто не ест, становятся слабыми». Он делает паузу, его глаза темнеют, и он протягивает большую руку к моему обнажённому бедру, массируя. «И ты знаешь, чего я жду, когда приказываю тебе что-то сделать».

Пульсация между бёдер усиливается от его прикосновения и суровых слов. Он так сильно отличается от мужчин Фреаносса. В наших попытках продвинуть единообразие ярко выраженные мужские черты смягчили, и они больше не контрастируют так резко с женскими, как когда-то. Я никогда не видела таких больших рук, такой силы тела, такой огромности. Одно его присутствие властно, низкий тембр голоса захватывает.

Даже сейчас, сидя на наказанной заднице, я почти готова подтолкнуть его ещё немного. Я хочу чувствовать эту пульсирующую, почти приятную дрожь глубоко в животе и между ног, когда он командует мной. Я глотаю, собирая мужество. Я облизываю губы. Когда я говорю, мой голос странно хриплый. «А если я решу не есть?» — спрашиваю я, притворяясь храброй и выпячивая подбородок. Я не готова намеренно ослушаться. Мне просто нужно посмотреть, какова будет его реакция.

Его рука на моём бедре замирает, он с любопытством смотрит на меня мгновение. «Ты готова ослушаться меня?» — спрашивает он. Ослушаться. Это слово заставляет моё сердце сбиться с ровного ритма.

Я качаю головой. Я действительно не хочу снова испытать его гнев. «Был ли приказ, которому нужно следовать?» — спрашиваю я. «Ты просто сказал, что я могу есть».

Его губы подёргиваются, глаза весело поблёскивают. Он кивает. «Совершенно верно, — говорит он, и его рука медленно движется вверх по моей ноге. Я задыхаюсь. Пульсация между ног пульсирует сильнее. — Я не отдавал тебе приказа есть. Однако я желаю, чтобы ты это сделала». Нежно его пальцы скользят выше по моей ноге. Он выписывает мягкие круги на моей коже, и жар его ладони каким-то образом передаётся жару моего тела. Как такое может происходить? Я никогда раньше не испытывала таких позывов. Моё тело умоляет его двигаться дальше, продолжать то, что он делает, и не убирать руку. Теперь он так близко, его дыхание — едва слышной шёпот. «Ты подчинишься мне, Карина? — спрашивает он низким рокотом. — Или мне снова уложить тебя к себе на колено?»