Академия «Ковчег».

— В помещении находится опасный элемент. В зоне риска другие студенты.

Оценка риска выполняется.

Не тупи, железяка. Тут вокруг дети, а у тебя дохлый санитар на свободном выгуле.

Я видел, что в соседних капсулах мои уже смотрят на меня. Кто-то машет рукой, кто-то стучит по крышке, кто-то что-то орёт, хотя звука, разумеется, не слышно. Мы были как рыбы в аквариумах, только с кровью на мордах и очень плохими перспективами.

Я быстро показал жестами: спокойно. Не рыпаться. Сначала собираем информацию.

Костя понял первым. Коротко кивнул.

Рыжий лежал чуть дальше. Бледный, растрёпанный, с кровью на подбородке и очень злой рожей. Я показал ему на упыря, на себя, потом провел ладонью вниз — типа спокойно.

Он прищурился. Понял.

В этот момент система выдала новую строку:

Угроза для остальных студентов в помещении признана умеренной. Стандартное открытие остальных капсул продолжается согласно графику.

— Вот сука, — прошептал я.

То есть если меня она придержала до момента доставки моих шмоток, то остальных нет. Для неё проблема была не в том, что по залу бродит студенто-ядная тварь, а в том, что я не могу надеть форму как требует инструкция.

Я быстро зажестикулировал снова. Уже жёстче.

Не вылезать резко.

Тихо.

Сначала оружие.

Я держу его на себе.

Костя прижал ладонь к груди и сжал кулак — понял.

Рыжий показал два пальца от глаз вперёд — вижу.

Девчонка из соседней команды, Лера кажется, нервно кивнула и указала взглядом на стену, где стояли тележки и стойки.

Отлично.

Значит, живём.

Я намеренно задвигался внутри капсулы. Стукнул ладонью по крышке. Потом ещё раз. Потом приблизил лицо к прозрачной поверхности и уставился прямо на тварь.

— Ну давай, урод, — пробормотал я. — Смотри сюда. На меня смотри тварь.

Упырь мгновенно отреагировал. Всхрапнул, дёрнул башкой и навалился грудью на крышку. По пластику потянулась свежая слюна, смешанная с кровью.

Отлично.

Вот так и стой.

Я стукнул ещё раз. Потом провёл ладонью изнутри прямо под его мордой, словно дразнил собаку за забором. Тварь задёргалась сильнее, заскребла ногтями, заорала что-то беззвучно, но даже не подумала отходить.

От напряжения сердце у меня колотилось уже в районе горла. Тут главное было не облажаться. Не дать ему сорваться в сторону, когда крышки рядом начнут открываться.

Крышка с одной капсула отъехала выпуская первого заключенного.

Парень из команды Лютого вылез медленно, почти змейкой, и сразу нырнул за свою капсулу. Тварь не отреагировала. Хорошо.

Открылась ещё одна.

Лера выскользнула наружу, пригнулась и замерла у стены.

Ещё одна.

Рыжий не выскочил из капсулы, как я на полном серьезе от него ожидал, а буквально вытек. Тихо, собранно, без лишнего шума. Без шуток, это прям похвальная сдержанность с его стороны. Он сразу прижался к боку капсулы и медленно начал смещаться вдоль ряда, держась вне прямого обзора твари.

Костя вышел позже. Я видел только, как он сначала присел, потом почти на четвереньках двинулся к стене, где стояла высокая медицинская стойка на тяжёлом основании.

Я продолжал стучать по крышке.

— Давай, давай, падаль. Тут. Я тут.

Упырь вскидывался на каждое движение внутри капсулы. Он словно видел только меня.

Соседние крышки открывались одна за другой. Тихо. Почти ласково. А мои выбирались наружу, как после крайней тренировки, которую нам перед поездкой в Японию организовал наш Вождь: все полуголые, окровавленные, злые, с красными глазами и очень быстрым пониманием, что происходящее — совсем не попадает в рамки клятвы Гиперкрота.

