Академия «Ковчег».

Глава 10

Прошла неделя.

Всего семь дней, а казалось, будто между тем утром, когда мы вылезли из капсул, и нынешним моментом пролегла целая жизнь. Академия за это время не стала понятнее, добрее или безопаснее. Просто мы успели в ней обжиться ровно настолько, чтобы перестать вздрагивать от каждого нового системного сообщения и начать воспринимать местные правила не как абсурдный бред, а как среду, в которой теперь придется не только выживать, но и жить.

Мы, как и прежде, сидели в столовой всей своей оравой и с хорошим аппетитом жрали бесплатные пайки. Вокруг нас всё так же гудели студенты, гремели подносы и шуршали местные тихие интриги. Похоже, даже конец света не способен оставить элиту без любимых развлечений.

Я ел молча, как и положено, пока не закончил с рыбой и рисом, а потом поднял взгляд на остальных командиров.

— Все прошли подтверждение рангов? — спросил я тихо, по-русски.

— Мои все, — так же негромко отозвался Лютый.

— Тоже, — сказал Рюрик.

— Мои сдали... — Зоя на миг замялась. — Правда, некоторые только на второй.

Она раздраженно поморщилась, будто этот результат был личным плевком ей в лицо. Никто не стал зубоскалить. Ни я, ни Лютый, ни Рюрик. Все и без того знали, что бойцы Зои — это нифига не штурмовики. Члены команды «Валькирия» были представителями рода войск, что стал ужасом войн последних десятилетий. Они были дроноводами, причем такого класса, что даже наши наставники, наблюдавшие за их выкрутасами, иногда высказывали что-то очень матерное, но при этом уважительное.

Никто до конца не понимал, каким образом девчонки умудрялись держать в воздухе по пять, шесть, а то и восемь машин на одного оператора, не теряя при этом в эффективности. В полевых играх от их роя вообще не было спасения. А на городских полигонах они ухитрялись засаживать своих стрекоз в открытую форточку с такой точностью, что нормальный человек даже не стал бы пытаться. А когда у них в арсенале появились робопсы, мы окончательно взвыли.

Я до сих пор прекрасно помнил те соревнования от Ассоциации, где организаторы решили, что дроны дают Валькириям слишком жирное преимущество, и запретили их к чертовой матери. Мы тогда ржали и были свято уверены, что теперь-то уж раскатаем девчонок в блин. Как же. Очень быстро выяснилось, что, если у Валькирий забрать дронов, они достают дроидов. Юрких робопсов, у которых на спинах были крепления под стрелковку, камеры и хрен пойми что еще. Когда на твой пятнадцатирыльный отряд выходит почти сотня роботизированных юнитов, всем становится грустно. Вывезли мы тогда только по очкам. И то потому, что мне в очередной раз сорвало крышу, и я ушел в поток.

Я тогда реально пошел в рукопашку на их свору. Валькирии наверняка сперва ржали над моим суицидальным порывом, но, когда я начал в буквальном смысле уворачиваться от их выстрелов и ломать боевых собак в ближнем бою, им стало не до смеха. А потом за мной в поток ушла моя команда, и вот тогда девчонкам стало совсем тоскливо. Мигеры, что тренировали Валькирий, потом исходили на говно и требовали для нас допинг-контроль. Врачи, разумеется, ничего в нашей крови не нашли. Зато по шапке я тогда получил знатно. И не от кого-нибудь, а от Старика, который после передачи мне титула патриарха сильно сдал, но, несмотря на это, его характер не стал мягче.

— Не нервничай так, — сказал я Зое, возвращаясь в настоящее. — Для нашего плана и второго ранга хватает.

Она коротко выдохнула и кивнула, но недовольство с лица у нее до конца не ушло.

— Вы заметили, что япошки что-то затихарились? — проговорил Лютый, ковыряя вилкой овощи. — Я думал, что после того стояния на трусилях...

Он осекся под моим взглядом и тут же поправился:

— После того коридорного цирка они начнут пакостить. Провоцировать. Натравливать на нас остальных. Но ничего. И это меня напрягает куда больше.

— Ты прав, — поддержала Зоя. — Я тоже заметила. Когда они начали делиться на группки по интересам, я подумала, что у них раскол пошел. А потом — бац, и снова тишина. Слишком уж это похоже на подготовку к чему-то.

— Что-то грядет, — серьезно проговорил Рюрик. — И вряд ли для нас это сулит что-то хорошее.

