Наследники. Эстимар

— Пашка знает про Жука?

— Пока нет.

— Слушай, это же ненадолго. Он и про бомжа скоро узнает, и... и про остальное.

Батьков посмотрел на него.

— Вот именно. Надо быстрее докопаться.

Капитаны переглянулись. Хлыстов закрыл блокнот и убрал его во внутренний карман.

— Понятно. Работаем тихо.

— Очень тихо, — подтвердил Станислав. — До тех пор, пока не поймем, что именно ищем.

На столе зазвонил телефон. Он снял трубку.

— Батьков.

— Ко мне, — холодно произнесла Волкова. На заднем плане что-то негромко звякнуло, и он уловил знакомый женский голос. — Быстро.

Связь оборвалась. Батьков положил трубку и поднялся.

— Не разбегайтесь. Скоро вернусь.

— Что там? — спросил Хлыстов.

Станислав уже направлялся к двери.

— Судя по голосу, ничего хорошего.

— Значит, уже нарыли что-то, — проговорил Хлыстов.

— Похоже на то. Вы пока начинайте. И без самодеятельности.

— Батя, когда это мы... — возмутился Андрей, но Батьков уже вышел из кабинета.

В коридоре было шумно. Возле лестницы двое патрульных о чем-то спорили, из соседнего кабинета доносился стук клавиатуры, кто-то несколько раз подряд хлопнул дверью. Станислав дошел до приемной и постучал.

— Заходи, — раздался хриплый голос Волковой.

Возле окна сидела Морозова. На коленях лежала тонкая папка, рядом на стуле стоял черный чемоданчик. Волосы Наталья собрала в тугой хвост, белая рубашка была застегнута до самого горла. Она выглядела так, будто вообще не уходила с работы. Только под глазами залегли тени, а пальцы слишком крепко сжимали край папки.

Волкова находилась за столом. Перед ней стояла переполненная пепельница, рядом остывал крепкий чай в любимой кружке с котом. Варвара Николаевна курила, глядя на разложенные фотографии. На одной был Лапин возле стены, на другой — рана в плече крупным планом. Сердце, лежавшее рядом с телом, на столе тоже имелось, но снимок она отодвинула в сторону.

— Садись, — распорядилась она.

Батьков придвинул второй стул и сел рядом с Морозовой. Наталья Альбертовна коротко кивнула ему.

— Доброе утро.

— Доброе, Наталья Альбертовна.

Он посмотрел на фотографии. Возле руки Лапина виднелись осколки рамки и залитое кровью лицо девочки. Станислав отвел взгляд.

— Нашли что-нибудь?

Морозова открыла папку.

— Логинов закончил вскрытие. Предварительные результаты Ковалеву уже отправил. Только те, которые ему пока можно знать.

Воевода затянулась и стряхнула пепел. Батьков промолчал. После всего, что произошло месяц назад, он уже понимал: у Варвары Николаевны есть люди, которым она доверяет, и они знают больше, чем написано в официальных заключениях. Неудивительно, что Логинов относился к ним, слишком давно они работали вместе.

Наталья вынула два листа и положила их рядом. На первом были схематично отмечены повреждения Лапина, на втором — Жука.

— Причина смерти Лапина — массивная кровопотеря. Логинов считает, что первым его ударили в правое плечо. Орудие прошло через мягкие ткани, раздробило кость и вошло в стену почти на восемь сантиметров. Судя по повреждениям, Лапин в этот момент стоял.

— Ну то, что его пригвоздили к стене и так понятно было, — сказал Стас.

— Фактически да. После этого нанесен удар в живот. Снизу вверх, с правой стороны по диагонали. Повреждены внутренние органы. Затем рассечено горло и вскрыта грудная клетка.

Волкова придавила сигарету в пепельнице.

— Жук?

Морозова придвинула второй лист.

— Последовательность та же. Правое плечо, живот, горло, сердце. Направления раневых каналов тоже совпадают. Я подняла фотографии и результаты исследований по Жуку. Форма повреждений практически одинаковая.

— Практически? — переспросила Воевода.

