- -
- 100%
- +
Свои «минусы», впрочем, есть и в клубах: петь песни, рожденные в глубине души, для жующей публики немного обидно. Но, как ни странно, всегда найдется несколько человек, которые будут слушать внимательно. Во всяком случае мы решили расценивать свою гастроль как оплачиваемые репетиции. Что касается гонорара, то за неделю «переводами» я смог бы заработать куда больше, но кайф от занятия любимым делом тоже чего-то да стоит! Короче, загружая свое барахло в обшарпанный ПАЗик, мы ощущаем себя как Битлы перед поездкой в Гамбург.
Приходит пожелать нам удачи Ольга. Я скрывался от нее целую неделю. Она немного грустная, а я рад известию, что она с подругой уезжает на месяц к морю. Может, поостынет от неразделенной любви? Заведет курортный роман…
Сборы закончены, можно отправляться. Следуя традиции, присаживаемся на разбитые рвущимся к культуре народом ступеньки «родного» ДК. Пора! Я чмокаю в щеку Олю. Она машет рукой, пока увозящий нас убогий шарабан, носящий гордое имя — автобус, не скрывается за поворотом. Жаль, что не пришел проводить нашу команду Михаил Федорович. Опять проблемы с сердцем…
Мимо проплывают деревеньки, о существовании которых миллиарды людей даже не подозревают… Красиво и отчего-то радостно. Сашка спит на плече у Витьки. Чем он ночами занимается? Уж на этот вопрос я знаю точный ответ!
4
Чужой город дружелюбно встречает нас пятью одноместными номерами в не самой худшей гостинице, о чем заранее позаботился владелец заведения, в котором шесть вечеров подряд мы будем исполнять для посетителей свои «творения». Указав в регистрационном листе высокомерную цель командировки — «музыкальная сессия» и завладев ключами от комнат, отбываем разгружать свой скарб по адресу клуба.
На подключение инструментов уходит три часа, но нас никто не торопит. В клубе выходной. Хозяин — мальчишка лет двадцати пяти приглашает нас выпить «за знакомство», отказываться некрасиво. Здоровенный вышибала с узко посажеными глазами и низким лбом презрительно косится в нашу сторону. Двести процентов, что его музыкальные пристрастия не идут дальше банальной блатоты. Его то, что у других называется лицом, не может скрыть желания обрушить гитару на чью-либо — без разницы — голову. Остальные, очевидно, тоже замечают это, так как Шурик шепчет мне на ухо:
— Ты посмотри, какой типаж! Он в Голливуде, снимаясь в фильмах ужасов без грима, имел бы по миллиону долларов за минуту экранного времени! Давай свою первую пластинку назовем как-нибудь вроде: «Возвращение ублюдка», и поместим на обложку эту харю! А?
Алик — так зовут нашего работодателя — ведет себя довольно приветливо, но мы торопимся попрощаться и — через вино-водочный магазин — возвращаемся в свой беззвездный отель. На сегодня свободны. Завтра с утра репетиция, а вечером — будьте любезны! — на сцену.
Через час собираемся в номере у Сашки. Он возмущается:
— Представляете! Мне уже звонил какой-то козел, интересовался, не нужна ли мне вечером девушка «всего за пятьдесят баксов»? Я что — урод какой-то?
Его все подкалывают, отмечая тот факт, что позвонили именно ему, а не кому-то еще…
Вскоре разговор перестает клеиться. Первым удаляется Витька, говорит, что хочет выспаться, за ним — Антон, набравший с собой охапку детективов, Леха убегает на переговорный пункт звонить жене. Мы с Саней на пару допиваем бутылку, и он предлагает заглянуть в гости к кому-нибудь из команды гимнасток, вселившихся перед нами. Нет, спортсменки не в моем вкусе… Пожелав ему удачной охоты, выхожу на улицу пройтись. Из гостиничной «таверны» доносится смех и поганая музыка, стайка девчонок курит около ресторанного входа. Кого из них прислали бы, согласись Шурик заплатить требуемую сумму? Если ту — с хвостиком, то Александр сам бы стал требовать компенсацию за моральный ущерб!
В скверике за гостиничным зданием тишь. Фонари, сокрытые листвой кленов, призрачно освещают пятачки аллеи. Странно, что никто не облюбовал скамеечки для распития портвейна…
Дохожу до конца дорожки и замечаю в малодосягаемом для света уголке огонек сигареты. Девушка. Одна. Глаза привыкают к полумраку — вроде, симпатичная. Ей, наверное, тоже, как и мне, грустно и одиноко?