Будто подслушав нашу беседу, Джулия немедленно решила внести ясность. Над головами у всех студентов в столовой вспыхнули полупрозрачные строки, и гул зала начал стихать.

Поздравляем вас, студенты, с завершением первой учебной недели в Академии.

Теперь, когда вы окончательно освоились, вам пора полноценно включиться в образовательный процесс.

И вот уже от первого сообщения мне стало нифига не весело. Особенно когда я заметил через зал широкую, слишком уж довольную улыбку Кацуро Тайра. Тот сидел за своим столом в окружении таких же аккуратных, породистых и до омерзения уверенных в себе таких же, как и он, японцев, и смотрел он в это время прямо на меня.

А сообщения продолжали сыпаться:

В Академии учреждаются элементы студенческого самоуправления:

Студенческий совет.

Дисциплинарный комитет.

Комитет клубной деятельности.

Для начала будет выбран президент Студенческого совета.

Выборы будут проведены немедленно путем скрытого голосования.

Для участия в качестве кандидата вам необходимо публично заявить об этом.

И стоило мне дочитать последнюю строку, как над застывшей столовой прозвучал голос моей сестры.

— Я, Мари Сугавара, объявляю себя кандидатом.

На секунду повисла тишина. А потом от нескольких групп японцев сразу пошел смех. Сначала короткий, недоверчивый, потом уже открытый, громкий и какой-то слишком уж облегченный, будто публика дождалась любимого номера.

Мари стояла у своего стола. Прямая спина, подбородок чуть поднят, в глазах — решимость человека, который слишком долго собирался с силами для одного-единственного шага. И теперь эта решимость очень быстро сменялась недоумением. Она явно ожидала не такого.

Громче всех смеялся тот самый утырок, следы избиения с лица которого академия успела слизать почти подчистую. Харухико Тайра сидел между двумя японками — как раз теми самыми, что несколько минут назад нашептывали что-то Мари на ухо и, видимо, аккуратно подталкивали ее к этому красивому репутационному самоубийству.

— Дура решила стать президентом в академии, что готовит будущих правителей мира, — проговорил он надменно и громко, чтобы слышали все. — Твой удел — стать шлюхой. Подстилкой под кем-то из элиты.

В столовой зашумели. Со всех сторон посыпались японские фразы, и система послушно стала переводить их над головами говорящих. Осуждение. Презрение. Сладкая коллективная травля, которую в приличных школах обычно умеют маскировать под озабоченность чужой репутацией.

— Она забыла свое место.

— После всего, что случилось, ей должно быть стыдно высовываться.

— Семья уже опозорена, а она еще хочет позорить нас всех дальше.

Я почувствовал, как у меня внутри поднимается горячая, очень знакомая ярость. Эта гнида не просто продолжала глумиться над Мари. Он подставил ее. Подстроил все это так, чтобы она сама вышла на сцену и дала ему повод унизить ее перед всеми японцами разом.

Мари стояла, белая, как мел, и пыталась что-то сказать в ответ, но ее уже никто не слушал. В столовой начали звучать другие, более правильные объявления. Один за другим вставали кандидаты. Говорили коротко, уверенно, обозначали свой опыт, влияние, поддержку школ и клубов. Среди претендентов оказались Кацуро и Макото Сайго, та самая девушка, что старательно косила под парня, именно она выступила в том коридоре свидетелем на нашей стороне. Что удивительно, на лакомую должность претендовали исключительно японцы. Студенты других наций смотрели на всё это как на какое-то шоу и почти не вмешивались.

Под насмешками, под плотным давлением взглядов и голосов Мари не выдержала. Я видел, как её губы задрожали. Она попыталась вернуть себе гордую осанку, всеми силами стараясь показать, будто бы ей были безразличны чужие насмешки, но безуспешно. Затем она внезапно развернулась, закрыла лицо рукой и выбежала из столовой.

Я дернулся в попытке броситься за нею следом, но меня удержали сразу с двух сторон. Рыжий вцепился в рукав, а Костя, сидевший за моей спиной, прижал меня к лавке так, будто у него вместо рук были стальные тиски.

— Сиди на месте, патриарх, — на ухо мне шепотом проговорил Костя.

Он сказал очень тихо, но этого хватило. Остальные командиры и их ближники услышали, как он меня назвал. В их взглядах я увидел недоумение, но все присутствующие были ребятами взрослыми и прекрасно осознавали, что сейчас не до расспросов, а некоторые и вовсе по моему лицу поняли, в каком я на данный момент состоянии и что может совсем скоро произойти, стоит только мне сорваться с нарезки.

