- -
- 100%
- +
К моему шоку, моё сердце пропускает удар в груди, каким-то образом связанный с пульсирующей вибрацией, когда я ёрзаю. Я хочу, чтобы он касался меня больше, чтобы его рука скользнула под мою тунику. Маленький голос в глубине моего сознания шепчет: нет, это негигиенично, одно его прикосновение оскверняет меня, но наставляющие внутренние голоса постепенно становятся тише, поскольку первобытные позывы внутри меня заглушают их.
«Я подчинюсь тебе», — шепчу я. Но я не уверена, как. Мои руки дрожат. У меня кружится голова, когда я смотрю на стол перед собой. Я не знаю, что есть. Он убирает руку и берёт кусочек губчатого вещества, отрывая маленький кусочек. Он протягивает его мне, держа перед моим ртом. Послушно я открываю рот, и он нежно кладёт кусочек еды мне на язык. Внешность этой еды обманчива. На вкус она совсем не похожа на губку. Она мягкая и сладкая. Я хочу ещё.
«Пей своё молоко, — говорит он. — Кураби богато питательными веществами, и твоё тело усвоит их лучше, если запивать молоком».
Я поднимаю стакан, который он мне протягивает. Мутная белая жидкость так же чужда мне, как и почти всё в этой земле. Я поднимаю глаза к нему, и он ободряюще кивает. Я делаю глоток. Жидкость гладкая и насыщенная, сливочная и свежая. Это восхитительно. Затем он берёт с блюда маленький круглый фрукт. Он не похож на тот, которым он кормил меня прошлой ночью. Этот — тёмно-красный, и кожица блестит в солнечном свете, струящемся из окна. Левой рукой он держит фрукт, а правой берёт нож и отрезает для меня дольку. Я поджимаю губы и щурюсь. Должно быть, моя реакция кажется ему забавной, потому что он усмехается.
«Очень хорошо, — говорит он. — Он и сладкий, и кислый, но ты была достаточно храбра, чтобы попробовать то, что было тебе незнакомо. Хорошая девочка».
Я удивлена своей реакцией. Я перестала быть ребёнком несколько лет назад, когда мне исполнилось восемнадцать. Я не хочу, чтобы обо мне думали как о ребёнке. Но когда он выражает одобрение тому, что я сделала, мне странно приятно. Я мягко улыбаюсь и продолжаю есть маленькими кусочками кураби, фрукты и молоко. Спустя некоторое время я больше не хочу.
«Ты наелась, малютка?» — спрашивает он. Я киваю, кладя руки на колени.
«Тогда я велю слугам убрать наши тарелки». Он мягко улыбается. «Ты готова снова услышать колокольчик?»
Я нетерпеливо киваю. Он усмехается и звонит. Мгновение спустя прибывают слуги и убирают остатки нашей трапезы. Листава стоит в дверях, руководя остальными, которые входят с опущенными головами и поспешно исполняют волю короля. Я предполагаю, что она, должно быть, что-то вроде главной служанки. Она поворачивается к дикарю. «Мой господин, не желаете ли вы, чтобы я принесла что-нибудь для вашей невесты?»
Невеста. Это странное слово, и я не совсем уверена в его значении, по крайней мере, в этой земле. Почему он так странно посмотрел на меня? По его лицу пробегает выражение, когда он оглядывает меня, но он быстро прогоняет его и обращается к ней. «Нет, спасибо, — говорит он. — Я раздобыл ей одежду и всё, что ей понадобится сегодня. Скоро я отведу её на рынок. Позже я встречусь со своими командующими офицерами. Но до тех пор нам нужно посетить несколько мест, и я хочу, чтобы она попробовала товары Авалера».
Я сто́ю, и я вижу, как её взгляд падает на подол моего платья. Она приподнимает брови, но быстро отворачивается от него и кивает, выходя. «Как пожелаете, мой господин».
