- -
- 100%
- +
— Вот это уже командирский подход. — Рыжий картинно вскинул руку к пустой голове.
Пусть он и остальные ребята перекидываются шуточками, но я точно видел, что они в таком же ахуе от произошедшего, как и я, но тренировки не прошли даром, все держали себя в руках. Я посмотрел на них, мои сокомандники действовали как учили, несколько ребят, что волей местных распределителей оказались с нами в одной комнате, тоже включились в общий ритм. Из нового в этой картине выделялись только слегка светящиеся у всех ребят глаза на окровавленных моськах. Стараясь не думать, что у меня самого рожа сейчас выглядит точно так же, я снова полез в контейнер.
Часы легли в ладонь, как старые добрые знакомые. Массивные и крепкие, не какой-то декоративный мусор, а надежная вещь, которой не страшно стукнуть о стену, металл или чью-нибудь рожу. Я сразу застегнул их на запястье.
Следом достал фонарик. Компактный, крепкий, с насечкой на корпусе. Я повертел его в руках, открутил заднюю крышку, переставил её задом наперёд и проверил фиксацию. Всё правильно. Теперь спереди получались два коротких шипа, что напоминали мне клыки которые прямо жаждут впиться в чью-то плоть. Сам фонарик при желании превращался в компактный, но мощный шокер. Через границу я вёз его без аккумулятора, а недостающий элемент уже купил в Японии, в магазине для вейперов.
— Это что? — шёпотом спросил кто-то из членов другого отряда, косившись на фонарик.
— Аргумент, — ответил я и сунул его в карман толстовки.
Потом пришла очередь карбоновой ручки. С виду дорогая, скучная, почти офисная. Я быстро раскрутил её, переставил секции и собрал обратно уже в другом порядке. В руке оказался узкий жёсткий стилет. Не кинжал, конечно, но для коридорной схватки, где важна скорость и точность, штука просто отличная.
Рыжий глянул на неё и тихо одобрительно выдохнул.
— Красота.
— Не завидуй.
— Я и не собирался. Просто любуюсь.
Последним я вытащил мультитул.
Вот это уже была вещь серьёзная. Не магазинная блестящая сувенирка, а настоящий инструмент, который делали люди с головой и руками. Хорошая сталь, чёткий ход, ни люфтов, ни скрипа. Таким можно было полдня ковыряться в металле, а потом ещё и человека убедить, что он ну прям очень неправ.
— Макс, — позвал я.
Он тут же подошёл. Невысокий, тощий, с острым лицом и вечно немного безумным взглядом. Постоянно в движении, будто у него вместо нормальной крови по венам текла лютая смесь бензина и озверина. В команде он отвечал за оружие, технику, ремонт, всякие хитрые сборки и любой вопрос, который начинался с фразы: «А можно из вот этой херни сделать что-то полезное?»
Я протянул ему мультитул.
Он взял, раскрыл, быстро пробежался глазами по инструментам и сразу оживился.
— Пилка по металлу, — пробормотал он. — Алмазный надфиль
— Именно. Смотри, из местных трубок, крепежа и любой металлической дряни делай колющее. Чтобы можно было шить в шею, в глаз, под челюсть, в ухо. Нам нужны не палки, а инструмент для нашего благородного ремесла. Ты меня понял?
— Понял. — Макс закивал так, что я подумал, что его голова вот-вот оторвется.
— Работай тихо. Капсулы пока не трогать.
Он опять кивнул и тут же ушёл к стене, где уже крутились двое наших, снимая с медицинского модуля какие-то трубки и крепления. Макс работал быстро и без суеты. В этом был весь он.
Пока остальные одевались и подбирали хоть что-то, что можно пустить на изготовление оружия, я ещё раз просмотрел содержимое контейнера. Ничего волшебного там больше не оказалось. Перчатки, зарядка для мобилы, а самого телефона нет, так как мы сдавали все цифровые устройства еще до того, как нас посадили на паром. Даже через рамки прогоняли, чтобы контрабанду не протащили. А мы ведь пытались...
Рядом тихо обсуждали происходящее. Никто не шумел и не прекращал подготовки, но делать это молча не мог никто. Да, если честно, я их понимал, у самого такие же вопросы в голове крутятся.
— У тебя тоже кровь шла?
— Ага.
— У меня надписи перед глазами до сих пор висят.
— У всех, похоже.
— Это вообще что нам вкололи?