Я хотел убивать. Не фигурально. Не театрально. Встать и устроить бойню прямо здесь и сейчас. И я знал, что, если отдам команду, то буду не один. Весь Ковен сорвется в поток по одному моему слову. Именно это и останавливало. Потому что в таком состоянии я уже не контролировал бы не только себя, но и их.

Старший Тайра, до этого смотревший на младшего с явным раздражением, перевел взгляд на меня. И вот в его глазах я впервые увидел страх. Настоящий. Не за себя даже. Он понял, как близко столовая только что подошла к тому, чтобы превратиться в бойню.

Сбор кандидатов закончился. Джулия объявила начало голосования. Над столовой вспыхнуло общее виртуальное табло, видимое всем. Список имен. Счетчики голосов.

Мари почти сразу оказалась в нижней строке рейтинга. Из-за того, что в голосовании принимали участие все студенты академии, из которых японцев было только половина, ей тоже перепадало голосов, но её результат выглядел жалко по сравнению с остальными.

Я попытался активировать интерфейс выбора, но безрезультатно. Все мои усилия присоединиться к голосованию остались без ответа со стороны интерфейса, а Джулия лишь коротко и сдержанно прокомментировала ситуацию.

Голосование для вашего профиля временно недоступно.

Ошибка доступа.

Свяжитесь с администрацией позднее.

Еще одно напоминание, что нас сюда зачислили какими-то мутными верхушечными схемами. Не как нормальных студентов, а как непойми что и непойми как, и я уверен, что сюрпризы из-за нашего статуса еще дадут о себе знать.

Таблица за время моих попыток победить местную бюрократию уже оформилась окончательно. У Мари было восемьдесят девять голосов. Последнее место. Но это был еще не конец шоу, к которому некоторые успели подготовиться заранее.

— Я снимаю свою кандидатуру и передаю голоса наиболее достойному, и это Кацуро Тайра, — вдруг проговорил студент, что занимал второе место в рейтинге, и он был не единственный. Один за другим все кандидаты начали по очереди сниматься с гонки и передавать свои голоса.

Так происходило, пока очередь не дошла до Макото.

Она встала, поправляя свою мужскую форму, словно стараясь оттянуть этот момент или же, наоборот, готовясь принять решение, которое очень сильно поменяет ее жизнь.

— Я устраняюсь, — сказала она.

Все присутствующие в столовой студенты замерли, ожидая одного и того же.

— И передаю свои голоса в пользу достойного кандидата. Вернее — достойной. Мари Сугавары.

Столовая замерла.

— Той, что была кумиром для многих, — продолжила Макото. — И от кого отвернулись те, кто клялся в вечной дружбе, показав, кто на самом деле оказался подстилкой и падалью.

Вот теперь гомон уже не просто поднялся, он буквально вскипел, словно море в шторм. Кто-то возмущенно загалдел, вскакивая с места, поливая Макото критикой и проклятьями, другие же, наоборот, втянули голову в плечи, будто боясь, что и их заденет эта буря. Макото же села на место с таким видом, будто просто отметила очевидный факт.

И тут я заметил любопытную вещь. От ее стола начали отсаживаться студенты, будто опасались, что рядом с ней теперь даже сидеть становилось опасно. Но часть, наоборот, подсаживалась ближе на освободившиеся места, выказывая тем самым свою поддержку. Их было малое количество, совершенно несопоставимое со всеми остальными, но они были.

В итоге на момент конца этого фарса, что задумывался как выборы, на табло остались только двое: Кацуро Тайра и Мари Сугавара.

Кацуро — 1807.

Мари — 193.

Своим безумным поступком Макото явно подмочила Кацуро картинку идеального единодушия.

Я понял, что снова могу себя контролировать. Кивнул Косте и Рыжему, давая понять, что не сорвусь.

— Нет времени ждать, — тихо сказал я. — Объявляю план «Набат».

Все командиры коротко кивнули. Они знали, что делать. Мы поднимались по очереди, но быстро и без суеты. Наши люди тоже встали со своих мест, и некоторые японцы от этого заметно вздрогнули. Нет, мы не собирались драться. Пока. Но должны были показать, что мы — не публика для их спектакля и не фон для их внутренних игрищ.

Под десятками взглядов мы вышли из столовой и растворились в коридоре.

Хватит уже ждать. Пора действовать.

Мари Сугавара

Какая же я дура.