Она уходит. Я удивляюсь её веселью, но затем вспоминаю следы его наказания на моей заднице и ногах. Без сомнения, она их видит. То, что он ведёт меня на рынок, вероятно, имеет двойную цель: и похвастаться мной как своей собственностью, и показать мне свою родную землю. Я хмурюсь, не желая, чтобы меня выставляли напоказ его народу.
«Что ты хочешь, чтобы я надела?» — спрашиваю я, и в моём голосе слышится нетерпение.
Он слышит это и хмурится, но не отвечает, отходя от стола к деревянному гардеробу, стоящему у стены в ногах кровати. Он открывает одну дверцу, и я ахаю от того, что вижу. На деревянных колышках висят маленькие простые туники, множество ярких оттенков синего. «Синий подходит к цвету твоих глаз, и это цвет короля», — говорит он, снимая одежду. Она короткая, похожа на тунику, что на мне сейчас, и выглядит хрупкой в его больших руках.
Он подходит к ногам кровати и садится. «Иди сюда, Карина», — говорит он своим низким голосом.
В том, что мне приказывают подойти к нему, есть что-то, заставляющее меня смотреть на него застенчиво. Почему его властная натура творит с моим телом такие непредсказуемые вещи? Я волочу ноги к нему, потому что начала бояться того, что сделает моё тело, когда я приближусь. Но я должна подчиниться ему. Он нетерпелив, и я боюсь, что уже достаточно испытала его терпение. Когда я оказываюсь на расстоянии вытянутой руки, он кладёт руки мне на бёдра и притягивает меня между своих ног. Тепло его ног прижимается к внешней стороне моих. Его глаза разгорячены, он почти хмурится, но не совсем. Я тянусь к платью. Оно переливается, отражая свет, льющийся из окна, прекрасного ярко-синего цвета. Я не удивлена длиной и весом — лёгкое и воздушное, так как дневная жара уже начала подниматься. Мне интересно, что оно прикроет.
«Нет, Карина, — укоряет он. — Моя обязанность — одевать тебя».
Мои руки инстинктивно скрещиваются на груди. Он увидит меня обнажённой? Он видел меня голой, только когда оголял мою задницу. Я дрожу. Какой у меня есть выбор, кроме как подчиниться? Сопротивление сейчас навлечёт на меня наказание. И часть меня — хотя я не хочу признавать этого и не признаюсь ему — хочет быть обнажённой перед ним. Его глаза прикованы к моим, без сомнения, наблюдая за моей реакцией на его приказ. Я уже знаю, что он готов наказать меня, если я ослушаюсь.
«Раскрести руки, пожалуйста», — говорит он. Я глотаю, медленно подчиняясь, дрожа от потери защиты, которую ощущала со скрещёнными руками. Он кладёт одну большую тёплую ладонь мне на поясницу и притягивает меня ещё ближе, так что мы почти обнимаемся. Когда я оказываюсь рядом, он двигает руку выше, так что теперь сжимает мою шею сзади. Он пропускает пальцы сквозь мои волосы. Моё сердце грохочет так, что я едва слышу свои мысли, его близость опьяняет. Мне нравится его запах, хотя я не могу его описать. Он пахнет чистотой, силой и могуществом. С рукой на моей шее он наклоняется ко мне, приближая моё лицо так близко, что я вижу глубину его тёмных глаз, и я понимаю, прямо перед тем, как наши губы встречаются, что он собирается сделать. Я начинаю отстраняться, напуганная встречей наших ртов, но его хватка становится твёрже, почти настойчивой на моей шее, и я не могу не позволить ему сделать по-своему.
Я не знаю, чего ожидать, но контраст его острых усов и мягких губ застаёт меня врасплох. Его рот тёплый и мягкий, губы полные и нетерпеливые. Хотя я не знаю, как реагировать, моё тело отвечает само собой. Мои колени слабеют. Я благодарна, что он поддерживает меня своими ногами. Я не уверена, что устояла бы на ногах.