— Хрен знает.
— Если это какая-то японская прививка, я против.
— Заткнись и ремень держи.
У стены Пашка из команды Рюрика с интересом ткнул пальцем в одну из капсул, потом попробовал поддеть внутреннюю панель.
Перед его лицом вспыхнуло системное сообщение. Откуда я об этом узнал? Да тут всё просто: система продублировала его всем, кто был в этой комнате.
Студентам запрещается повреждать имущество академии. За умышленную порчу оборудования предусмотрен штраф.
Пашка зло уставился в пустоту.
— Мне штраф пообещали, — сказал он шёпотом.
— Она всем эту писульку прислала походу, — ответил я. — Капсулы не трогай. Если что-то можно снять без поломки — снимай. Если нет — оставь.
Под потолком ровно гудели лампы. На полу белели следы обуви, брызги крови и размазанные полосы, где недавно дёргался бывший сотрудник. Воздух пах антисептиком, пластиком, металлом и свежей ржавой кровью. Мне в нос ударила эта смесь, и стало особенно ясно: это только начало.
Я уже собирался хлопнуть контейнер и поднять всех на выход, когда услышал тихий стук.
Три коротких удара. Пауза. Два. Пауза. Ещё один.
В зале сразу стало тише.
Стук шёл из коридора, через закрытую дверь медсекции.
Один из парней из второй команды — худой, светловолосый, с царапиной на скуле — тут же поднял голову.
— Наши, — прошептал он. — Код группы.
— Подтверди, — сказал я.
Он подошёл к двери и костяшками очень тихо отстучал ответ. Чётко, без суеты. Через пару секунд ему так же тихо ответили снаружи.
Парень выдохнул.
— Всё чисто. В коридоре свои.
— Открываем, — сказал я. — Медленно.
Дверь ушла в сторону, и в проёме показались двое. Оба русские. Оба в форме кое-как, с кровью на лицах и импровизированным железом в руках. Один держал короткую металлическую трубу, второй — что-то вроде самодельного шила.
— Как обстановка с наружи? — спросил я.
— Нормально, — ответил первый. — Потерь нет. В этой части медсектора кроме наших никого. Остальные комнаты зачищены, разведка прошла коридор.
Я кивнул, хотя внутри неприятно кольнуло.
Если в этом крыле кроме наших никого нет, значит, моя сестра точно не здесь. Её увели в другую часть комплекса. И от одной этой мысли в животе стало холодно.
Мы быстро вышли в коридор.
Там уже маячили разведчики из других комнат. Все примерно в одинаковом состоянии: глаза светящиеся, морды напряжённые, форма натянута как попало, в руках — самодельное оружие. Но при этом ни истерики, ни толкучки, ни тупого метания, которого можно было ожидать от обычных подростков в такой ситуации. А мы и не были обычными, пусть наши группы обучали разные люди по разным методичкам, но я знал еще по нашим встречам на аренах, что все тут присутствующие такие же зверики, как я.
Нас повели дальше, к остальным группам.
В конце сектора проход был уже занят. Несколько наших команд успели стянуть туда мебель, перевёрнутые стойки и медицинские тележки. Автоматические двери в основной блок не открывались. Кто-то уже пытался их взломать, но без толку. По бокам коридора зияли вскрытые подсобки.
Одну кладовку уже разобрали почти до основания. Внутри, правда, не оказалось ничего по-настоящему ценного. Ни оружия, ни инструментов, ни нормального оборудования. Убирать здесь, видимо, должны были роботы, а их техзоны закрывались отдельными сервисными люками. Но кое-что полезное всё-таки нашлось: рулоны скотча, бытовые перчатки, пластиковые стеллажи, хомуты, крепления и прочая хозяйственная дрянь, которая в правильных руках быстро превращается в снаряжение для непритязательных бойцов.
Технари из разных отрядов уже слиплись в одну рабочую кучу. Максим влился туда молча и уверенно, его встретили так словно только его там и не хватало. Рядом копошилась Инга из третьей группы Зойки, девчонка мелкая, резкая, с таким лицом, будто родилась такой букой. Она быстро нарезала скотч и помогала стягивать крепления на самодельных копьях.
Чуть в стороне я разглядел вторую команду. Там всеми командовал Василий Солонин. Достаточно было только один раз на него посмотреть, и вопросов, почему его все зовут Рюриком, не возникало.