Кто-то схватил металлический табурет, другой тихо и аккуратно выкручивал штангу для подвеса приборов, третий же выдирал дужку от тележки с каким-то медицинским скарбом.

У одного парня в руках оказался даже декоративный держатель от информационного планшета.

Никто не суетился и не бросался сломя голову спасать меня красивого.

Молодцы, если бы не был занят отвлечением на себя внимания, то даже прослезился бы.

Я как мог семафорил глазами и жестами: Тише. Ещё не время. Не сейчас.

Костя занял позицию почти за спиной у твари. Рыжий подошёл правее, двумя руками удерживая тяжёлую стойку. Лера встала сбоку с металлической штангой. Ещё двое с табуретом и направляющей замерли чуть дальше.

Я увидел, как Рыжий ловит мой взгляд.

Показывает: готов.

Я кивнул.

И начал ещё сильнее бесить зомби.

Застучал по крышке изнутри обеими руками. Подался лицом к пластику. Оскалился.

— Ну? Чего ждёшь? Иди сюда, мразь.

Упырь взвился как бешеный. Навалился на крышку всей грудью, распластав по ней руки. Его висок замер почти идеально под траекторию удара оттуда, где ждал Рыжий.

Сейчас.

Я в последний раз с силой ударил ладонью изнутри.

Тварь дёрнулась на звук.

И в этот момент Рыжий обрушил медицинскую стойку ей о голову.

Удар вышел тяжёлый, глухой, мокрый.

Зомби качнулся, но не упал.

Костя тут же врезал ему в ногу металлическим табуретом, ломая колено. Лера с коротким, злым замахом всадила штангу ему в затылок. Ещё один парень рубанул направляющей сверху.

Тварь рухнула на пол между капсулами, задёргалась, попыталась подняться.

Но ей не дали.

Они навалились сразу. Без криков и пафоса, а быстро, зло, молча. Ещё удар. Ещё. Ещё один. Пока все не успокоились выместив все свое накопившееся напряжение, а голова бывшего сотрудника академии не превратилась в кровавое месиво.

Рыжий поднял голову и посмотрел на меня. Дышал тот тяжело. На щеке кровь, в глазах тот самый странный голубоватый отблеск.

Я показал ему большой палец.

Он в ответ показал мне кулак и проговорил пару коротких фраз. Я его, разумеется, не слышал, но высшее провидческое чувство подсказывало мне, что это что-то матерное.

Остальные ребята продолжали вылезать из своих капсул, и, несмотря на то что они, как и я, ни хера не понимали, что происходит, не поддаваясь панике действовали как положено: заняв периметр, по очереди оделись. Мои товарищи всё это время смотрели на меня, корча рожи. Я не обижался, ведь понимал, что у пацанов стресс. Сам же я просто ждал и думал без остановки о том, в какую на этот раз жопу мы угодили.

Но всему приходит конец, и моему заточению тоже. В капсуле что-то щёлкнуло. Крышка пошла в сторону, и одновременно с этим я увидел, как в стене неподалёку открылось окошко.

Прямоугольная панель ушла в сторону, и из ниши на тихом механическом лотке выехал контейнер. Серый пластиковый ящик с маркировкой академии и номером.

Мой.

Глядя на него я улыбался. Потому что в этом ящике лежала не только одежда. Там была вся та бытовая мелочь, которую у нас забрали при регистрации. А мелочь — это штука такая. Если у тебя есть фантазия и плохое настроение, она очень быстро превращается во что то полезное.

Система, видимо, сочла обстановку удовлетворительной, потому что над головой наконец вспыхнуло:

Получите личные вещи и следуйте в жилой сектор.

— Ну спасибо, блядь, — сказал я от всей души.

Крышка с тихим шипением окончательно ушла вверх.

Я резко сел, и мир тут же качнуло. В голове зазвенело, словно я перед сном бахнул северного сияния и напоследок полирнул это всё пивом. Схватился рукой за край капсулы и пару секунд просто дышал.

— Живой? — первым подошёл Рыжий.

Голос у него был хриплый, но родной до невозможности.