Мой пульс учащается, тепло разливается от верхней части груди до самых ступней. Пульсация между бёдер усиливается, когда одна его рука держит мою шею, а вторая поднимает край туники и накрывает мою голую задницу, жжение от прикосновения странно желанно. Он продолжает целовать меня, его рот движется по моему, и я начинаю отвечать, не понимая, что делаю. Я чувствую и слышу его ответный рык.
Спустя мгновение он отрывает свой рот от моего. «Не пытайся больше отстраняться от меня, Карина, — наставляет он. — Ты моя, и я буду делать с тобой, что пожелаю. Могу ли я предположить, что ты никогда не целовала мужчину, и тем более не совокуплялась?»
Глава 4
Я ненадолго закрываю глаза. Внутри всё плывёт. Во рту пересохло от обсуждения таких вещей с ним — язык будто прилипает к нёбу, и каждое слово даётся с трудом. Я чувствую, как лёгкий, предательский румянец приливает к шее, поднимается выше, заливает щеки жаром, которого я не могу стыдиться, но и не могу объяснить. «Нет», — шепчу я, и этот шёпот звучит жалко, неуверенно. Он приподнимает бровь — одну, левую, и от этого жеста мне становится одновременно страшно и почему-то стыдно. «Нет, мой господин», — быстро поправляюсь я, и голос уже твёрже, хотя внутри всё дрожит.
Он медленно кивает. Очень медленно, словно даёт мне время осознать каждое его слово. «Твоя неспособность правильно обращаться ко мне будет позволена лишь недолго, маленькая. В следующий раз, когда ты забудешь, как меня называть, напомнить тебе об этом сможет лишь моя ладонь».
И снова этот колючий, обжигающий жар возбуждения между бёдер. Он возникает ниоткуда — от его голоса, от его взгляда, от того, как он сказал «моя ладонь». Я сжимаю ноги, пытаясь унять эту пульсацию, но она только усиливается. Я киваю, не доверяя своему голосу. «Да, — запинаясь, отвечаю я. — Да, мой господин».
Что этот варвар сделал со мной за столь короткое время? Ещё вчера я была хозяйкой своей судьбы, женщиной, которая сама принимала решения. А теперь? Я послушно подчиняюсь ему, больше не независимая и отстранённая женщина из Фреаносса, а слабая, беспомощная самка, которая трепещет перед каждым его словом. Меня тошнит от моего падения в варварские обычаи, хотя у меня почти не было выбора. Бороться с ним значило бы только навлечь наказание — и худшее, чем то, что я уже испытала. Я знаю это. Я чувствую это каждой клеткой своего тела.
Он отстраняется — всего на несколько дюймов, но этого хватает, чтобы воздух между нами стал холодным и чужим. Тыльной стороной пальца он гладит меня по щеке, и это прикосновение такое неожиданно нежное, что у меня перехватывает дыхание. Он смотрит мне прямо в глаза, и я не могу отвести взгляд. «Я не терпеливый человек, Карина», — говорит он своим низким голосом, и этот голос вибрирует где-то глубоко во мне, отзываясь в костях.
У меня перехватывает дыхание. Я киваю, потому что не могу вымолвить ни слова.
Его взгляд скользит ниже по моему лицу — по губам, по подбородку, по шее, — и он обеими руками берётся за подол моего платья. Пальцы у него горячие, даже через ткань я чувствую этот жар. «Я раздену тебя сейчас, — поясняет он, и в его голосе нет ни вопроса, ни сомнения. — И ты не будешь возражать или останавливать меня».
Я киваю, удивляясь, что вообще способна пошевелиться. Мои мышцы словно окаменели, но голова идёт кругом. Он заворожил меня. Настоящее колдовство — иного объяснения нет.