Даже в школьной форме он больше походил не на студента по обмену в японской школе, а на человека, которого проще представить в кольчуге, с круглым щитом и топором, чем с рюкзаком и домашкой. Крупный, плечистый, с широкой шеей, квадратной рожей и взглядом, в котором почти всегда сидело спокойное ожидание драки. Инструкторы не только гоняли их по хардболу, но ещё и всерьёз упарывались по славянскому бою и реконструкции. Для большинства это было весёлым приложением к основной подготовке, а для него стало почти манией. Он долго тренировался, влезал в это с головой, жрал тему ложками — так и прилипло: Рюрик.
Его бойцы сейчас как раз работали по своей любимой части. Они разбирали медицинские тележки и из металлических полок делали щиты. Прямо поверх школьной формы, с помощью скотча и ремней, лепили крепления на предплечье и ноги. Получалось грубо, местами даже смешно, но в их руках оно сразу переставало выглядеть как куча разно разрядного мусора. Короткие дубинки они делали из трубок и рукоятей от инвентаря. С их строевой привычкой и умением работать плечом к плечу этого уже было достаточно, чтобы в тесном проходе кому-нибудь устроить вагон неприятностей.
— Красиво живёшь Вано, — хмыкнул Рюрик, глянув на мою толстовку. — Все в форме, один ты как всегда примодненный. Контрабандист фуев.
— Зато ты уже почти одоспешенный, — ответил я.
— Ага. Только коня не хватает.
Зоя, командир третьего отряда, стояла в стороне, наблюдая за тем, как её люди помогают остальным готовиться к бою. В её группе, в отличие от остальных, были одни девчонки, а она сама выглядела так, будто мысленно уже просчитывает, как использовать каждого по максимуму. Худощавая, коротко стриженная, собранная. На лице — ни паники, ни кокетства, ни лишних эмоций, а лишь бурная работа мысли и аналитика.
— Были бы тут сейчас мои пёсики, — тихо сказала она, глядя на заблокированные двери, — вообще бы всех здесь порвали.
— Ага, — отозвался Рыжий. — И нормальная связь. И желательно каждому по два ствола.
— Много хочешь, — сказала Зоя.
— Жить хочу. — беззлобно огрызнулся Рыжий.
Командиры быстро сошлись ближе к баррикаде. Я, Рюрик, Зоя и Лютый, лидер четвертой группы. Остальные продолжали готовиться, но ушки у всех были торчком. А послушать было что. Мы обсуждали чо делать и как нам таким хорошим выгребать из той жопы в которую мы все дружно угодили.
— Предлагаю ждать, — сказал Рюрик. — Дверь закрыта. Мы не знаем, что в основном блоке. Не знаем, сколько там обращённых. Не знаем, что с системой. Слепо ломиться это как то тупо.
— Согласен, — кивнул Лютый. — Надо закрепиться, собрать снаряжение, выставить дежурных.
Я слушал их ровно до тех пор, пока не понял, что они всерьёз готовы просидеть тут неизвестно сколько.
— Ждать я не буду, — сказал я.
На меня сразу посмотрели.
— Мне нужно найти одного человека.
— Ну всё, — выдохнул Рыжий, стоявший сзади. — Началось.
Зоя прищурилась.
— Это из-за той девушки, на которую ты всю линейку пялился?
Кто-то за спиной тихо хмыкнул.
— Да, — ответил я.
— Ваня, — сказал Рюрик спокойно, без подколки, — если ты собрался сейчас красиво сдохнуть из-за какой-то японочки, момент, конечно, драматичный, но крайне тупой.
— Это не «какая-то японка», —сказал я.
— А кто?
Я выдержал паузу ровно секунду. Больше не было смысла играть в недосказанность.
— Это моя младшая сестра.
Вокруг стало тихо.
Не театрально. По-настоящему.
Кто-то перестал мотать скотч. Кто-то замер с трубкой в руках. Даже у Рюрика лицо чуть изменилось, будто ему прописали неожиданный удар в «душу».
— Чего? — только и спросил он.
— Я не собираюсь сейчас объяснять как и почему, — отрезал я. — Но это моя сестра. Её в этом крыле нет. Её увели в другой сектор. И я за ней пойду.
— Один не пойдёшь, — сразу сказал Рыжий.
Я даже не успел открыть рот, чтобы его заткнуть.
— Тёма...
