Академия «Ковчег».

Пожалуйста, сохраняйте спокойствие. Процедура синхронизации начнётся через десять секунд. (англ)

«Синхронизации чего с чем?» — забилась в голове мысль, словно птица в клетке.

Сердце ударило сильнее. Я резко вдохнул. Воздух внутри капсулы был чистый, прохладный, с лёгким сладковатым привкусом.

Пять секунд.

Я вдруг очень ясно понял, что если сейчас начну орать и биться в панике, толку не будет. Нас здесь шестьдесят только русских. Весь сектор забит учениками. Корпус наверняка напичкан охраной, электроникой и такими вот вежливыми уродами в белом.

Три секунды.

Я стиснул зубы и уставился вверх.

Две.

Перед глазами всплыл образ той, кто был уже так близко, но всё равно оставался такой недостижимой. Спина ровная, лицо каменное, вокруг пустота из чужого презрения.

— Ну давайте, сучары, — прошептал я. — Покажите, что у вас тут за академия.

Сначала ничего не произошло.

Потом в голову будто вогнали раскалённый штырь.

Боль ударила без предупреждения. Глаза словно вывернули изнутри, в затылок вонзились ледяные иглы, а по позвоночнику прошёл такой спазм, что я невольно дёрнулся всем телом и тут же повис на мягких фиксаторах.

Я закричал.

Перед глазами рванулись полосы света, вспышки, чёрные пятна. Что-то жгло в глазницах так, словно туда заливали кислоту. Я моргал, но легче не становилось. Наоборот. Дальше было только хуже.

Сквозь муть я увидел, как по внутренней поверхности крышки капсулы побежали строки. Быстро. Слишком быстро.

Подключение

Регистрация

Нейроинтерфейс

Системный доступ

— Сука — выдохнул я, уже не понимая, сказал вслух или только подумал.

В висках пульсировало так, будто череп собирались расколоть изнутри. Я дёрнулся ещё раз. Бесполезно. Крепления держали мягко, но намертво. По щекам потекло горячее. На миг я решил, что это слёзы. Потом понял: это была кровь.

Голос из динамика продолжал что-то говорить про стабильность показателей и допустимый уровень стресса. Я бы убил того, кто это говорит, если бы мог сейчас шевелить хоть чем-то кроме мыслей.

Боль накрыла второй волной.

Мир схлопнулся в узкий туннель, где были только белый свет, моё собственное рваное дыхание и ощущение, что мне сейчас выжгут мозг до донышка.

Интерлюдия. Неизвестное место.

Кабинет тонул в полумраке, будто свет сюда не входил уже очень давно, сдаваясь ещё у самого порога.

Тусклое пламя двух ламп под зелёными абажурами выхватывало из темноты лишь отдельные куски пространства: край тяжёлой книжной полки, золочёный угол рамы, тиснёный корешок старого фолианта, блеск стекла на пузатой колбе, где в янтарной жидкости плавало что-то отдалённо похожее на высушенный человеческий мозг. Всё остальное оставалось во власти густых теней, наслаивавшихся друг на друга.

Книг здесь было слишком много даже для кабинета учёного. Они лежали на полках, громоздились на полу в неровных башнях, расползались по подоконникам, нависали над шкафами. Между ними теснились папки с пожелтевшими бумагами, свитки в тёмных футлярах, перевязанные шнурами, деревянные пеналы с чертежами, латунные тубусы, стопки газет, испещрённые пометками, и плоские коробки, на крышках которых были выведены даты, перечёркнутые, переправленные и снова перечёркнутые чьей-то нервной, не слишком уверенной рукой.

В центре этого хаоса стоял массивный стол из чёрного дерева. Старинный, с вырезанными по всей поверхности неведомыми символами. Сам стол был завален почти так же безжалостно, как и всё вокруг.

За столом, в глубоком кожаном кресле, сидел мужчина лет тридцати на вид. Даже в расслабленной неподвижности было что-то вызывающе аристократичное. Тонкое лицо с чётко вылепленными скулами, прямой нос, сжатые в тонкую линию губы, тёмные волосы, зачёсанные назад, и взгляд человека, давно привыкшего смотреть сквозь всех своих собеседников. На нём был тёмный жилет поверх безукоризненно белой рубашки, а галстук был ослаблен ровно настолько, чтобы это выглядело с лёгкой долей небрежности, но при этом не переходило видимую только своему хозяину грань. На одном из пальцев поблёскивал золотой перстень с каким-то неведомым символом.

Он сидел чуть боком, закинув ногу на ногу, и курил трубку с длинным мундштуком. Запах табака был густой, пряный, старомодный, с ощутимым оттенком мяты. Он смешивался с ароматом старой бумаги, лака, пыли и чего-то едва уловимого, но совершенно неуместного в этом кабинете.

Мужчина смотрел не на стол и не на огонь в камине, который уже почти погас, создавая мрачные тени на всем вокруг, а на стену напротив.