Он кивает, и тут же холодный воздух касается тела, когда тунику снимают. Подол поднимается выше моих ягодиц — я чувствую, как мурашки бегут по коже, — затем до поясницы. Мне хочется натянуть её обратно и убежать от него. Прямо сейчас. Сорваться с места и бежать, не разбирая дороги. Но ноги не слушаются. Что он подумает обо мне, увидев голой? Что, если ему не понравится то, что он увидит? Если женщины на Авалере — всего лишь собственность, а он их господин и правитель, что случится, если я ему не понравлюсь? Отвергнет ли он меня и обменяет на другую, как надоевшую вещь?
И почему мне вдруг стало страшно? Почему я боюсь не боли, не наказания, а его rejection? Боюсь, что он посмотрит на меня и отвернётся? Разве я не хочу сбежать от него? Разве не об этом я молилась прошлой ночью?
Эти и другие мысли проносятся в моей голове, словно листья, гонимые ветром в осеннем лесу — хаотично, беспорядочно, неостановимо. Я не могу их удержать или остановить. Вместо этого я сосредотачиваюсь на том, чтобы замереть и подчиниться. Тунику стягивают через голову, и я закрываю глаза, задыхаясь от страха и предвкушения, когда вся одежда снята. С закрытыми глазами я слышу лишь шелест ткани — она падает на пол с тихим шорохом, — и то, как он меняет положение своего крупного тела, притягивая меня ближе. Пахнет от него деревом, потом и ещё чем-то диким, неуловимым. Наступает тишина — такая глубокая, что я слышу биение собственного сердца, — и я оказываюсь полностью обнажена.
«Открой глаза, красавица», — говорит он тихим, но властным шёпотом. Красавица. Он назвал меня красавицей? Сердце пропускает удар, потом бьётся с утроенной силой. С трудом сглотнув, глубоко вдыхая для храбрости (воздух холодный, горьковатый), я подчиняюсь.
Его взгляд задерживается на моём лице одну долгую минуту — я чувствую его вес, его давление, — он кивает, одобряя моё послушание, а затем опускается ниже. Медленно. Очень медленно. Рассматривает каждый изгиб моего тела так, будто я — карта неведомой земли, которую он намерен завоевать. Он сглатывает — я вижу, как движется кадык. Я ёрзаю, чувствуя себя неловко под его взглядом, и мои руки непроизвольно дёргаются, чтобы прикрыть грудь, но он перехватывает мои запястья одним движением.
— Нет, — тихо говорит он. — Не прячься.
Он поднимает руку и проводит пальцем от плавного изгиба плеча вниз по груди до самой выпуклости груди. Нежно — удивительно нежно для таких грубых рук — он обводит её, и мои соски твердеют от этого прикосновения быстрее, чем я успеваю это осознать. Затем он кладёт обе руки мне на спину, притягивая к себе. Его тёплый, щетинистый рот касается моей кожи, и он целует сначала одну грудь, затем другую. Губы у него шершавые, но нежные одновременно. К моему шоку, я чувствую тепло его языка, начинающего кружить вокруг груди, и когда он достигает моего затвердевшего соска, его язык легко скользит по краю. Его язык мягче и теплее его пальцев. Намного мягче. Намного теплее. Я задыхаюсь от внезапной остроты ощущений между бёдер — там становится влажно, горячо, невыносимо, — и я сжимаю ноги, пытаясь унять этот пульсирующий жар. Он нежно сжимает мой сосок зубами — совсем легонько, но этого достаточно, чтобы мир перед глазами пошёл рябью. Я задыхаюсь от этого ощущения, его глаза прожигают меня насквозь, когда он берёт меня полностью в рот и сосёт. Моя голова откидывается назад, и я стону — громко, неприлично громко, — не в силах вынести силу своего желания. Он кладёт обе руки на мои голые ягодицы, всё ещё пульсирующие от наказания, и мучает меня чередованием укусов и лизаний моего соска. Я не могу говорить. Я не могу думать. Я только чувствую. Что это за колдовство? Какая сила заставляет моё тело отвечать ему так, как оно не отвечало никому и никогда?