— Вас угостить сигареткой? — ничего более оригинального придумать не могу.
Она отрицательно качает головой.
— Ну, тогда угостите Вы меня!
Это уже наглость, но слишком сильно желание просто поболтать с кем-то незнакомым.
Она протягивает пачку облегченных «Марльборо». Не нахожу радости в легких сигаретах, но не крутить же носом! Присаживаюсь без спроса рядом, соблюдая дистанцию. Прикуривая, исподтишка силюсь рассмотреть объект своего внимания. Мой тип женщины! Не успеваю сообразить, о чем бы таком спросить незнакомку, как сам натыкаюсь на вопрос:
— Приезжий?
Угукаю в ответ.
— Наверное, какой-нибудь столичный ревизор? Или — как вас там нынче величают — аудитор? Ненавижу приезжих! — Она тушит сигарету. — Впрочем, и не приезжих тоже…
Хорошее начало для беседы, ничего не скажешь! Но я не обижаюсь. Сам недолюбливаю командировочных, которые с кислыми физиономиями ходят на экскурсии по ближайшим к гостиницам магазинам, а вечерами ужинают в дешевых кафе, запивая дрянную еду паршивым коньяком.
— Нет, я — музыкант!
— Скрипач? — в ее голосе слышится интерес.
— Певец. У нашей группы завтра дебют в вашем клубе «Слоновая кость».
— Ни разу там не была. Говорят, более-менее прилично.
— Вот и приглашаю… завтра! Я договорюсь. Можно с… возлюбленным, — осторожно закидываю я удочку.
О муже речи быть не может, так как семейные дамы не разгуливают ночами по темным скверам. Хотя, как знать!
— Завтрашний вечер у меня занят, а если Вас интересует наличие у меня любимого, то у меня его нет и в ближайшее время не предвидится.
Все ясно… Грандиозный облом! Пойду-ка спать. Мужененавистницы — это непоколебимый бастион! Странно, но она продолжает задавать вопросы: какую музыку мы играем? сами ли сочиняем слова к песням? На эту тему я могу говорить до бесконечности. Загадка природы — когда исчезает установка заманить женщину в койку, речь становится связной, плавной, юмор — тоньше… Фрейд, наверное, уже описывал это? Заливаюсь, как соловей. Лицо моей новой знакомой — оказывается, ее зовут Света — оживает. У нее очень приятный смех. Вскоре она просит меня почитать свои стихи. В компаниях я, обычно, отказываюсь, но тут, неожиданно для себя, взбираюсь на голый постамент, принадлежавший ранее, по всей видимости, девушке с веслом или с чем-то еще. Как оживший памятник, декламирую свои разгульные вирши, затем, спустившись, проникновенно читаю лирику. Ей нравится, я это вижу! Очень приятно! Хотя мое поведение — явный плагиат образов из фильмов 50-х, но срифмованные мысли-то мои!
Минут через двадцать ей уже непременно хочется услышать, как я пою. Петь без сопровождения категорически отказываюсь, поэтому предлагаю перебраться в мой номер на третьем этаже. Идея эта ей явно не по душе, но возражения не принимаются. Сегодня мой вечер!
Процесс проникновения в гостиницу со спутницей оказывается на удивление простым. Поднимаясь по лестнице, я жду, когда же раздастся скрипучий голос администраторши: «После одиннадцати ноль-ноль гостей приводить запрещается» или «Девушка, Вы в каком проживаете номере?»
Чудеса! Ни звука!
Гитара у Шурика. Стучу условным сигналом. Чертыхаясь, он открывает дверь. Раз не приглашает войти, значит не один. «Вот, Укротитель гимнасток!» — думаю я, забирая походную «Музиму». Шурик же по пояс высовывается из номера, силясь рассмотреть, кому это я собрался петь посреди ночи. Свободной рукой скручиваю за спиной фигу в его адрес.
В комнате неуютно, но я накидываю поверх настольной лампы драное казенное полотенце — подобные аксессуары Витек величает «государственным реквизитом» — и достаю из сумки нагревшееся за день сухое вино, которое мы пьем в паузах между песнями. У Светы красивые ноги и длинные распущенные волосы, но сильней всего привораживают большие глаза с изумрудным отливом… А я пою, пою, пою… До тех пор, пока в стену не начинают стучать. Вредители! Завтра что ли не выспитесь? Впрочем, они правы — уже третий час ночи!