— Да иди ты в жопу, Ваня. Я уже знаю это лицо. Ты сейчас начнёшь рассказывать, что мы останемся тут, а ты сходишь сам. А вот хер тебе по всей морде. Я с тобой.
— И я, — сказал Костя.
— И я, — добавил Максим, даже не отрываясь от заточки какой то железяки.
Я медленно обернулся на своих.
Вот за это я их и любил. И ненавидел в такие моменты за тоже самое.
— Вы вообще слышали, что я сказал? — тихо спросил я.
— Слышали, — ответил Рыжий. — И услышали мы главное: там твоя сестра. Значит, разговор окончен.
Лютый смотрел на нас несколько секунд. Потом тяжело выдохнул и привычно почесал старый шрам на щеке большим пальцем.
— Мы Вано, если что, как бы не друзья а очень даже конкуренты, — сказал он.
— Я в курсе.
— Но нас всех старики учили не только шариками стрелять. За своего надо стоять до конца. Особенно когда вокруг сплошной звиздец и вообще блудняк не проглядный.
Он повернул голову к своим.
— Собираемся братья. Идём с ним.
— Лютый, — начал кто-то, — Она же нам...
— Да плевать мне на девчонку, — отрезал он. — Она нам никто. Но Вано читер, мудак и вообще редиска, но зато он свой. Идем вместе, и это не обсуждается.
Зоя усмехнулась одним уголком рта.
— Русские своих не бросают, блин, — сказала она. — Ладно. Мы тоже двигаемся.
— У тебя там одни девчонки, — заметил кто-то.
— И что? — она даже не повернулась. — Если кто-то думает, что они из-за этого будут сидеть и ждать, пусть сам им это скажет.
Никто, конечно, не сказал.
Рюрик же просто широко улыбнулся, ничего не говоря, но мне этого и не нужно, чтобы понять, что этот дуболом уже представляет, как он в ряду ближников примет на щиты орду врагов.
Подготовка к рейду пошла уже без лишних слов.
Рюриковичи собирали щиты и дубинки. Наши технари раздавали заточенные шила и короткие пики из металлических трубок. Зоины девчонки помогали таскать, крепить, перематывать, сортировать и параллельно сами вооружались не хуже остальных. Одна из них уже держала в руке короткое копьё так, будто всю жизнь с ним ходила. Вторая мотала скотч на предплечье поверх формы, превращая ткань и пластик в грубую пародию на защиту из древнего фильма про зомби.
Мы все выглядели как школьники, что решили устроить дешевый маскарад на Хэллоуин. Но весь смех картины портили серьёзные лица и слаженные движения, что превращало нас в подразделение, которое просто временно осталось без нормального снабжения.
— Разведка к будке охраны ходила? — спросил я.
— Видели пост, — ответила Зоя. — Дверь закрыта. Внутри, похоже, кто-то был.
— Проверим.
— Сначала авангард, — буркнул Рюрик своим. — Щитоносцы вперёд. Остальные за ними. Не кучковаться.
Он говорил это своим обычным тоном, и его ребята реагировали мгновенно. Видно было, что команды им знакомы уже на уровне рефлексов.
Я собирался уже двинуться в перед, когда перед глазами на миг потемнело толи от усталости толи от проблем в злополучных глазах. Пару секунд и мир будто сдвинулся в сторону. Я моргнул, поморщился, и на этом фоне особенно ясно представил сестру. Одна. После всего, что уже произошло.
Сердце ударило сильнее.
Нет Ванек раскисать сейчас нельзя.
— Двигаем, — сказал я, и сводный отряд русских подростков двинулся вперед, будто слаженный механизм.
ИНТЕРЛЮДИЯ Мари Сугавара
Сознание вернулось резко. Совсем не так, как раньше, после очередного кошмара о смерти родителей. На этот раз меня будто выдернули из темноты небытия за горло и швырнули обратно в мир, где всё с самого начала стало казаться каким-то неправильным.
Сначала я не поняла, где нахожусь.
Надо мной была прозрачная крышка капсулы, на фоне которой сквозь муть пробуждения я разглядела парящие в воздухе строчки текста.
Не возможно.......ошибка.......недопуст.......гендерное смешивание.....ошибка
И стоило только попытаться сконцентрировать на нем внимание что бы понять что это вообще, глаза резануло такой болью, словно под веки насыпали стеклянную крошку. Я моргнула и едва не закричала от боли. В груди бушевало сердце, словно это не часть меня, а дикий зверь, что всеми силами хочет вырваться на волю. Руки дрожали и не хотели слушаться. Под спиной я ощущала гладкую поверхность ложемента, теплую, мягкую, но оттого не менее чуждую.
