Наследники. Эстимар

Глава 3

На третий день Стася перестала чувствовать холод. Наверное, это плохо, но думать об этом не получалось. Она сидела в дальнем углу железнодорожного вокзала, спрятав босые щиколотки под пластиковое сиденье, и смотрела, как люди торопятся к выходу. Одни тащили чемоданы, другие обнимали встречающих, кто-то ругался по телефону или пытался успокоить плачущего ребенка. Никто не обращал внимания на девушку в мятой футболке и мокрых кроссовках.

Она пришла сюда еще в ту ночь. Сначала долго бродила по незнакомым улицам, пока не увидела освещенные окна и большую вывеску над входом. Вокзал показался безопасным. Здесь всегда были люди, охрана и полицейские. Если с ней снова что-нибудь случится, ее остановят. Наверное.

Она выбрала место возле стены и просидела до утра, а потом еще целый день. Несколько раз проваливалась в сон, но тут же просыпалась от объявлений, шагов или собственного испуганного всхлипа. Мужчина в белой рубашке больше не снился. Руки оставались руками, отражение в темном окне не менялось.

Постепенно Стася почти убедила себя, что той ночью ничего не произошло. Она просто не спала больше двух суток. Увидела кошмар, испугалась и выбежала из дома. От усталости могло привидеться и лезвие вместо руки, и незнакомец в зеркале. Даже его имя мозг придумал сам. Сиверна. Странное, непонятное, совсем не похожее на настоящее. Наверное, поэтому и запомнилось.

Оставалось вернуться домой. Закрыть дверь, принять горячий душ и позвонить Вацлаву Лаврентьевичу. Он наверняка уже искал ее. Стася должна была посетить вчера вечернюю службу, но не пришла и даже не предупредила. От одной мысли о разговоре с ним внутри все сжималось. Он, конечно, не станет кричать, посмотрит внимательно и спросит, почему она снова ему не доверилась.

Вацлав Лаврентьевич всегда говорил, что страх делает человека одиноким. Нельзя прятать его внутри, иначе он станет только сильнее. Надо рассказать тому, кто способен понять. Стася раньше верила, что Вацлав Лаврентьевич способен. Наверное, верила и сейчас, только стоило подумать о возвращении, как перед глазами появлялось испуганное лицо мужчины в белой рубашке.

Она крепко сжала пальцы и спрятала руки между коленей. Мысли снова повели не туда. Никакого мужчины не существовало. Как и той комнаты, разбитой рамки и сердца, упавшего на пол. Если повторять это достаточно долго, рано или поздно получится поверить.

В голове закружилось. Стася закрыла глаза и прислонилась затылком к стене. Есть не хотелось совсем. В первый день женщина из кафе заметила, как она долго смотрит на булочки за стеклом, и вынесла ей чай с двумя пирожками. Стася съела один только потому, что та стояла рядом и ждала. Второй до сих пор лежал в бумажном пакете под сиденьем. Вчера она откусила пару раз и больше не смогла. Еда разбухала во рту, не лезла в горло и вызывала тошноту.

Воду она пила в туалете. Иногда заставляла себя сделать несколько глотков, когда начинало темнеть в глазах. Потом снова садилась в угол и смотрела на людей. Все вокруг продолжали жить, словно ничего не случилось. Поезда приходили и уходили. В зале сменялись пассажиры. Только Стася оставалась на месте.

Возле входа появился тот же охранник, который уже дважды проходил мимо и внимательно на нее смотрел. Она опустила голову. Если спросит билет, придется уйти. Денег не было, телефон остался дома вместе с сумкой и ключами. Можно попробовать попросить у кого-нибудь позвонить, но Стася не помнила ни одного номера. Раньше это казалось неважным. Все нужные люди находились в списке контактов.

Охранник остановился у кофейного автомата и заговорил со вторым мужчиной в такой же форме. Оба посмотрели в ее сторону. Стася поднялась и пошла к противоположному концу зала, стараясь не торопиться. Ноги затекли, пол слегка качнулся. Пришлось коснуться ладонью стены и немного постоять, пока темные пятна перед глазами не исчезли.

У закрытого газетного киоска висел телевизор. Обычно на нем без звука крутили рекламу, но сейчас шли городские новости. Под экраном тянулась бегущая строка, в углу горел логотип местного канала. Несколько пассажиров остановились рядом, ожидая объявления о задержанном поезде.