— Пока да, — сказал я. — Ты как?

— Как после плохого корпоратива в аду.

— Нормально, значит.

Он фыркнул. Потом прищурился, глядя мне в лицо.

— У тебя глаза светятся.

— У тебя тоже.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

К нам подошёл Костя. Как всегда собранный, мрачный, с лицом человека, которому уже надоело удивляться.

— У всех эта фигня, — сказал он. — Кровь из глаз. Интерфейс перед мордой. И глаза будто подсвечены изнутри. У Леры тоже.

Лера стояла чуть дальше, обнимая себя за плечи одной рукой и всё ещё сжимая во второй окровавленную штангу. Она выглядела бледной, злой и очень неготовой к тому, что её утро в японской академии начнётся с проламывания черепа дохлому медику.

— У меня ещё надписи плавают, — сказала она. — Прямо поверх всего. Как в дешёвой игре.

— У меня тоже, — отозвался кто-то из парней.

— И у меня.

— Значит, не индивидуальный приход, — пробормотал я. — Что ж, очень жля.

Я выбрался из капсулы и босыми ногами ступил на холодный пол. Колени на миг предательски подогнулись, но я устоял. Тело пусть и паршиво, но слушалось. Для начала неплохо.

Остальные за это время успели кто как натянуть академическую форму. Кто-то надел только брюки. Кто-то только китель. Кто-то вообще остался в белье, потому что сначала помогал валить тварь, а уже потом вспомнил про приличия и двинулся одеваться. Выглядело это всё как очень плохое построение после очень хорошей пьянки.

Я подошёл к контейнеру и присел рядом.

Руки дрожали. Не от страха уже. От отходняка и понимания, что этот красивый стеклянный остров только что показал нам свой настоящий оскал.

Крышка контейнера открылась с мягким щелчком.

Рыжий это заметил.

— Чего там? — спросил он.

Я поднял глаза на него, потом на остальных.

Они уже подтянулись ближе. Мои товарищи, часть ребят из других команд, все всклокоченные, красномордые, злые, но уже собранные. Никто не истерил, не ныл. Все понимали: раз один дохлый сотрудник уже гулял по медсекции, дальше легче не будет.

Я снова посмотрел в контейнер.

— Да так, — сказал я. — Сейчас немного поиграем.

Рыжий хмыкнул.

— А я уж думал, ты скажешь что-то ободряющее.

— Ободряющее тоже могу. Нас пока не сожрали.

— Пока — очень ободряющее слово, — мрачно заметил Костя.

Я вытащил футболку, натянул её через голову и едва не застонал, когда ткань задела лицо. Глаза снова резануло. На внутренней стороне воротника остались бурые следы.

— Красавец, — сказал Рыжий. — Вид как у человека, который проспал начало апокалипсиса и всё равно приперся на него вовремя

Я быстро перебрал содержимое контейнера ещё раз, уже не для себя, а прикидывая, что можно выдать остальным и что может пригодиться дальше. Если система считает, что после такого мы просто оденемся и строем пойдём на занятия, то она ещё тупее, чем я надеялся.

Где-то в глубине здания тихо загудела вентиляция. За стенами, казалось, всё было спокойно. Слишком спокойно. Ни сирен, ни тревоги, ни беготни охраны. Либо академия ещё не поняла, что у неё медработник сдох и уволился одновременно, либо поняла и решила не дёргать учеников раньше времени.

В оба варианта я верил одинаково плохо.

Я поднялся с контейнером в руках, оглядел зал, труп у капсул, окровавленные лица своих и стерильные еще недавно поверхности, которые были осквернены брызгами крови.

И тогда мне стало окончательно ясно: с этого момента наша поездка на съёмки, японская академия, элитное обучение, красивые корпуса и все их улыбчивые обещания закончились.

Началось что-то другое.

— Так, — сказал я. — Слушаем сюда. Никто никуда в одиночку не идёт. Сначала собираемся, смотрим, что у кого в интерфейсе, проверяем, сколько наших в секции, и только потом двигаемся. Если ещё один такой бывший сотрудник вылезет — валим сразу. Без разговоров.