Он отпускает мою грудь. К моему шоку, я издаю маленький, жалкий стон разочарования — звук, который я не планировала издавать, который вырывается из меня помимо моей воли. Но он отпустил меня лишь затем, чтобы сосредоточиться на другой стороне. Снова сладкая, соблазнительная пытка его зубов и языка, пока он держится за мои ноющие ягодицы. Между моих ног всё горит — настоящий пожар, и я чувствую, как влага пропитывает мои бёдра. И хотя это противоречит всем моим убеждениям, всему, чему меня учили с детства, я знаю, что мне нужно, чтобы он коснулся меня там. Если он не сделает этого, я не знаю, как выдержу. Знает ли он, что я хочу, чтобы он коснулся меня? Догадывается ли? Чувствует ли?
Его рот касается голой кожи моего живота — горячий, влажный, требовательный. Его язык высовывается и лижет меня, а он бормочет хриплым низким голосом: «Такая сладкая, — шепчет он. — Ты такая красивая. Я хочу тебя сожрать».
Сожрать меня? Моё сердце колотится где-то в горле, когда его язык снова высовывается и лижет меня — медленно, со вкусом, — затем его рот открывается, и зубы кусают мой бок. Не больно, но ощутимо — граница между болью и удовольствием стирается. Я задыхаюсь от вспышки боли, за которой быстро следует тепло и всё растущее, неудержимое возбуждение. Причинит ли он мне боль? Настоящую? И почему меня это больше не пугает? Хотя моё тело жаждет ещё его прикосновений, я дрожу от нервов — крупная дрожь проходит от позвоночника до кончиков пальцев. Я отстраняюсь от него — рефлекторно, не думая, — но он держит меня крепко, всасывая место, которое только что укусил. Я задыхаюсь, хватая ртом воздух, пока моё тело заворожено его прикосновениями. Он отпускает меня. Я опускаю взгляд и поражаюсь маленьким красным следам, которые он оставил на моей коже. Он дикарь. Животное. Так почему же моё тело — предательское, слабое, чужое — прижимается к нему ближе в надежде на ещё больше сладкой, соблазнительной пытки?
Его прикосновение опускается ниже, и когда он садится на кровать — матрас прогибается под его весом, пружины тихо скрипят, — его пальцы исследуют, одна рука всё ещё сжимает мою талию (его пальцы почти смыкаются вокруг неё, такие они длинные и сильные), а другая раздвигает тепло моего внутреннего бедра. Я напоминаю себе, как дышать: вдох, выдох, вдох. Я не знаю, что он сделает дальше. Я полностью уничтожена — разобрана на части, как старая кукла.
Его рука поднимается выше по бедру, так что верхняя часть его руки едва касается моего лона. Я закрываю глаза. Это распутно. Нецивилизованно. Так неправильно. Моя мать умерла бы от стыда, если бы увидела меня сейчас. Но сейчас я не смогла бы остановить его, даже если бы захотела. Он щипает и сжимает моё бедро — сильно, почти больно. Из моих губ вырывается почти рыдание желания — низкое, гортанное, чужое. Его взгляд быстро взлетает к моему.
«Хочешь, чтобы я коснулся тебя, маленькая?» — спрашивает он, и в его голосе я слышу не вопрос, а утверждение. Он знает ответ. Он просто хочет услышать его от меня.
Зачем он меня спрашивает? Он уже касается меня. Это его прикосновение уничтожило меня, стёрло все границы, все «нельзя». Я не могу говорить. У меня нет слов — они рассыпались, как песок сквозь пальцы. Я в его власти. Полностью. С трудом сглотнув (горло сухое, как пустыня), я киваю. Один раз. Резко. Я должна почувствовать, как он касается меня ещё. Я умру, если он остановится.
Он серьёзно кивает — без улыбки, без насмешки. «Держись за мои плечи», — говорит он.