И только в этот момент я вдруг осознала, что не просто лежу в медицинской капсуле, но при этом еще и абсолютно голая.
Меня пробила волна паники, что была страшнее, чем та боль в глазах, которая все никак не хотела проходить. Остатки достоинства и самообладания, которые я всё это время удерживала, пока стояла на линейке, пока ловила на себе взгляды, пока делала вид, что мне всё равно, готовы были рухнуть, словно их и нет.
Нижнее бельё.
Они украли его ещё утром.
Те самые девочки из школы, которые еще совсем недавно лебезили и набивались в подруги. Теперь, когда отца посадили и круглые сутки поливали грязью в СМИ, те, кто еще недавно клялись мне в полной поддержке, тихо смеялись за моей спиной и делали вид, что ничего не произошло. Одна даже помогла мне поправить воротник, когда стало ясно, что искать уже поздно и ничего уже не исправить. Всё, что я тогда могла, это подавить рвущиеся наружу чувства и обиду на весь этот мир и стоять прямо, с каменным лицом, как будто отсутствие белья под формой было не злой шуткой, а моим собственным выбором.
Тогда я буквально кожей чувствовала, как все смотрят на меня. Как они злорадствуют от моего унижения.
Но этим всё не ограничилось. Когда нас после этой, казалось бы, бесконечной линейки повели в медицинские кабинеты, и я уже представляла, как придется снимать форму перед этими суками, как ко мне подошла местная сотрудница и сказала, что с моей капсулой какие-то проблемы. Пока она пыталась привести в чувства, казалось, безотказную технику, все мои одноклассницы успели раздеться и занять свои места в капсулах, оставляя меня с врачом наедине.
В какой-то момент мне показалось, что всё это тянется уже бесконечное количество времени. Но девушка-медик меня успокоила, сказав, что в соседней комнате есть свободная капсула, ведь одна из студенток отказалась от обучения в последний момент. Сопроводив меня в соседнюю комнату, где все капсулы, кроме одной, были уже заняты и проводили какие-то непонятные манипуляции со своими подопечными, я разделась под непонимающим взглядом почему-то очень смущенной девушки-медика и заняла свое место в капсуле.
Я думала, что хуже уже не будет. Но оказалось что очень сильно ошиблась.
Дёрнулась от ужаса, пытаясь хотя бы прикрыться руками, стоило мне только осознать, что вокруг моей капсулы стояли парни из другой школы. И их было много. Сотрудница академии, что привела меня в этот кабинет, солгала, и тут была не девичья группа, а мужская, и теперь я — единственная девушка в окружении толпы парней, к тому же еще и полностью голая.
Кто-то был одет, кто-то только натягивал рубашку, кто-то застёгивал ремень на ходу. Но некоторые, оставив одевание на потом, сгрудились в кучу и пялились прямо на меня. Они глазели, тыкали пальцами, смеялись, словно я не дочь премье... бывшего премьер-министра, а выставленный за стеклом экспонат.
От осознания, в какую ситуацию я попала, и от новой волны унижения и потери лица меня замутило, да так сильно, что думала, что меня вырвет прямо тут.
Кто-то наклонился ближе и дыхнул на крышку. На стекле выступила мутная испарина. На ней пальцем быстро вывели иероглиф.
«Выходи».
Стоящий рядом с ним парень засмеялся, глядя на ее испуганное лицо, и я могла поклясться, что его глаза сверкнули каким-то потусторонним светом.
Но не успела я обдумать увиденное как другой парень постучал костяшками по крышке, словно по витрине торгового автомата, и омерзительно улыбнулся. Я прижала руки к груди и подтянула колени, насколько могла в тесной капсуле, но от этого стало только хуже. Я не становилась менее голой, а лишь еще более жалкой.
Перед глазами что все еще болели вспыхнули новые строки текста.
Студентка, пожалуйста, сохраняйте спокойствие. Процедура завершена. Необходимо покинуть капсулу и проследовать дальше согласно расписанию.
Я уставилась на текст, на парней снаружи, снова на текст.
— Нет, — выдохнула я. — Нет, я не выйду.
Ответ пришёл мгновенно.
Студентка, после завершения процедуры необходимо покинуть капсулу.