— Это уже мне нравится, — сказал Рыжий.

— А мне нет, — честно ответила Лера. — Но я за.

— Привыкай, — буркнул Костя.

Я посмотрел на мёртвую тварь в халате, потом на тонкие голубые строки, всё ещё висящие поверх мира, и невольно сжал зубы.

Прибывание в Академии «Ковчег» нам не понравится.

Хотя...

Интерлюдия. Репортаж

Картинка дёргалась, будто оператор хотел зафиксировать всё и сразу. В кадр то и дело влетали плечи, белые каски, поднятые руки в плотных рабочих перчатках, края самодельных плакатов, качающихся над головами толпы. На одних чёрной краской было выведено: «Нам нужен чистый воздух», на других — «Долой свалку», «Вы нас травите», «Мы не мусор».

Митинг, на который вышли местные жители, был таким, что сразу вспоминались события конца прошлого века. От них сквозили та же ярость и негодование.

Люди вышли не ради красивой картинки в соцсетях. Это чувствовалось сразу. Кто-то кричал в мегафон, кто-то кашлял прямо под респиратором, кто-то держал за руку ребёнка в слишком большой для него белой каске. Несколько пожилых женщин стояли в масках и с чёрными повязками на рукавах, и одна из них с такой силой сжимала древко транспаранта, будто это было копьё.

За их спинами, через металлическую сетку с колючей проволокой, тянулась стоянка тяжёлой техники. Ряды мусоровозов, грузовых платформ, контейнеровозов, автоцистерн. Замызганные машины с уже облезающей краской и пятнами ржавчины стояли в два ряда, как глухие и тупые свидетели происходящего. Над ними дрожал воздух, пропитанный вонью. Даже через экран, через искажённый звук и сжатую картинку почти можно было почувствовать этот запах — гнилостный, жирный, сладковато-тяжёлый, как будто где-то совсем рядом неделями варили органические отходы и забыли выключить котёл.

Камера на секунду ушла чуть в сторону, будто оператор сам того не хотел, просто машинально искал в этой свалочной геометрии что-то поинтереснее.

И нашёл.

В дальнем углу стоянки, почти у самого забора, стоял полуразобранный грузовик. От него осталась только коробка кузова — железная будка с распахнутой дверью, облупленной краской и ржавыми швами по краям. Кабины не было. Двигателя тоже. Колёса с одной стороны сняты. Внутри, на самом краю, сидел японец бомжеватого вида: худой, заросший, в комбинезоне водителя мусоровоза, с серой щетиной и лицом человека, который давно привык жить на автомате. Одной руки у него не было вовсе. Ноги заканчивались ниже колен, и короткие культи были укрыты старым армейским одеялом.

Рядом с кузовом, прислонившись спиной к ржавому металлу, стоял юноша лет семнадцати-восемнадцати. Узкий, жилистый, в тёмной рабочей куртке и потёртых штанах. Он смотрел на митинг со страхом. Парень что-то сказал инвалиду, тот ответил, скривив рот в короткой насмешке. Из-за расстояния слов было не разобрать, но выглядело это так, будто оба наблюдали не протест, а очередное бесплатное шоу.

Оператора окликнули.

— Такахаси! Сюда! Мы в эфире!

Камера рванулась влево и поймала в кадр молодую женщину в тёмном плаще с микрофоном в руке. Симпатичная, собранная, с аккуратно убранными волосами, она, как и оператор, стояла на крыше фургона телекомпании, чтобы быть выше этого людского моря.

Она дождалась, пока в ухе прозвучит сигнал от студии, и сразу включилась так, будто вокруг не ревела толпа, не воняло отходами и не скрипели под ногами листы жестяной крыши.

— Здравствуйте. С вами «Токийские новости». Сегодня тридцать первое октября. Мы находимся в префектуре Токио, у мусороперерабатывающего комплекса, где сегодня проходит митинг местных жителей.