Я подчиняюсь, мои руки обвивают его широкие, твёрдые, как камень, мускулистые плечи. Кожа у него горячая, под пальцами я чувствую шрамы — старые, гладкие, и новые, ещё не до конца зажившие.
Одной рукой он сжимает мои ягодицы — тепло его ладони обхватывает боль, которую он причинил, но это прикосновение почему-то желанно, оно успокаивает, хотя и не перестаёт жечь. Другая его рука движется от внутренней стороны бедра всё выше. «Ты гладкая, — говорит он, и в его голосе звучит удовлетворение. — Гладкая и красивая».
Какая странная вещь, думаю я. Меня бреют и удаляют волосы с тех пор, как я достигла зрелости — это традиция нашего дома, признак чистоты и благородства. Похоже, дикарю это нравится. И почему-то от того, что ему нравится, мне становится теплее.
Один палец движется выше. Я делаю неглубокие, прерывистые вдохи — воздух со свистом проходит сквозь сжатое горло. Его палец так близко, так мучительно близко к тому месту, где я хочу его. Где всё горит и пульсирует. Когда его палец наконец погружается между моими складками, мои колени подкашиваются — я чудом не падаю, держась за его плечи. Я превратилась в сплошной нерв, в одну огромную точку соприкосновения, пока его нежное, но твёрдое прикосновение кружит вокруг моего лона. Сладкое, блаженное, мучительное ощущение поглощает меня без остатка, я сосредотачиваюсь только на его прикосновении, только на его ласке. Я знаю, что мне нужно больше. Что-то ещё. Что-то за пределами этого. Что случится, если он будет продолжать касаться меня? Я боюсь этого и хочу этого одновременно. Его ровный ритм усиливается, теперь он движется быстрее. Моё сердце ускоряется до безумия, я забываю дышать, сила его плеч подо мной — единственное, что удерживает меня на ногах, моя грудь прижимается к его голове, моя потребность растёт с каждым движением его руки.
«Тебе это нравится, Карина?» — шепчет он, его голос звучит как хриплый, горячий выдох прямо в мою грудь.
«Ммм», — стону я, неспособная на coherent мысли или слова. Это единственное, что я могу выдавить из себя.
Его рука останавливается.
Нет.
Он не может остановиться сейчас. Не имеет права. Я не знаю, что случится, когда он продолжит — может быть, я умру, может быть, мир рухнет, — но я знаю точно: он не должен останавливаться. Нет. Нет, этого не может быть. Что он со мной делает? Почему мучает меня так жестоко?
Он садится прямо — резко, решительно — и убирает мои руки со своих плечей, словно я провинившийся ребёнок. Его глаза серьёзно смотрят на меня, без тени веселья, без намёка на жалость. «Пришло время одеть тебя», — настаивает он.
«Нет, — шепчу я, качая головой, придвигаясь ближе к нему, практически повисая на нём. — Пожалуйста».
«Не сейчас, — говорит он, и его глаза суровы, они впиваются в меня, словно бросая вызов: осмелюсь ли я ослушаться? — Ты должна делать, что тебе говорят».
Он не может остановиться сейчас! Как он смеет! Во мне бурлит злость — горячая, иррациональная, почти звериная. «Ты должен, — настаиваю я, прижимаясь к нему всем телом, словно это может заставить его коснуться меня снова. — Если ты не… не коснёшься меня… мне нужно, чтобы ты коснулся меня!» Я зла — зла так, как никогда в жизни, — моя потребность так сильна, что мне хочется ударить его, укусить, сделать больно. «Если ты не коснёшься меня, я сделаю это сама!»
Я шокирована словами, сорвавшимися с моих губ, — они звучат в моей голове снова и снова, и я не могу поверить, что это сказала именно я. Но я почти в исступлении от желания, в лихорадке, которая не спадает, а только растёт.