Светлана благодарит меня за необычный вечер и как-то робко целует в щеку. Иногда один такой поцелуй значит больше, чем ночь любви! Я настаиваю на том, чтобы проводить ее, хотя она утверждает, что живет через дорогу.
— Вот и хорошо, — отрубаю я, — значит, шансов заблудиться на обратном пути у меня не так уж много.
Крадучись, мы минуем стойку администратора — спит, наверное, — и попадаем в объятия ночи. Меня так и подмывает предложить вернуться… Но это означало бы испортить такое приятное знакомство.
Дойдя до освещенного фонарем участка, вздрагиваю от неожиданности. Из темноты возникает какой-то сопляк. Спутница буквально впивается мне в руку.
— Где деньги? — рычит он Свете, не обращая на меня никакого внимания. Она молчит, медленно ослабляя хватку.
Любопытствую у незнакомца, кто он такой и что ему нужно. Он искренне возмущен:
— Так эта стерва ничего не сказала? Конь я в пальто, вот кто! Работает она на меня, устроит?
Он бьет стоящую рядом со мной девушку по лицу; в свою очередь, чисто механически, я засылаю кулак в его солнечное сплетение. «Сутенер!» — пульсирует в мозгу мысль, но внешне я спокоен. Пока этот кретин, согнувшись пополам, пытается восстановить дыхание, отсчитываю пятьдесят «зеленых» рублями по курсу, плюс 10% неустойки за нанесенный ему вред. Немного придя в себя, он смотрит на меня очумело, но злобный испуг у него во взгляде сменяется удовлетворением, когда вручаю ему деньги. Еще бы! Многие россияне согласились бы подставить свою грудь под удар за пять долларов комиссионных! Я понимаю, что теперь разборок на более высоком уровне со мной учинять не станут, беру единственную знакомую мне путану за руку и быстро перевожу ее через дорогу, оставляя у дома, в котором, по моим расчетам, она живет.
Заходя в холл гостиницы, замечаю ее силуэт на том же месте, где я ее бросил. Нет уж! На сегодня приключений хватит! Ни черта себе — романтическое знакомство! А может быть, надо было притащить ее назад и трахнуть? Заплачено ведь? Дудки! Я не покупаю женщин… Очередной самообман.
Дура она! А внешне — хорошенькая… И имя мне нравится… Света…
Пока засыпаю, внутренний голос издевается: «Дура-то, дура! А полсотни доллярчиков напополам с прыщавым за вечер имеет…»
5
Я бегу по лабиринту, ощущая затылком горячее дыхание преследующего меня чудовища, и вдруг оказываюсь на ярко-зеленой лужайке. Рядом — женщина во всем красном; лицо ее скрыто вуалью. «Поцелуй меня!» — просит она…
И тут в мои эротико-приключенческие сны вклинивается телефонный звонок.
Гостиничный аппарат, размалеванный инвентарным номером, — это что-то! Сотворили это чудо, скорее всего, еще при Сталине. За годы службы он потерял способность к членораздельной передаче звуков на расстояние, но «голос» его, судя по всему, окреп и теперь напоминает рев пожарной сирены. Хвала тому, кто догадался установить этого злодея на тумбочке у кровати, а не, например, в туалете! Я стаскиваю трубку, по весу и по форме напоминающую гантель, и вяло выдавливаю: «Алло!» — вежливую форму от «Какого черта?».
Это она. Звонит, чтобы извиниться.
— Ну, извиняйся! — говорю я, восстанавливая события прошедшего вечера.
Некрасиво разговаривать так с дамой, но, мне кажется, имею на то полное право.
— Я не стану оправдываться, — голос у нее усталый, — просто… прости. Деньги тебе отдаст дежурная по этажу…
Короткие гудки. Это что-то новенькое! Тем не менее, разговор оставляет неприятный осадок. Может быть, зря я разыграл обиженного — сам ведь влез в ее жизнь! А вечер действительно был чудесным… Ну вот, началось самоистязание! Забыть — и всё… Который уже час? Девять, значит, пора устраивать массовую побудку! Обзваниваю сотоварищей, злорадно представляя, как они подскакивают от телефонных трелей. Договариваемся встретиться через полчаса на выходе.