— Мне нужны дополнительные исследования. Пока могу сказать, что использовалось одно орудие или два совершенно идентичных. Очень длинное и тонкое лезвие. Края ровные, но рисунок от следов зазубрин такой же.

— В стену оно вошло так, как будто там не бетон, а масло, — напомнил Батьков.

— Именно. И кость в плече не просто пробита. Лезвие прошло сквозь нее почти без отклонения. Человек мог бы нанести такой удар только при определенных условиях, но я не знаю ручного оружия, которым можно одновременно получить такую глубину и сохранить настолько узкий раневой канал.

— То есть опять не человек, — раздраженно вздохнула Варвара Николаевна.

— Я этого не говорила.

— А подумала?

Наталья посмотрела на нее и закрыла папку.

— Я думаю, что имеющихся данных недостаточно для вывода.

— Морозова.

— Варвара Николаевна, вы знаете мое мнение. Но в заключении его не будет.

Волкова потянулась к пачке, достала новую сигарету и закурила от зажигалки. Батьков снова посмотрел на фотографии. На Заводской Жук лежал в подвале на старой раскладушке. Тогда все это потерялось за плесенью, бумагами, ромашкой и следами, которые вели к Собору. Теперь неизвестный повторил убийство почти в точности.

— Сердце, — напомнил он. — У Жука оно было на месте.

— Это единственное существенное различие, — ответила Морозова. — У Лапина сердце извлечено и оставлено рядом с телом. У Жука повреждение грудной клетки было таким же, но сердце осталось внутри. Возможно, в первый раз убийца не закончил начатое. Или вчера по какой-то причине изменил способ.

— А запах? — спросила Волкова.

— Тот же. Слабый запах горького миндаля. В квартире его почувствовали мы со Станиславом Михайловичем оба. Я взяла смывы со стены, одежды и пола. Первые результаты будут к вечеру, но, если помните, при осмотре Жука обнаружили следовые количества цианистых соединений. Если сейчас найду то же самое, сомнений почти не останется.

— У меня их и так немного, — отрезал Стас.

Волкова поднялась и подошла к балконной двери. За стеклом висело низкое серое небо. Дождь за ночь закончился, но по карнизу еще стекала вода, разбиваясь о наружный блок кондиционера. Она открыла дверь и выпустила дым наружу.

— Лапин полез куда не надо. Архитектура, технический надзор, старые планы. И эти его бумаги с подземным помещением.

— Ковалев поедет в управление, — сказал Батьков. — Выяснит, над чем тот работал.

— Ковалев выяснит то, что лежит сверху. А нам нужно знать, куда Лапин успел залезть и почему его за это выпотрошили.

Она вернулась к столу и взяла фотографию чертежа. В правом углу стояла пометка «КН-3», лестница на плане уходила в прямоугольное помещение без подписи.

— Опять Собор? — спросил майор.

— Не знаю. Но Жук был связан с Яропольцевым сто процентов. Теперь человек из управления архитектуры, который копался в старых зданиях, убит тем же способом. Слишком удачно все складывается.

— Для Яропольцева?

— Для нас, Стас. Удачно складывается в одну поганую картину.

Полковник бросила фотографию на стол и снова затянулась. Сигарета дрогнула между пальцами.

— Какая-то тварь опять ходит по городу. Яропольцев рядом, я это чую. А следователь у нас Ковалев.

— Ковалев нормальный следователь.

— Нормальный. Поэтому половины дела ему знать нельзя.

Батьков откинулся на спинку стула. Разговор все равно должен был дойти до Добрыни. Варвара Николаевна это понимала, Морозова тоже. Последняя сидела неподвижно и смотрела на закрытую папку, словно происходящее ее не касалось.

— Горский все равно припрется, — сказал Станислав. — Вчера психанул, потому что решил, что его насовсем заменили.

Волкова резко повернулась к нему.

— Я не тупая, Стас. Я и сама понимаю, что он решил.

— Тогда зачем говорите про Ковалева?

— Затем, что Ковалеву я не могу показать все материалы. А Горский сейчас не способен подняться на третий этаж без остановки.

— Значит, пока работаем без него.

— Спасибо. Сама бы не догадалась.

Майор пропустил колкость мимо ушей. Полковник злилась не на него. Она прошла к столу, села и несколько раз постучала пальцами по фотографии Лапина.