Стена была завешана так плотно, что дорогие тёмные обои почти не просматривались. Фотографии, рисунки, схемы, газетные полосы, увеличенные фрагменты рукописей и огромное множество всего, что могло нести на себе важную информацию, — всё это было прибито, приколото, приклеено поверх друг друга и опутано безумным количеством разноцветных нитей.

Местами нити переплетались так плотно, что стена превращалась в подобие паутины, сотканной неведомым существом.

Над всем этим, прямо поверх дорогих обоев, чёрной краской было выведено одно-единственное слово.

UROBOROS.

Рядом тем же чёрным, так, будто вместо кисти использовали пальцы, обильно покрытые краской, был нарисован змей, кусающий себя за хвост. Кольцо выходило неровным, живым, почти дёргающимся в неверном свете ламп. От него по стене тянулись тонкие потёки, похожие то ли на засохшие чернила, то ли на застаревшую кровь.

Мужчина долго не шевелился. Только дым из его трубки лениво поднимался вверх и таял под потолком. Он смотрел на стену так, будто не изучал её, а внимал таинственным голосам, слышимым только ему одному.

Где-то за пределами кабинета часы отбили четверть. Звук прошёл сквозь дом глухо, будто через толщу воды. За высоким окном, занавешенным тяжёлой портьерой, шуршал ветер. Далеко, почти неразличимо, шумело море.

Дверь открылась без стука.

Вошедший человек двигался настолько тихо, что иной наблюдатель решил бы, будто он возник прямо из темноты у порога. Невысокий старик-японец в безупречном чёрном костюме и белых перчатках закрыл за собой дверь с такой осторожностью, словно боялся потревожить не хозяина, а сам дом. Его лицо напоминало старую маску: сухое, сдержанное, без лишних эмоций. Только глаза, внимательные и тускло блестящие, выдавали в нём не простого слугу, а человека, который слишком давно привык не удивляться ничему, что видит вокруг.

Он остановился в нескольких шагах от стола и чуть склонил голову.

— Господин, — произнёс он негромко.

Мужчина не повернулся к говорившему, лишь отстранил трубку от губ, медленно выпуская дым в потолок, и продолжил смотреть на стену.

Старик подождал несколько секунд, а затем всё же продолжил тем же ровным голосом:

— Раскольники всё-таки сделали это.

В кабинете ничего не изменилось. Не дрогнуло пламя. Не скрипнуло кресло. Не изменилось выражение лица сидящего мужчины. Можно было подумать, что он не услышал сказанного. Но через несколько долгих мгновений он слегка склонил голову вбок и спросил так спокойно, будто речь шла о погоде:

— Что с нашими заготовками?

Старик ответил сразу. Видимо, именно этого вопроса он и ждал.

— Не все ковчеги были завершены в полной мере. Некоторые активировались нештатно.

Тишина после этой фразы дворецкого зазвенела особенно плотно. Будто сама комната на миг прислушалась к словам единственных её обитателей.

Мужчина, ничего не говоря, постучал большим пальцем по чаше своей курительной трубки, стряхивая пепел. В его лице не появилось ни раздражения, ни удивления. Лишь что-то почти похожее на усталое признание заранее известного исхода.

— Что ж, — сказал он наконец. — Мы сделали всё, что могли.

Он снова поднял взгляд к стене, к переплетению нитей, фотографий и символов. Дым медленно проплыл перед словом UROBOROS, на секунду исказив буквы. Потом мужчина всё-таки повернул голову чуть в сторону, и его профиль вышел из тени. Теперь он стал выглядеть ещё моложе, чем казалось ранее, но это ощущение длилось лишь одно мгновение. Слишком холодны были его глаза — именно они и выдавали в нём его истинный возраст.

— А как обстоят дела в последнем нашем ковчеге? — спросил он.

Старик сложил руки за спиной.

— Академия активировалась в штатном режиме... почти.

Кончик трубки замер в воздухе. Пауза вышла короткой, но именно она и выдала всё напряжение мужчины от услышанной новости.

— Что она сделала? — спросил мужчина.

— Полностью обрубила с нами связь.

Мужчина откинулся глубже в кресло, прикрыл глаза и чуть заметно усмехнулся — не весело, не зло, а с какой-то странной, почти обречённой нежностью.

— Она всегда любила детей, — сказал он негромко. — Ну что ж... теперь она наконец сможет посвятить себя тому, чему всегда хотела. Две тысячи детей разом.

Старик едва заметно кашлянул в кулак.

— Две тысячи шестьдесят, господин.

Мужчина открыл глаза. В этот раз в его взгляде действительно мелькнуло удивление. Очень слабое. Настолько слабое, что кто-то посторонний, вероятно, его бы и не заметил.

— Откуда взялись ещё? — спросил он. — В планах было только две тысячи.