Я стояла посреди кабинета изобразительного искусства и плакала. Глупо, зло, по-детски. Слезы текли сами, и от этого я ненавидела себя еще сильнее. За то, что поверила. За то, что позволила старым подругам снова приблизиться. За то, что решила, будто еще могу вернуть положенное мне место.

Всю эту неделю я ходила, разговаривала, улыбалась, напоминала о старых долгах, об услугах, о помощи, которую когда-то оказывали моя семья и мой приемный отец. Я цеплялась за остатки старых связей и старалась вернуть себе положение в обществе, в котором когда-то действительно что-то значила. Мне казалось, что если я сумею снова стать заметной, важной, влиятельной, то смогу защитить брата.

А потом всё рухнуло в один момент.

Они знали, что делают. Эти улыбчивые стервы знали. Шептали мне на ухо, что еще не все потеряно. Что многие по-прежнему помнят добро семьи Сугавары. Что если я только покажу решимость, то меня поддержат. И я, как последняя идиотка, поверила.

Дверь кабинета раскрылась.

— И чего ты убежала?

Я резко вскинула голову и уже открыла рот, чтобы отбрить того, кто посмел зайти ко мне сейчас, но застыла на месте.

Передо мной стоял брат.

Только не в школьной форме.

Он был в своей парадной форме. Темной, строгой, с безупречно начищенными пуговицами, нашивками и шевронами, она дополнялась черным беретом. На груди блестели знаки отличия, которых я раньше не видела. Он казался старше. Не выше и не мощнее, а словно гораздо мужественнее. За эти несколько десятков минут он окончательно перестал притворяться простым школьником, вернув себе то самое естество, которое ему действительно больше подходило.

— Что на тебе надето? — только и смогла спросить я.

Он улыбнулся уголком рта.

— Так надо, Пуговка.

Я вздрогнула, услышав детское прозвище, которым меня никто не называл, казалось бы, уже целую вечность.

— Не называй меня так...

— А как мне тебя называть, сестра? Госпожа наследница древнего рода? — Он прошел в класс, прикрыл за собой дверь и посмотрел на меня тем самым тяжелым, внимательным взглядом, который был у него еще в детстве, когда он видел меня насквозь. — Я пришел спросить: ты так и собираешься ныть или уже пойдешь и сделаешь что-нибудь?

Я опешила.

— Да как ты смеешь? — вырвалось у меня. — Я сделала все, что могла, чтобы вернуть себе достойное положение в обществе...

— А оно тебя не приняло, — перебил брат. — И ты сразу сдалась.

— Ты ничего не понимаешь! — почти крикнула я. — Я должна была это сделать! Ради тебя!

— Зачем?

— Чтобы защитить тебя.

Он склонил голову набок, будто услышал нечто странное и даже забавное.

— А тебя кто защитит, пуговка?

Я сжала кулаки.

— Не надо со мной так говорить. Я — признанная дочь древней семьи. На мне лежит ответственность. Ты мой брат, да, но со своим статусом я... старшая.

Я ожидала, что обижу его этими словами. Что сейчас на лице брата промелькнет злость или обида. Но он лишь еще мягче улыбнулся, глядя на меня, словно я вновь та самая маленькая девочка.

— Глупышка. Ты хотела вернуться в общество, чтобы меня защитить. А общество тебя отвергло. И теперь ты решила, что всё потеряно?

— Всё и так потеряно! — выкрикнула я. — Я не справилась. Не справилась с ролью наследницы семьи Сугавара!

От резкого движения из-под распахнутого воротника выскочил медальон с гербом семьи. Брат перевел на него взгляд и на секунду замолчал.

— Потеряла лицо? — тихо переспросил он. — Тогда подними его заново. Как знамя.

— Какое еще знамя? О чем ты вообще говоришь?

Он не ответил сразу. Вместо этого внимательным взглядом оглядел кабинет. Это была художественная мастерская. У дальней стены висел большой красный кусок плотной материи — фон для каких-то позерских академических этюдов.

Брат подошел к нему, схватил ткань и одним резким движением рванул вниз. Судя по его расфокусированному взгляду перед ним вспыхнуло системное предупреждение, которое он просто смахнул.

— Штраф за порчу имущества, — хмыкнул он. — Запишем на мой счет.

Он бросил ткань на стол, взял медальон из моих дрожащих пальцев, посмотрел на герб, потом нашел среди банок и палитр белую краску. Я молча наблюдала, как он быстро, почти не задумываясь, выводит на красной материи знакомый символ. Кистью он работал неожиданно уверенно. Белая краска стекала по ткани чуть неровно, но от этого герб выглядел словно живой.