— Притащился вчера в форме, зараза, как будто от этого у него печень сразу обратно срослась. Еще немного посидел бы — пришлось бы скорую прямо в отдел вызывать.

— Вы правильно отправили его домой, — сказала Морозова.

До этого она говорила спокойно, размеренно, но сейчас слова прозвучали слишком быстро. Батьков повернул голову.

— В его состоянии нельзя работать, — продолжила Наталья. — Даже если он способен сидеть за столом, это ничего не значит. Любая нагрузка может вызвать осложнения. Тем более выезд на место преступления.

— Я это знаю, — отрезала Волкова. — Поэтому и выгнала.

— Тогда Горского пока нельзя привлекать к расследованию.

Станислав посмотрел на Морозову внимательнее. Она выдержала его взгляд, только пальцы снова сжали край папки.

— Я понял, Наталья Альбертовна.

— Что именно вы поняли, Станислав Михайлович?

— Что Горскому нельзя работать.

Несколько секунд она молчала. Потом спокойно поправила лежащие на коленях листы.

— Хорошо, что мы друг друга понимаем.

Воевода перевела взгляд с нее на Батькова и прищурилась, но спрашивать ничего не стала. Снова взяла сигарету и тут же затушила, хотя та не успела догореть даже до половины.

— Значит, так. Ковалев занимается Лапиным. Вы ему не мешаете, под ногами не путаетесь и в начальство не играете. Пусть делает свою работу. Хлыстов с Вихровым поднимают все по Жуку. Не только последние материалы — все с самого начала.

— Уже поднимают, — ответил майор. — Я им сказал до того, как вы вызвали.

— Хоть что-то мне сегодня не приходится объяснять.

— Я тоже займусь Лапиным. Посмотрю, какие объекты он проверял и где мог пересечься с людьми Яропольцева.

— Вместе с Ковалевым.

— Вместе с Ковалевым, — согласился Станислав.

Морозова убрала листы в папку.

— Я закончу сравнение повреждений и проверю смывы. Если состав совпадет, сообщу сразу.

— Логинову скажи, чтобы не торопился с полным заключением, — распорядилась полковник. — Сначала пусть покажет тебе.

Наталья кивнула.

— Я уже сказала.

Она поднялась и взяла чемоданчик. Батьков тоже встал, но Волкова остановила его взглядом.

— Ты останься. Морозова, свободна.

Та дошла до двери и взялась за ручку.

— И Горскому никто не звонит, — добавила Воевода. — Ни по этому делу, ни по Жуку. Ему вчера все ясно сказали.

Морозова на секунду задержалась.

— Разумеется, Варвара Николаевна.

Дверь за ней закрылась. Батьков снова сел. Волкова дождалась, пока шаги Морозовой стихнут в коридоре, и потянулась к пачке.

— Даже не начинай, — предупредила она.

— Я ничего не сказал.

— По лицу вижу.

— Это у вас от Горского?

— Что?

— По лицам читать научились.

Она некоторое время молча смотрела на него сквозь дым.

— В последнее время больше ничего не было?

Станислав нахмурился.

— Чего?

— Не придуривайся. Нового ничего не снилось?

— Нет.

— А наяву?

— Тоже нет.

— Рука сама не двигалась? Слова чужие не говорил?

Батьков откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

— Вы опять?

— Ответь нормально.

— Я уже ответил. Ничего не было.

Волкова разочарованно вздохнула, медленно кивнула и стряхнула пепел. Стас смотрел на нее и чувствовал, как поднимается знакомое раздражение. За последний месяц они возвращались к этому разговору не меньше пяти раз. Варвара Николаевна задавала вопросы, запоминала ответы, иногда переспрашивала, но сама не говорила ничего. Она еще несколько секунд смотрела на него, словно ждала продолжения. Потом отвела глаза и слишком резко затушила едва начатую сигарету.

— И все?

— А должно быть что-то еще?

— Понятно, — бросила она и опять потянулась к пачке.

— Что вам понятно?

— Ничего.

— Вот именно. Вы опять спросили про сны, про руку, про слова. А когда спрашиваю я, сразу разговор заканчиваете.