Стася тоже замедлила шаг. На экране показали мокрый проспект, серую панельную девятиэтажку и полицейскую машину возле подъезда. Дом был ей незнаком.

Кадр сменился. Появилась дверь квартиры с разбитым замком, потом короткий темный коридор. Камера задержалась на комнате, где у стены расползлось большое бурое пятно, часть обоев срезали, а на полу лежали пронумерованные таблички. В кадр попали высокое кресло возле окна, чашка на подоконнике и настольная лампа с желтым абажуром.

Стася остановилась. Вокзал исчез. Она снова стояла посреди той комнаты и не могла пошевелиться. Мужчина вскакивал с кресла, ноутбук соскальзывал с колен и падал на пол. За окном шел дождь. На подоконнике стояла та самая чашка.

Нет. Похожие кресла продавались в любом мебельном магазине. Настольные лампы тоже. Она могла где-то видеть такую комнату и забыть, а мозг использовал ее во сне. Ничего это не доказывало.

На экране появилась фотография полноватого, улыбающегося и немного щурящегося от солнца мужчины. На нем была светлая рубашка, возле ворота виднелся край синего галстука. Под фотографией написали: «Сергей Лапин».

Стася перестала дышать. Лицо она узнала сразу. Те же полные щеки, редкие волосы и маленькие настороженные глаза. Только во сне они были расширены от ужаса, а губы дрожали, когда он предлагал ей деньги.

Его голос прозвучал так отчетливо, что Стася резко обернулась. Позади разговаривали две женщины, мужчина в серой куртке читал расписание. Никто не смотрел на нее.

Она снова повернулась к телевизору. Репортер стоял возле подъезда под зонтом и говорил что-то о жестоком убийстве сотрудника городского управления архитектуры. Звук был слишком тихим, отдельные слова тонули в вокзальном гуле. Стася различила только, что тело обнаружили рано утром, дверь была заперта изнутри, а следствие рассматривает несколько версий.

По экрану снова прошли кадры квартиры. Стол с разбросанными документами. Ноутбук на полу. Осколки рамки сложены в прозрачный пакет. Самой фотографии не показали, но Стася и без этого видела улыбающуюся девочку с двумя хвостиками и щербинкой между зубами. Кровь тогда медленно подбиралась к ее лицу, заполняя трещины в стекле.

В правом предплечье заныло. Стася прижала руку к животу и попятилась. Кто-то недовольно толкнул ее плечом, спеша к выходу, но она почти не почувствовала удара.

— Девушка, вам плохо? — спросила пожилая женщина возле киоска. — Вы вся белая.

Стася покачала головой и отступила еще на шаг. Женщина нахмурилась, собираясь подойти, но она развернулась и быстро пошла прочь. Пол снова качнулся. Правый кроссовок едва не слетел с ноги, пришлось остановиться возле колонны и сунуть пальцы под пятку.

Нормально дышать не получалось. Воздух застревал в горле и выходил короткими судорожными выдохами. Она посмотрела на правую ладонь. Обычная кожа, тонкие пальцы, обкусанные ногти, но внутри руки осталось другое ощущение. Тяжесть длинного лезвия. Теплая кровь, стекающая к плечу. Сопротивление кости перед тем, как та сломалась.

— Это не я, — прошептала Стася. — Меня там не было.

Люди обходили ее, кто-то раздраженно оглянулся. Она опустила руку и прижалась спиной к колонне. В памяти один за другим возникали удары. Первый — в правое плечо. Второй — снизу вверх через живот. Потом горло. Последним сердце, упавшее возле фотографии.

Ни в одном репортаже об этом не сказали. Она не могла услышать подробности по телевизору и придумать их потом. Знала раньше. Видела сама.

На экране еще оставалась фотография Сергея Лапина. Теперь рядом показали женщину и девочку чуть постарше. Наверное, жену и дочь. Лица закрыли размытыми пятнами, но девочка стояла, вцепившись в материнскую руку.

Стася отвернулась. Она видела, как убили ее отца. Слышала крик и чувствовала кровь на лезвиях. Но она находилась в это время дома! Спала на полу возле кровати и не могла оказаться в чужой квартире! Тогда что это было?