Она чуть повернулась, давая оператору взять крупным планом толпу, плакаты и сетчатое ограждение стоянки.

— Люди протестуют против работы завода, который должен был стать образцом экологичной переработки органических отходов в биогаз и обеспечить столицу чистой энергией. Однако вместо обещанной безопасности жители близлежащих районов уже многие месяцы жалуются на постоянный смрад, ухудшение самочувствия, загрязнение воздуха и воды, а также на многочисленные нарушения, допущенные на этапе строительства и запуска объекта.

За её спиной прокатилась новая волна крика. Кто-то поднял плакат выше головы. На плакате, выведенном торопливой кистью, чёрными буквами шло: «Мы не хотим дышать смертью».

Корреспондентка не сбилась.

— Местные активисты и независимые экологи называют происходящее ещё одним свидетельством преступной некомпетентности кабинета премьер-министра Сугавары. Напомним, что в настоящий момент в отношении бывшего главы правительства ведётся сразу несколько расследований, связанных с халатностью, коррупцией, давлением на подрядчиков и злоупотреблением полномочиями...

Пока она говорила, камера скользила по толпе. И лица людей вдруг начинали сливаться в единое людское море. Белые каски. Тёмные линзы противогазов. Серые от усталости глаза у тех, кто был без масок. Толпа походила на организм, который уже слишком долго терпел беспредел властей и наконец вышел на улицу.

— По словам протестующих, — продолжала она, — обещанная современная система переработки так и не была доведена до безопасного состояния. Более того, по данным ряда источников, часть контуров была введена в эксплуатацию с серьёзными отклонениями от проектной документации. В ответ на запросы жителей им обещали устранить временные неудобства, но, как мы можем видеть, терпение людей закончилось...

Снизу, из массы протестующих, в небо взлетела пластиковая бутылка и ударилась о забор. В ответ из-за оцепления полицейских щитов пошли тугие струи водометов.

Это произошло резко, как будто кто-то щёлкнул рубильником.

Мощные белые струи с рёвом ударили в первые ряды, срывая каски, плакаты и людей с ног. Толпа разом переломилась. Там, где секунду назад стояли плотные шеренги, всё расползлось в хаос: кто-то попятился, кто-то упал, кто-то, наоборот, с яростным упрямством пошёл вперёд, закрывая лицо локтем.

— Полиция приступила к разгону демонстрантов, — всё тем же профессионально ровным голосом сказала корреспондентка, хотя в глазах у неё уже мелькнуло напряжение. — Как вы видите, сейчас применяются водомёты...

Один из ударов струи снёс с ног мужчину в белой каске. Он рухнул на колени, выронил плакат и попытался подняться, но вдруг дёрнулся всем телом, как от удара током.

Сначала никто не понял, что произошло.

Мужчина выгнулся назад, нелепо и страшно, до хруста в позвоночнике. Каска слетела. Руки затряслись так, будто под кожу ему засунули оголённый провод. Потом ещё один человек рядом зашатался и осел на асфальт, женщина в респираторе схватилась за шею, мальчишка лет пятнадцати, державшийся за рукав взрослого товарища, чтобы не упасть, вздрогнул и всё же повалился на бок.

Корреспондентка запнулась на полуслове.

— Что... — вырвалось у неё, но она тут же взяла себя в руки. — Похоже, нескольким людям стало плохо. Вероятно... вероятно, причиной могла стать давка или воздействие каких-то веществ...

Камера уже не искала её лицо. Она сама инстинктивно повернула микрофон в сторону происходящего, и оператор подчинился.

Теперь в кадре были люди, падающие один за другим.

Кто-то бился в судорогах прямо в лужах после водомёта, колотя затылком об асфальт, сжимался, как от нестерпимой боли в животе. У одного мужчины респиратор сбился на подбородок, и было видно, как по шее у него под кожей проступают тёмные, почти чёрные вены. Женщина с красной повязкой на рукаве упала на четвереньки, и её вырвало тёмной жидкостью прямо на мокрый тротуар. Рядом ребёнок, ещё секунду назад державшийся за мать, вдруг завизжал таким голосом, что у оператора дрогнула рука, и картинка рванулась в сторону.