— Я не могу покинуть капсулу.
Почему студентка не может покинуть капсулу?
Я почти рассмеялась бы, если бы мне не было так страшно.
— Потому что я без одежды, — прошептала я. — Потому что там толпа парней. Потому что вы вообще видите, что происходит? И вообще, кто вы, и почему я вообще вижу парящие в воздухе буквы.
Я хотела прокричать еще тысячу «вообще», но горло перехватило спазмом, и я затихла, но мой неведомый собеседник все-таки меня услышал.
Идёт анализ обстановки.
Снаружи кто-то опять засмеялся, тыча в меня пальцем. Один из студентов, совсем наглый, начал раскачивать бёдрами, изображая что-то настолько мерзкое и пошлое, что у меня вспыхнули уши. Остальные подхватили. Кто-то показал рукой, чтобы я повернулась. Другой присел на корточки, заглядывая снизу вверх, и смотрел, не скрывая наслаждения от открывающегося зрелища.
И среди них стоял он.
Тайра Харухико младший сын нового премьер-министра.
Школьная форма сидела на нём так, будто её сшили не для учёбы, а для рекламы дорогой молодёжной линейки одежды. Галстука не было вовсе. Верхние пуговицы рубашки были расстёгнуты. Волосы — чёрные, прилизанные, уложенные по правилам, но я всё равно видела, как по отдельным прядям и у корней проглядывает старый кислотный цвет. Раньше он красился именно так. Ходили слухи, что он насмерть сбил человека, гоняя по Токио на своем спорткаре. Говорили, семья замяла дело, и после этого его быстро привели в «приличный» вид и спрятали в академии. Не знаю, правда это была или нет. Но глядя на его лицо, я легко верила в любую грязь.
Он улыбался так, будто всё происходящее было придумано специально для него.
Не просто жестокий мальчишка. Хуже. Избалованный человек, который с детства знал, что за все прегрешения ему ничего не будет.
Он подошёл ближе. Взял стоявшую рядом медицинскую стойку. Прикинул вес. И вдруг со всей силы ударил ею по крышке моей капсулы.
Я вскрикнула вздрагивая всем телом.
Удар вышел глухой и тяжёлый. Но слава всем богам крышка выдержала, лишь по пластику пробежала дрожь, а лицо Харухико застыло, будто он вдруг что-то увидел, и, судя по очертившей его рожу омерзительной гримасе гнева и ярости, увиденное ему очень не понравилось. Он опустил стойку, усмехнулся и что-то сказал остальным. Те снова заржали.
Ещё один парень указал на мою форму, лежавшую возле капсулы.
Я вдруг представила, как они сейчас разорвут ту в клочья, я так и останусь без единой надежды на то, что, выбравшись наружу, смогу наконец одеться.
Но неведомая собеседница среагировала раньше, чем они успели что-либо сделать.
Студентам запрещено повреждать имущество академии и личные вещи других обучающихся.
Несколько человек раздражённо отступили. А сам Харухико только качнул головой, будто эта игра начала забавлять его ещё больше.
Я лежала, сжавшись в комок, и чувствовала, как внутри меня растёт не просто страх. А унижение на пополам с бессильной, душной яростью, от которой начинает дрожать живот и холодеют пальцы.
Анализ обстановки завершён. Зафиксирован риск нежелательного психологического воздействия. Открытие капсулы временно приостановлено.
Я уставилась на строки, и меня вдруг отпустило напряжение. Пусть смотрят, если этим отбросам так хочется добраться до меня, им уже точно это не светит.
Уставший ждать Харухико посмотрел на меня и улыбнулся. Он понял, что капсула всё равно откроется. Рано или поздно. А до тех пор я останусь внутри. Голая. У всех на виду.
Он поднял палец и легонько постучал им по крышке.
Как будто говорил: я подожду.
Я стиснула зубы так сильно, что заболела челюсть.
Руки всё ещё прикрывали грудь. Колени я подтянула к животу, но это было жалкая попытка. Они всё равно видели достаточно.
По щекам текло нечто горячее. Сначала я подумала, что плачу. Потом поняла — кровь. Видимо, процедура ударила и по мне так же, как по остальным. Это открытие почему-то стало последней каплей. Я почти рассмеялась от этого безумия.
Я голая. Заперта. В крови. Под стеклом. Перед толпой чужих мальчишек, которые ждут, когда я выйду.