К горлу подступила тошнота. Стася зажала рот ладонью и бросилась в туалет. Толкнула первую дверь, влетела в кабинку и едва успела наклониться над унитазом. Желудок сводило, но внутри давно ничего не осталось. Несколько минут она стояла на коленях, пока спазмы не прекратились.

Потом она медленно поднялась и вышла к раковинам. Возле зеркала поправляла волосы молодая женщина. Она посмотрела на Стасю, брезгливо поджала губы и отошла в сторону. Стася открыла кран, сполоснула лицо и долго не решалась поднять голову.

В отражении была только она. Бледная, лохматая, с покрасневшими глазами. Никакого незнакомца за спиной. Никаких шрамов, оружия и кожаной одежды. Правая рука лежала на краю раковины и оставалась обычной.

Стася поднесла ее к лицу. От влажных пальцев пахло ржавыми трубами и дешевым мылом. Она втянула воздух еще раз, пытаясь уловить сладковатую горечь, и ничего не почувствовала. Только на языке снова появился металлический привкус.

Надо было пойти в полицию. Рассказать про сон, квартиру и Сергея Лапина. Пусть решают, что она сумасшедшая. Зато ее запрут и не позволят больше никому навредить.

Она закрыла воду и вышла в зал. Возле центрального входа стояли двое полицейских. Один разговаривал с охранником, второй лениво оглядывал пассажиров. До них оставалось метров двадцать. Можно подойти и сказать всего несколько слов: «Я знаю, как убили Лапина».

Полицейский повернул голову. Их взгляды встретились. Стася сделала шаг, но перед глазами вдруг возникло другое лицо. Суровое, усталое, с внимательными светлыми глазами. Майор Батьков. А если рассказать ему про Лапина? Тогда полиция придет домой, начнет спрашивать о прежних провалах в памяти и «Соборе». Он уже спрашивал. И они позовут Вацлава Лаврентьевича. Он посмотрит на нее своим спокойным, понимающим взглядом и снова скажет, что бояться нечего. Что Цальдо дает ей силу, а все происходящее имеет смысл. Раньше его слова помогали. Сейчас от одной мысли о них становилось только страшнее.

Полицейский направился к ней. Может быть, просто хотел пройти мимо, но Стася отступила назад. Он нахмурился и ускорил шаг. Она развернулась и почти побежала к боковому выходу. Двери разъехались, в лицо ударил холодный ветер. На площади снова моросил дождь. Она спустилась по мокрым ступеням, едва не подвернув ногу, и затерялась среди людей.

Теперь она знала точно. Сергей Лапин существовал. Его квартира существовала. И той ночью ей ничего не приснилось.

***

Рамон сидел на подоконнике и читал книгу, которую принес тот молодой веселый полицейский. За месяц он добрался только до середины. Детектив оказался скучным: убийцу мальчик угадал еще в третьей главе, а следователь продолжал опрашивать соседей и почему-то не замечал очевидного.

За окном моросил дождь. Во дворе санитар сгребал мокрые листья в кучу, ветер тут же растаскивал их обратно. Рамон наблюдал за ним несколько минут, потом перевернул страницу и снова забыл, о чем только что прочитал.

На кровати лежала раскрытая дорожная сумка. Оксана Петровна принесла ее утром и велела складывать вещи, но собирать было почти нечего. Две футболки, спортивные штаны, белье и зубная щетка. Остальное осталось у Холодовых. Куда его собирались увезти, она не сказала.

Из коридора донесся голос Волковой. Рамон не разобрал слов, но узнал ее сразу. Второй голос принадлежал Оксане Петровне. Они остановились возле двери и почему-то не входили.

— При нем поговорим, — сказала Волкова. — Хватит решать за его спиной.

Дверь открылась. Полковник вошла первой, стряхнула с плеча капли и посмотрела на сумку.

— Собрался?

— Не знаю.

— Очень содержательный ответ.

— А куда?

Оксана Петровна закрыла дверь и подошла к кровати. Сегодня она была не в халате, а в темном шерстяном платье и старой кофте с растянутыми рукавами. Без белой формы она выглядела непривычно маленькой.

— Вот сейчас и решим, — ответила она.