— Вот тебе знамя, — сказал он, отступая на шаг. — Теперь подними его высоко. И пусть этот мир вздрогнет.

Я смотрела на этот грубый, самодельный флаг и не понимала, что он вообще творит.

— Брат, я не понимаю, о чем ты.

— Сейчас ты всё поймешь, сестра. Пошли со мной.

— Куда?

— Туда, где ты перестанешь скулить. Уважение не выпрашивают, пуговка. Его забирают. Иногда — зубами.

Он подал мне руку. Я несколько секунд смотрела на нее, а потом все-таки вложила свои пальцы в его ладонь.

Мы вышли из кабинета. Коридоры на нашем пути были пусты. Студенты еще торчали в столовой, обсуждая исход выборов, о завершении которых меня оповестила система. Мы шли быстро и молча. Я только сейчас вдруг вспомнила, что вся наша прежняя одежда была сдана в багаж еще до посадки на паром. А теперь я вижу, как брат, что тянет меня вперед, мало того что каким-то образом получил свои вещи, так еще и зачем-то нацепил на себя свою парадную форму.

Когда мы вышли сквозь главный вход академического корпуса, я остановилась, застывая от шока. Брат привел меня на ту самую площадь, где уже такую далекую неделю назад директор зачитывал приветственную речь, но и сейчас площадь была не пуста. Там в ровные коробочки стояли они. Те самые русские ребята, что приехали на съемки того дурацкого фильма, что был нужен только для того, чтобы наконец-то привезти брата в Японию. Только сейчас они не были похожи на бедных сирот, что с распахнутыми глазами смотрели на красоты Японии. Сейчас передо мной выстроились настоящие солдаты в полном снаряжении.

Один строй состоял из девчонок в технических комбинезонах с бронеэлементами, разгрузками и шлемами, увешанными креплениями под непонятное оборудование. Рядом с ними был более классический, почти армейский отряд, с оранжевыми беретами и жесткими лицами тех, кто привык к строгой армейской дисциплине. Дальше располагалась группа ребят, всю форму которых усеивали нашивки и патчи с различными мистическими рунами и черными солярными символами. И еще один отряд в полностью черном снаряжении с красным демоном на шевронах, он был чуть меньше по численности, всего четырнадцать человек, во главе с парнем, в котором я смутно узнала друга своего брата. Кажется, его звали Костя.

Они стояли ровно. В бронежилетах, разгрузках, с автоматами. Да, это были хардбольные приводы. Пневматика. Но издалека и для любого неподготовленного взгляда они смотрелись как настоящее оружие. А главное — стояли эти люди так, будто и сами уже давно не считали свои привода игрушками.

Брат подвел меня вперед. В его руках уже было древко, на которое несколькими быстрыми движениями закрепили красное полотнище с белым гербом Сугавары. Ткань вздрогнула на ветру.

А потом Иван сделал шаг вперед и с голосом, что я от него не ожидала, заговорил.

— Я, майор сводного отряда наемников, Иван Колесников, принимаю на себя ответственность за данный контракт и свидетельствую готовность своих людей исполнять его до конца.

Откуда-то сбоку вынесли знамена. Настоящие боевые полотнища отрядов. Я их узнала.

Демоны Севера.

Валькирии.

Лютые Волки.

Братчина.

По очереди лидеры подходили ко мне и приносили клятву. Слова были жесткие, простые и удивительно древние по ощущению.

— Одна родина. Один отряд. Один контракт.

— Стоять рядом. Не отступать. Не предавать.

— Делить риск, кровь и добычу.

— Принять право приказа и ответственность за его цену.

Они отдавали мне свои знамена, и я принимала их одно за другим. Руки дрожали от того, что происходящее казалось безумным и в то же время абсолютно правильным. Будто все эти дни меня давили, ломали и унижали ради того, чтобы привести ровно сюда.

Когда последний из них отступил в строй, брат повернулся ко мне и чуть наклонил голову.

— Ваше слово, госпожа Сугавара.

Я смотрела на них. На флаги в своих руках. На герб собственной семьи, взметнувшийся рядом с ними. На десятки глаз, устремленных ко мне без насмешки и жалости. И вдруг поняла, что все это время пыталась вернуться не туда. Пыталась просить место в обществе, которое уже предало меня. А здесь передо мной стояли люди, которые только что не попросили, а предложили мне место сами — не из милости, а как равной.