Паника пришла не сразу. Сначала толпа просто не поняла, что делать. Люди оборачивались, звали друг друга, пытались поднять упавших. Кто-то махал полицейским. Кто-то кричал, чтобы вызвали врачей. Кто-то, наоборот, уже бежал прочь, расталкивая соседей. Вой сирен смешался с булькающим шумом водомётов и сотнями голосов, сливавшихся в один надломленный ор.

— Мы... мы продолжаем прямой эфир с места событий, — сказала корреспондентка, и голос у неё теперь звучал тише, но ещё собраннее. — Здесь происходит что-то, что пока невозможно объяснить. Несколько десятков человек одновременно потеряли сознание, у некоторых наблюдаются судороги, выраженный сосудистый рисунок... Боже...

Последнее слово сорвалось у неё само.

Потому что первые из упавших начали подниматься.

Не так, как поднимаются люди.

Один из мужчин, до этого бившийся на земле в мокрой каске, вдруг перестал дёргаться и почти сразу сел. Без стонов и растерянности. Он просто сел, будто его дёрнули за невидимую верёвку. Потом медленно повернул голову.

Глаза у него были белесыми. Не закатившимися, не затуманенными. Именно белесыми, мутными, лишёнными выражения и при этом жутко голодными. По щекам и шее вздувались чёрные вены, будто под кожу натолкали гнилых корней. Из уголка рта тянулась слюна.

Рядом встала женщина. Потом подросток. Потом ещё двое.

И все они в одну и ту же секунду рванулись на ближайших людей. И тут же панические крики перекрыл пронзительный и безумный хохот тварей, что совсем недавно были людьми.

Один вцепился зубами в плечо упавшему полицейскому. Женщина в мокрой каске набросилась на мужчину, который тянул к ней руки, пытаясь помочь, и с такой яростью повалила его, будто давно ждала этого момента. Подросток с чёрными венами на шее прыгнул на женщину в респираторе и, хохоча, повис у неё на спине, вгрызаясь той в шею. Люди вокруг заорали уже иначе — так орут не от злости и не от шока, а когда мозг наконец понимает, что старые правила отменили и сейчас тебя будут рвать на куски.

— Они... — выдохнула корреспондентка, пятясь по крыше фургона и всё равно продолжая говорить в микрофон. — Они нападают на людей. Эти люди нападают на остальных! У них... глаза... их глаза... они... смеются.

Её профессионализм ещё держался. Из последних сил, на одних привычках, на многолетней муштре прямого эфира, но держался.

— Всем, кто нас слышит, если это действительно идёт в эфир, избегайте больших скоплений людей, не приближайтесь к пострадавшим, не пытайтесь... не пытайтесь оказывать помощь без защиты...

Снизу в борт фургона что-то тяжело ударило.

Потом ещё раз.

Оператор дёрнулся, и картинка сорвалась с лица корреспондентки вниз.

Под фургоном уже копошились люди. Нет, не люди. Несколько тел навалились на дверцу, дёргали ручки, скребли металл, тянули вверх руки. У одного не было половины щеки. У другой из разорванного респиратора торчали окровавленные зубы в безумной улыбке.

Кадр тут же сорвался. Камеру качнуло так, что небо и асфальт поменялись местами.

— Назад! Назад! — крикнула корреспондентка уже без всякой телевизионной выверенности.

Где-то совсем рядом кто-то захрипел так, словно ему разорвали горло. Послышался удар, лязг металла, визг, треск пластика.

Оператор попытался удержать камеру, но кто-то врезался в него сбоку.

Камера полетела вниз.

Последнее, что попало в объектив, — мокрый чёрный асфальт, по которому бежала вода, смешанная с кровью, белая каска, раздавленная чьей-то ногой, и чьи-то пальцы с ободранными костяшками, судорожно тянущиеся к упавшей камере.