Воевода затянулась и отвернулась к окну.

— Я уже сказала все, что могла.

— Вы вообще ничего не сказали!

Он повысил голос и тут же замолчал. Дверь в кабинет закрыта плотно.

— Моей рукой кто-то двигал. Не показалось, не приснилось. Я стоял на собственной кухне и не управлял своим телом. Потом услышал, как произношу слова, которых никогда в жизни не знал. И изгнал эту тварь. Я откуда-то точно знал, что Лихо ушло туда, откуда само уже не вернется.

— Оно может вернуться, — негромко сказала Волкова. — Если его снова призовут.

— Вот! Вы и это знаете.

Полковник сжала губы, но промолчала. Стас подался вперед, уперев ладони в колени.

— Я назвал какого-то Большака. Заклинал его кровью. Что это значит?

Она не смотрела на него.

— Не знаю.

— Не врите мне.

— Батьков!

— Вы даже не удивились, когда я вам рассказал. Ни имени не переспросили, ни слов. Только начали выяснять, что еще я видел и слышал. Значит, прекрасно знаете, кто это такой!

Сигарета застыла возле губ Волковой. Она сделала короткую затяжку, затушила ее и сразу потянулась за следующей.

— Варвара Николаевна, я к вам домой приезжал. Вы сказали, что не время. Здесь спрашивал — вам говорить нельзя. Потом позвонил, а вы трубку положили. Сколько мне еще ходить за вами и выпрашивать?

— Я не могу тебе ответить.

— Не можете или не хотите?

Она подняла на него глаза.

— Не могу, Стас. Пока не могу.

— Почему?

— Потому.

— Отличный ответ.

Майор встал и прошел к окну. Во дворе кто-то заводил машину. Старый двигатель несколько раз захлебнулся, взревел и наконец заработал. Он дождался, пока шум стихнет, и повернулся.

— Может, тогда хотя бы скажете, кто я такой?

Волкова вздрогнула. Пальцы сильнее стиснули пачку, сминая верхний край.

— Ты Станислав Михайлович Батьков. Майор полиции и старший опер моего отдела.

— Это я и без вас знаю.

— Тогда чего спрашиваешь?

— Потому что месяц назад я так не думал. Стоял с этим проклятым зеркалом в руке и не понимал, что со мной происходит. А вы сейчас сидите и делаете вид, как будто все нормально.

— Я не делаю вид.

— Тогда скажите правду.

— Не могу.

Она произнесла это почти зло, но Стас услышал другое. Варвара Николаевна не просто упрямилась, а чего-то боялась, о чем опять не собиралась рассказывать.

— Значит, так и будем? — спросил он. — Вы вытягиваете из меня все, а сами молчите?

— Пока — так.

Станислав усмехнулся и покачал головой. Спорить дальше не имело смысла. Если Волкова решила молчать, из нее и на допросе ничего не вытащишь.

— И что мне с зеркалом делать?

— Пусть лежит.

— Где?

— Где сейчас лежит?

— Дома. В ящике стола.

— Вот и не трогай.

— Оно Веденееву принадлежит. Может, вернуть?

— Нет, — отрезала Волкова. — Пусть остается у тебя. Мало ли какой придурок опять решит Лихо призвать.

— А если решит?

— Тогда зеркало понадобится.

Майор поправил куртку и направился к двери. Воевода проводила его взглядом.

— И насчет Горского... Я серьезно. Чтобы никто ему не звонил.

Батьков остановился, положив руку на дверную ручку.

— Ему звонить и не придется.

— Это еще почему?

Он посмотрел на нее через плечо.

— Потому что он сам скоро опять припрется.

***

К полудню Добрыня окончательно возненавидел собственную квартиру. Слишком тихо. Даже телевизор не помогал. Он включил его еще утром, нашел какой-то старый боевик и оставил работать, но за два часа ни разу не посмотрел на экран. Там стреляли, гонялись друг за другом на машинах и время от времени орали так, будто без этого зритель не поймет, что происходит.

Телефон лежал на журнальном столике. Горский старался на него не смотреть, но все равно проверял каждые несколько минут. Хлыстов больше ничего не написал. Батьков не звонил. Волкова тоже. Видимо, прекрасно справлялись без него.