Шурик с черными кругами под глазами рассказывает о том, как его чуть было не застукала тренерша гимнасток, а сам косится в сторону парикмахерской, где орудует ножницами смазливая девушка в джинсах и домашних тапочках на босу ногу. Его очередной выбор я тоже не одобряю, но иногда мне кажется, что Сашке интересен не сам секс, а происходящие попутно события.
Наконец, спускается Антон и вот мы уже идем по улицам, споря, в том ли месте мы вчера сворачивали.
Репетируем блестяще. Алик, два с лишним часа просидевший за угловым столиком, остается доволен. Обед за счет заведения радует своей своевременностью. До девяти часов вечера мы свободны.
6
Зал человек на сорок-пятьдесят почти заполнен. За два часа с момента открытия никто еще не умудрился напиться, кроме одного толстяка, который левой рукой вытирает платком пот с лица, а правой гладит коленку неопределенного возраста спутницы, чем та, судя по всему, не особенно довольна. Заметно, что люди они здесь случайные. В целом, с виду, публика собралась довольно солидная — по крайней мере, в спортивном костюме не пришел никто. Все уже наговорились и теперь лениво перебрасываются короткими репликами в ожидании очередного блюда, приправленного нашим выступлением. Говорят, на прошлой неделе в этих стенах выступал местный джаз-банд. Похоже, завсегдатаи подустали от рваных ритмов и духовых инструментов… Так, пора на сцену!
Пока допиваю за занавеской чай, ребята уже выводят мелодичный блюз, который плавно перетекает в реггей. Вступительные аккорды рок-н-ролла оповещают меня о том, что пора напрячься и певцу.
Я бодро выбегаю из укрытия и… спотыкаюсь о шнуры, но, падая, успеваю схватить микрофон. Петь начинаю лежа, дрыгая в такт музыке ногами. Эффектное появление! Ноет ушибленный локоть. Надеюсь, все подумали, что так задумано! В пялящихся на сцену глазах замечается неподдельный интерес. Шурик с Лехой трясутся от едва сдерживаемого смеха. Продолжая петь, я переворачиваюсь на живот и очень даже сексуально поднимаюсь на четвереньки. Леха не упускает возможность воспользоваться этим и играет соло, оседлав мой круп: ничего другого не остается, кроме как крутить головой. Видя такое дело, Саня ложится на пол и убивает тем самым двух зайцев: поддерживает разгульную атмосферу и не видит всего отвлекающего от попадания по струнам беспредела. С Лешкой на спине я допеваю песню, лихо сбрасывая его на последнем аккорде. Слышатся одобрительные хлопки. По моим наблюдениям за время исполнения песни не выпито ни одной рюмки. А это уже своеобразный триумф! Практически без перерыва запускаем на конвейер аналогичный номер. Несколько пар покидает столики с целью размяться танцем, но их па больше напоминают аэробику после большого перепоя. Толстяк тоже явно не прочь продемонстрировать свое кордебалетное мастерство, но пока ограничивается отстукиванием ритма по ноге соседки. И тут я замечаю Свету: она сидит за дальним столиком в компании немолодой пары, не имеющей, видимо, к ней никакого отношения. Зачем она здесь? Ищет клиента? Хотя, какое мне до этого дело? Пришла и пришла… Интересно, она танцует? Музыкальный бес не позволяет размышлять — импровизация, так импровизация! Показываю музыкантам условный сигнал, означающий, что проигрыш затягивается на неопределенное время, вставляю микрофон в стойку и бегу к столику, за которым сидит моя вчерашняя знакомая. Бросив на ходу: «Привет! С тебя танец!», буквально вытягиваю ее к «сцене», удовлетворенно подмечая, что застал «жертву» врасплох. Уловившие смысл моих передвижений ребята ехидно подмигивают, на что я не забываю показать им язык. И тут до меня доходит, что если Светлана не умеет танцевать, то мой экспромт будет напоминать весенние игрища самца дикого кабана…
Страхи оказываются напрасными. Ее движения великолепны своей пластикой! Танцевать с такой партнершей — одно удовольствие. Боковым зрением отмечаю всеобщее одобрение. Наконец делаю жест: «Достаточно!» и, вжившись в образ, в последний момент пытаюсь изобразить подобие шпагата. Джинсы немедленно реагируют на такое кощунство разрывом по шву не в лучшем месте. Под аплодисменты я мелкими шажками провожаю партнершу к ее столику. Пока звучит вступление баллады, успеваю забежать за шторку и повязать на пояс витькину рубашку. В целях сокрытия образовавшейся вентиляции.