Его глаза темнеют. Становятся почти чёрными. Он тянется к моим волосам, сжимая прядь в своей сильной руке, оттягивая назад так, что колючая боль покалывает кожу головы. «Ты не посмеешь, — приказывает он, и в его голосе железо. — Твоё тело принадлежит мне, и только мне. Ты отказалась от права доставлять себе удовольствие, когда стала моей. Я владею каждым дюймом тебя, от маленьких ресниц, обрамляющих твои глаза, до изгиба твоих бёдер, до вершины твоих бёдер, до пальцев твоих ног. Твоё удовольствие — в моей власти. Я твой господин. Каждого дюйма тебя».
Я громко стону — это не стон, это почти крик. Я умру от желания внутри меня и его отказа удовлетворить мои потребности. Его хватка на моих волосах усиливается — ещё чуть-чуть, и я заплачу от боли. Я вскрикиваю, но он держит крепко и продолжает: «Если будешь подчиняться моим приказам и вести себя хорошо, настанет время, когда я доведу твоё удовольствие до конца, — говорит он, его голос резок, почти зол, но я чувствую под этой резкостью что-то ещё. Что-то похожее на обещание. — Но до тех пор ты будешь делать, что тебе велят».
Он ждёт моего ответа. Я чувствую, как время тянется, как капля смолы. Мне хочется ударить его, врезать коленом в пах, оттолкнуть руку, держащую меня за волосы. Я даже на мгновение обдумываю эту мысль — представляю, как делаю это, — прежде чем отбросить её. К чему приведёт моё насилие против него? Он сильнее и крупнее — намного сильнее, намного крупнее. И меня накажут. Не так, как сегодня. Хуже.
Он обещает, что если я буду подчиняться, он доставит мне удовольствие… когда-нибудь. Когда-нибудь. Это слово жжёт меня изнутри.
Я сглатываю — слюны нет, один горький ком — и выдыхаю. «Да, — говорю я, едва сдерживая ругательства, которые хочется произнести. Все те слова, которые вертятся на языке, которые я никогда не позволяла себе говорить. Его реакция удивляет меня. Он отпускает мои волосы — резко, неожиданно, — обе руки хватают меня за талию, и он толкает меня через своё колено. Я понимаю за долю секунды до того, как он шлёпает меня за мои ошибки.
«Да, мой господин!» — быстро говорю я, но недостаточно быстро, чтобы остановить его ладонь от опускания. Обжигающий шлепок заставляет меня подпрыгнуть на цыпочках — ноги сами отрываются от пола, — и я визжу от боли. Громко. Отчаянно. Но к моему шоку, прижатая вот так к его бедру — лицом вниз, ягодицами вверх, между ног — моё желание пульсирует. Пульсирует в такт боли. Пульсирует сильнее, чем до наказания.
Что он со мной сделал?
Алдрик
Я делаю глубокий вдох, и её запах — терпкий, сладковатый, неоспоримый — ударяет мне в ноздри. Она источает возбуждение, хотя сама при этом делает вид, будто не понимает природы собственного желания. Эта ложь, даже не ложь, а искреннее невежество, забавляет и разжигает во мне голод. Моя Карина невинна. По-настоящему невинна. И это знание заставляет кровь быстрее бежать по жилам.
Мне хочется прямо сейчас повалить её на постель, овладеть её телом без остатка. Мне нужно чувствовать, как она дрожит подо мной, содрогается от каждого моего толчка, стонет от такой острой, всепоглощающей тоски, что окажется полностью в моей власти. Мне хочется попробовать её на вкус — провести языком между её сладкими складками, завоевать каждый дюйм её плоти, разума и души, пока она не раскроется передо мной, как цветок под солнцем.
Она пробудила во мне пламя. Не просто желание — древний, голодный огонь. Но она не познает удовольствия, пока не усвоит главный урок: её экстаз принадлежит только мне. Ни её пальцам, ни её фантазиям. Только мне.
Моей Карине предстоит многому научиться.
— Подними руки над головой, пожалуйста, — приказываю я, наблюдая, как дрожь пробегает по её плечам.