— Так получилось, что нам удалось добавить ещё несколько хороших образцов, — ответил старик всё так же невозмутимо и после недолгой паузы добавил. — На свободные места.

Некоторое время мужчина молчал, обдумывая услышанное. Он медленно вынул трубку изо рта, постучал ею о край пепельницы и вновь посмотрел на стену, но теперь уже не на всё полотно сразу, а в один конкретный узел нитей. Туда, где старая фотография острова была соединена чёрной нитью с инженерным разрезом подземного комплекса, а от него — красной к фотографии какой-то женщины.

— На свободные места... — повторил он почти шёпотом. Слова прозвучали так, словно говоривший пробовал их на вкус. Он слегка качнул головой. — Ну раз так, то и хорошо.

Старик не двинулся. Он ждал продолжения, и мужчина его не разочаровал.

— Мы действительно сделали всё, что могли, — сказал он уже твёрже. — Дальше они, все они будут предоставлены сами себе.

Он поднялся из кресла плавно, почти что лениво, но в тот же миг кабинет будто стал меньше. Высокий, тонкий, собранный, он подошёл к стене с нитями и остановился прямо перед словом UROBOROS. Пламя лампы легло на его лицо косой полосой, подчёркивая резкость черт и слишком спокойное выражение. Он протянул руку и едва заметно коснулся пальцами одной из чёрных нитей.

Нить дрогнула. Где-то внизу, в паутине схем и фотографий, качнулся край вырезки. Чужое лицо на фотографии на секунду вышло из тени.

— У детишек, — сказал мужчина, не оборачиваясь, — намечается очень весёлый учебный год.

Он на секунду задумался, и в тишине почти можно было услышать, как в его голове одна за другой сходятся линии, планы, вероятности и чьи-то судьбы.

— Да и не один, — закончил он.

Старик склонил голову чуть ниже прежнего.

— Прикажете подготовить резервные каналы связи?

— Нет. — Ответ прозвучал сразу и чётко. — Если она оборвала связь, значит, таков её выбор. Давить сейчас бессмысленно.

— А наблюдение?

Мужчина снова коснулся нити, но уже другой — красной, идущей к выцветшей газетной полосе на немецком языке.

— Наблюдение оставить. Тихое. Максимально дистанционное. Без попыток вмешательства, пока не появится что-то действительно стоящее риска.

— Понял, господин.

За окнами качались деревья от порыва ветра. Где-то в глубине коридоров тихо стукнула ставня. Пламя в камине окончательно осело в багровые угли.

Мужчина вернулся к столу, поставил трубку на подставку и взял из общей свалки одну из фотографий. На снимке был остров, снятый сверху ещё в тот период, когда большая часть платформ вокруг него только достраивалась. Стрелки, подписи, координаты, несколько кружков, один из которых был обведён особенно жирно. Он посмотрел на снимок несколько секунд, затем положил его обратно и улыбнулся — чуть шире прежнего.

От этой улыбки в кабинете стало ощутимо холоднее.

— Иногда, — сказал он, обращаясь то ли к старику, то ли к самому себе, — лучший способ проверить, стоило ли это всё десятилетий работы, — просто закрыть дверь, забыть, а потом, когда пройдёт достаточно времени, посмотреть, выжил кто или нет.

Старик выслушал эти слова своего господина без особых эмоций.

— Что делать с остальными докладами за этот день?

— Оставь их на потом. Кроме тех, что касаются раскольников. Их принесёте лично.

— Да, господин.

Слуга уже собирался отступить к двери, когда мужчина вновь заговорил:

— И Кэндзи.

Старик остановился.

— Да, господин?

— Когда всё окончательно полетит к чёрту... — мужчина перевёл взгляд на стену, на змея, на слово, написанное так, будто оно было живым. — Напомните мне открыть тот ящик, который вы всегда так старательно не замечаете.

Впервые за всё время на лице старика мелькнуло что-то, отдалённо похожее на тень эмоции.

— Надеюсь, до этого не дойдёт, господин.

— Я тоже, — ответил мужчина и в этот раз улыбнулся почти искренне. — Но надежда на чудо, как вы знаете, слишком часто оказывается лишь красивым оправданием плохо составленных планов.

Старик склонился и бесшумно покинул кабинет.

Дверь закрылась.

Мужчина остался один.

Несколько секунд он просто стоял среди тусклого света, книг, пепла и нитей, а затем поднял руку и погасил одну из ламп. Комната стала ещё темнее. Теперь слово UROBOROS на стене почти исчезло, зато змей, кусающий собственный хвост, выступил из мрака яснее прежнего.

Он перевёл взгляд на фотографию острова, охваченного стройкой. И произнёс на языке, которого в этих стенах не слышали уже очень давно:

— Посмотрим, кем вы станете, когда вас наконец оставят наедине с новым миром.

И только после этого вновь сел в кресло, взял трубку и медленно раскурил её заново.