Ковалев наверняка уже сидел в отделе, изучал фотографии, опрашивал соседей и ждал результаты экспертиз. Может, занял его стол. Батьков, конечно, сказал, что никто его дел Пашке не отдавал, но вчера он еще много чего говорил о больничном, печени и неспособности подняться на третий этаж.

Добрыня осторожно выпрямился на диване. Под правыми ребрами сразу потянуло. Он переждал, пока боль ослабеет, и дотянулся до пачки сигарет. Курить врачи запретили. Пить запретили. Нормально двигаться и то запретили. Оставалось лежать, глотать таблетки и радоваться, что выжил.

— Счастье-то какое, — пробормотал он.

Зажигалка щелкнула со второго раза. Он сделал несколько затяжек и стряхнул пепел в пустую кружку. На журнальном столике стояла пепельница, но тянуться за ней не хотелось. Вчера он лег почти сразу после возвращения домой. Даже форму снял не сразу. Китель так и висел на спинке стула, пальто лежало рядом, фуражка валялась на тумбочке в прихожей.

Он снова посмотрел на телефон. Ни одного звонка. В рабочем чате несколько новых сообщений, но открывать их Горский не стал. Еще увидит, как Ковалев отчитывается по трупу, и совсем настроение испортится.

Телевизор взорвался очередью. Добрыня раздраженно схватил пульт и выключил звук. В тишине сразу проступили другие шумы. За стеной работала стиральная машина, этажом выше кто-то двигал стул по кухне. В подъезде хлопнула дверь. Зазвенели ключи, потом женщина негромко выругалась и поставила на пол тяжелый пакет.

Он замер с сигаретой у губ. Женщина находилась не за дверью его квартиры, а где-то внизу. Кажется, на два этажа ниже. Горский слышал, как она снова подняла пакет, как зашуршал целлофан и перекатились внутри стеклянные банки.

Лифт пришел с глухим скрежетом. Открылись двери. Женщина вошла в кабину и нажала кнопку. Он почему-то точно знал, что она едет на шестой. Через несколько секунд лифт остановился.

Горский медленно положил сигарету в кружку и прислушался. Женщина вышла, прошла по площадке и открыла дверь. Замок щелкнул дважды. Потом из квартиры выбежала маленькая собака и радостно заскребла когтями по полу.

Он потер висок. В больнице все это еще можно было списать на обезболивающие, кровопотерю и дурацкую акустику. Здесь он жил несколько лет. Стены были толстыми, соседей почти не слышно. Тем более тех, кто находился не на его этаже.

— Нервы, — сказал он вслух. — Просто нервы.

Собственный голос прозвучал неубедительно. Добрыня встал с дивана. Пришлось придержать бок ладонью и немного постоять, дожидаясь, пока перестанет тянуть. Потом медленно дошел до кухни.

На столе оставались вчерашняя тарелка и стакан с водой. В раковине лежала сковородка, на которой он утром пытался пожарить яичницу. Обычно квартиру убирала женщина, приходившая два раза в неделю, но после больницы он отменил ее визиты. Не хотелось, чтобы кто-то видел его таким. Тем более жалел, вздыхал и предлагал помощь.

Он достал из шкафа чистую кружку, включил чайник и оперся ладонями о столешницу. Футболка сразу натянулась на боку. Шов под ней дернуло, словно напоминая, что даже за чаем лучше ходить осторожно.

На темном стекле духовки отражалась его фигура. Лицо почти не разглядеть, только светлое пятно и красная полоса, пересекающая его наискосок. Добрыня отвернулся.

В больнице он видел какого-то мужика со старым шрамом на том же месте. Тогда получилось убедить себя, что это последствия наркоза. Потом были обезболивающие, температура, бессонные ночи. Мозг мог показать что угодно. Но сон объяснить не получалось.

Почему он смотрел на того бугая с топором так, если тот прикажет умереть, то умрет с радостью? Не из страха и не потому, что обязан. Просто иначе невозможно.

Глупость. За всю жизнь Горский никому не подчинялся настолько безоговорочно. Даже Батькову. Хотя тот, конечно, очень хотел бы. Хмыкнул он про себя.