При звуках медленной композиции большинство посетителей покидает насиженные места, чтобы потоптаться в обществе противоположного пола, даже Толстячок оторвался от стула, дабы принародно заключить свою спутницу в потные объятия и незаметно сделать ей массаж ягодиц. В те секунды, когда он оказывается ко мне лицом, я без труда могу прочесть на нем несложную гамму фантазий, сводящихся к тому моменту, когда бесформенные ноги его пассии окажутся у него на плечах.
Свету пригласил сосед по столику. Идиот! Приперся отдохнуть с женой, а танцует с незнакомкой! Вечером его ждет скандал. Еще и норовит облапать! Я чувствую укол ревности. Вот, дожился! Ревновать продажную женщину глупо… Дальше пою с закрытыми глазами.
Еще несколько песен и долгожданный перерыв. Дабы не дать нашим потенциальным слушателям погрузиться в алкогольную нирвану, мы оставляем у микрофона Шуру, который минут двадцать рассказывает в меру приличные истории. Из него вышел бы отличный юморист или пастор! Периодически раздаются взрывы хохота. В какой-то миг до меня доходит причина различия между ресторанной и клубной публикой. Люди, приходя в ресторан, вынуждены развлекать себя сами в меру фантазии: хочешь, чтобы десять раз подряд исполнили твой любимый шлягер, — нет проблем! Только плати! Залейся водкой и пляши! Если недостаточно весело, набей морду ближнему! Мало? Переколоти посуду!… Здесь же пачкуется та часть человечества, которая жаждет, чтобы ее развлек Кто-то.
Шурика чествуют, как народного артиста. Дальнейшее выступление группы проходит ровно и нарушается редкими попытками Толстяка упросить нас за любые деньги исполнить что-нибудь из репертуара «АББА».
Немного за полночь мы закругляемся. Чем еще развлекают народ в этом месте до четырех утра, мне не ведомо, скорее всего, подобием дискотеки для взрослых с обилием спиртного. Кроме того, заметно, что именно в это время происходит смена основной части контингента: появляются личности в изрядном подпитии, набравшиеся где-то под «Мурку» и требующие продолжения праздника.
Ощущается приятная усталость — преимущество творческого труда. Наш наниматель доволен, он не ожидал такой резвости. Откуда ему знать, что мы не планировали устраивать на сцене скачки. Завтра можно будет обойтись без репетиции, ограничившись настройкой гитар. Жаль, что не предлагают поужинать, но успокаивает мысль, что есть после двенадцати ночи — извращение. Пока собираемся, Шурик хвастается, что он получил добро на стрижку в любое время суток, благо облюбованная им парикмахерша — беженка и живет при гостинице. Витька, при содействии данных статистики по венерическим заболеваниям, взывает к Сашкиному разуму. Я поддерживаю Виктора, используя в качестве довода гостиничную специфику работы его избранницы: «Она — как газировка, кто хочет — тот и пьет!». Но тут же получаю плюху от рассудка: «А что, с проститутками общаться лучше?». Посему затыкаюсь и углубляюсь в молниеносный ремонт своих «Ливайсов». Витек еще некоторое время полушутя атакует нашего ловеласа, заведомо зная, что кобелиная сущность того плевать хотела на любые аргументы.
Выходим в ночь. После подвального помещения воздух кажется необычно свежим. В редких окнах еще горит свет, улицы пусты. Нас, идущих впятером по проезжей части дороги, можно принять за бандитов. Неожиданно к нашим шагам добавляется стук каблучков. Я оборачиваюсь. Это Она! Берет меня за руку и увлекает в сторону. Обалдевшие ребята смотрят на нас, ничего не понимая. Извиняясь, пожимаю плечами и жду от Сашки попутной шутки, но он слишком поражен.
— Только не говори ни слова! — шепчет мне Света.
Сколько раз я слышал подобные фразы в кино, не осознавая их подтекст! А ведь и правда, для общения не всегда нужны слова… Иду за этой почти незнакомой мне девушкой, как послушный ребенок. Рука у нее маленькая и нежная. Мы заходим в темный подъезд и почти на ощупь поднимаемся на третий этаж. Щелчок замка и вслед за своей проводницей погружаюсь в незнакомый мне запах жилого помещения.