Чайник щелкнул. Он налил кипяток в кружку и полез в шкаф за сахаром. Пачка стояла на верхней полке, пришлось потянуться. В боку прострелило, пальцы разжались, и сахарница выскользнула из рук. Он поймал ее возле самого пола и несколько секунд стоял согнувшись, сжимая обеими руками. В животе пульсировала боль. Он медленно выпрямился и поставил ее на стол. Ничего особенного. Уронил и поймал. Рефлекс.

Только вот он протянул руки раньше, чем сахарница начала падать.

Добрыня потер лицо и сразу наткнулся пальцами на шрам. Кожа под ними была гладкой, стянутой и еще слишком чувствительной. Он провел по красной полосе от подбородка до брови. В памяти всплыл отец, сидящий перед ним на корточках возле дачного крыльца.

«Шрамы — это карта. По ней узнают своих».

У Никиты Алексеевича все было не как у нормальных людей. Даже восьмилетнему сыну нельзя было просто сказать, что рана заживет.

Горский с раздражением поставил кружку на стол и вышел в коридор. Возле входной двери висело большое зеркало. Раньше он всегда задерживался перед ним, проверял воротник, волосы, галстук. Теперь старался проходить мимо.

Отражение смотрело прямо на него. Бледное лицо, щетина, отросшие волосы. Шрам казался еще ярче при дневном свете. Добрыня приблизился и провел по нему пальцем.

— Ну и кто меня по ней должен узнать?

Зеркало, конечно, не ответило. Горский стоял в коридоре, сгорбившись сильнее обычного и придерживая ладонью бок. А потом отражение вдруг исчезло...

В лицо ударил горячий ветер. Пахло дымом, мокрой землей и кровью. Где-то рядом кричали люди. Добрыня попытался отступить, но ноги двинулись вперед.

На нем была тяжелая кожаная одежда с металлическими пластинами. Левую руку оттягивал круглый щит, в правой находился короткий широкий меч. К пальцам прилипла кровь. Не его.

Он видел все это чужими глазами. Смотрел на свои руки, которые были крупнее, темнее и покрыты старыми шрамами. Чувствовал сильное тело, каждую мышцу, дыхание и сердце, бьющееся ровно, без страха.

Вокруг горело поселение. Огонь полз по деревянным крышам, пожирал сухую солому и перебрасывался на соседние дома. Между ними двигались люди и твари. Последние казались тонкими, почти плоскими, словно их вырезали из ночи и поставили на ребро. Они возникали возле стен, исчезали в дыму и появлялись в другом месте. Но скрыться от него не могли.

Он видел, где находится каждая, но не глазами. Черные следы оставались в воздухе, цеплялись за землю и тянулись за тварями, выдавая любое движение. Одна пыталась обойти справа. Он развернулся раньше, чем она вышла из дыма, и ударил мечом. Лезвие вошло во что-то твердое. Раздался пронзительный визг, черная фигура рухнула под ноги и рассыпалась.

Впереди сражался тот огромный мужик с топором, которого Добрыня видел во сне. Он двигался быстро для своего роста, одним ударом отбрасывая тварей в огонь. Добрыня не знал его имени, но чужое сердце внутри билось в одном ритме с его шагами. Не требовалось приказов. Он заранее понимал, куда двинется мужчина, и закрывал место, которое тот оставлял открытым. Между ними не было ни страха, ни сомнений. Только уверенность, выработанная сотнями боев.

Тварь появилась за спиной того мужика. Добрыня заметил ее раньше, чем она обрела форму. Черный след протянулся по земле, поднялся по стене и метнулся вперед. В длинной руке блеснуло узкое кривое лезвие. Он успевал крикнуть. Мог предупредить. Но тело уже сделало выбор.

Добрыня шагнул между ними и вскинул щит. Тварь ударила сверху. Лезвие скользнуло по металлическому краю, высекло искры и вошло в лицо возле подбородка.

Боль оказалась ослепляющей. Кожа разошлась до самой брови. Глаз залило горячей кровью, но он не отступил. Ударил мечом снизу и почувствовал, как лезвие проходит сквозь черную плоть.