У каждого дома есть особенный запах, который чувствуешь до тех пор, пока не станешь для чужих стен своим человеком… Дома у Светы, а я почему-то не сомневаюсь, что живет здесь именно она, а не какая-нибудь подруга, пахнет детством. Как пахнет детство? Для каждого по-разному. Молоком, полевыми цветами и яблоками… Вопрос: «Зачем я здесь?» в голову не приходит. Бывают в жизни минуты, когда перестает существовать значение слова «сомнение», когда время то замирает, то вдруг несется безумно куда-то, но ты не желаешь знать куда, когда все происходящее нереально, но в то же время так легко на сердце! Несколько мгновений мы стоим в темноте коридора, держась за руки, как провинившиеся школьники.
Нет! Сегодня я не ошибаюсь! Нахожу своими губами ее губы — они солено-сладкие на вкус. Мир взрывается мириадами звезд, больше я не властен контролировать себя…
7
Словно побитый пес плетусь назад в гостиницу. Почти рассвело. «Я не хочу, чтобы ты запомнил меня при свете дня!» — сказала Света, давая понять, что мне пора уходить. Я не противился. Мы курили, стоя у открытого окна, разглядывая ночное небо.
— Смотри! Звезда упала! Загадай желание! — сказала она.
Я загадал: вернуться сюда еще хотя бы раз! Загадал, хотя знал, это просто кто-то этажом выше выбросил тлеющую сигарету…
«Ты можешь прийти, когда захочешь! Если пожелаешь…» — звучит в голове ее голос.
Когда захочешь… Да, я уже хочу! Но ситуацию стоит проанализировать… Эх, мышление — враг сердечного порыва.
Возвращение в гостиницу не проходит незамеченным. Процесс падения в объятия казенной койки откладывается: у стойки администратора зреет скандал. Меня дежурная тетечка тоже принимается отчитывать на повышенных тонах. Кроме нас с Сашкой тут же находится и тренерша гимнасток — сурового вида дама с мускулистыми ногами. Спустя минут семь начинаю постигать смысл происходящего и причину присутствия Шурика со свежей бороздой от ногтей на левой щеке: оказывается, в момент проникновения в стан парикмахерши-беженки Санька был настигнут прошлоночной ревнивой спортсменкой. Вероятно, он пытался объяснить молодой олимпийской надежде смысл жизни, но та, будучи изрядно разозленной, не пожелала мирно остаться за бортом корабля под названием «Сашкина кровать» и учинила ссору, в результате которой слегка пострадала Санина наружность и пришла в негодность пальма, произраставшая в холле на радость постояльцам лет тридцать. Ни Александр, ни гимнастическая руководительница вину не признали, Сашку не спасло даже обаяние. Почему администраторша приняла меня за руководителя группы неведомо, но я отдаю себе отчет в том, что если прибудет милиция, то спор решится в пользу спорта, а не музыки, кроме того, перспектива выселения не привлекает. Я решаю погасить конфликт единственным возможным способом — возместить материальный и моральный ущерб. Извиняюсь перед хмурой тренершей, бросаю угрозу увольнения Шурику — тот еле сдерживается, чтобы не расхохотаться, но у него хватает ума изобразить осознание вины, — затем желаю противоборствующим сторонам спокойного досыпания и остаюсь тет-а-тет с местной блюстительницей порядка. Ее ничуть не смущает мой вопрос: «Сколько?». Она называет сумму, которая оказывается немного меньше, чем я предполагал. Округлив ее, вручаю банкноты. Тетя довольна и желает мне удачи, бормоча что-то о порядочности, которая нынче большая редкость, я же с грустью констатирую, что если деньги будут тратиться так и дальше, то домой мы будем возвращаться пешком.
По дороге в номер наношу визит вежливости тренерше. Она сидит в компании с початой бутылкой «Столичной». Отказаться составить компанию на десять минут не могу. На ее лице больше нет маски суровости — заурядная усталая женщина лет… под сорок.
«Десять минут» затягиваются: сначала приходится выслушать рассуждения о разрыве связи между поколениями и нечистоплотности молодежи, затем банально-трогательную историю о бросившем ее — такую хорошую! — муже-мерзавце. Когда же она переводит разговор на нелегкую женскую долю, при этом нежно поглаживая меня по руке, я спешу откланяться.