Рамон спустил ноги на пол. Книгу оставил на подоконнике, заложив пальцем нужную страницу. Волкова сняла пальто, повесила на спинку стула и достала из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист.

— Борис Маркович подписал заключение. Держать тебя здесь больше не будут. Завтра выписывают.

Рамон посмотрел на сумку с сожалением.

— Домой?

— К Холодовым ты не вернешься.

Он ничего не ответил. Только палец, зажатый между страницами, перестал держать книгу, и та захлопнулась.

— Игорь Павлович уже написал жалобу начальнику управления, в прокуратуру и уполномоченному по правам ребенка, — продолжила Волкова. — Утверждает, что полиция незаконно скрывает несовершеннолетнего от семьи. У него хорошие документы и очень правильные слова. Ни одного лишнего.

— Он всегда так умеет.

— Знаю.

Варвара Николаевна положила лист на тумбочку. Рамон не стал читать. С расстояния видел только печать внизу и подпись, похожую на длинную царапину.

— Пока идет проверка, тебя могут временно поместить в социальный центр. Там обычные воспитатели, комнаты на несколько человек и охрана.

— Нет, — сразу произнесла Оксана Петровна.

Полковник повернулась к ней.

— Я еще не закончила.

— А мне хватило. В другой казенный дом он не поедет.

— Оксана...

— Нет, Варя. Он достаточно по ним пожил.

Рамон перевел взгляд с одной на другую. Оксана Петровна редко повышала голос. Сейчас тоже говорила тихо, но каждое слово звучало так, что спорить с ней не хотелось. Волкова достала пачку сигарет, покрутила в пальцах и раздраженно бросила на тумбочку.

— Хорошо. Куда ты предлагаешь его везти?

— Ко мне.

— На каком основании?

— Оформлю временную опеку.

— За один день? У Холодовых отличная репутация, не сразу получится доказать жестокое обращение.

— Значит, сделаем так, чтобы получилось.

Варвара Николаевна усмехнулась.

— Прекрасный план. Особенно подробности.

— За подробностями я к тебе и обратилась. Мне нужна именно твоя помощь.

Рамон снова посмотрел на сумку. Получалось, Оксана Петровна принесла ее раньше, чем договорилась с Волковой. Просто решила, что он уедет вместе с ней, и теперь подгоняла под это решение бумаги.

— И давно вы собрались меня забрать?

Она повернулась.

— Давно.

— Насколько?

Оксана Петровна на секунду отвела глаза.

— Какая теперь разница?

— Просто спросил.

— Тогда отвечу: с того дня, когда увидела тебя здесь в первый раз.

Рамон нахмурился.

— Но ничего не сделали.

— Сделала. Узнавала, советовалась, собирала справки. Потом поняла, что Холодовы меня к тебе даже близко не подпустят, если узнают. Пришлось ждать.

— Чего?

— Возможности. И... чтобы ты проснулся.

Раньше тетя Оксана была одна. Теперь рядом стояла полковник полиции, которая умела добиваться своего не хуже Игоря Павловича.

Волкова подошла к окну. Санитар внизу бросил грабли, собрал листья руками и наконец затолкал их в черный мешок.

— Временную передачу еще можно протолкнуть. Есть заключение врача, показания Рамона и материалы проверки. Но Холодовы оспорят решение. И быстро.

— Пусть.

— Не перебивай. Они его усыновили. Пока суд не отменит усыновление или не лишит их родительских прав, ты для закона посторонний человек.

Оксана Петровна побледнела.

— Я ему не посторонняя.

— Мне можешь не объяснять.

— Тогда помоги это доказать.

Волкова повернулась. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Рамон сидел между ними и чувствовал себя папкой, которую забыли убрать со стола перед важным разговором.

— Я подниму все документы, — наконец сказала полковник. — От детского дома до последней госпитализации. Проверим, как Холодовы вышли именно на него, кто помог с усыновлением и почему никто не замечал, сколько раз мальчик попадал сюда. Если там есть за что зацепиться, зацепимся.

— Есть.

— Надеюсь. Потому что одних наших подозрений суду будет мало.

— А моих слов? — спросил Рамон.

Обе женщины посмотрели на него.

— Твои слова будут главными, — ответила Волкова. — Но тебя начнут спрашивать о таком, что вспоминать не захочется. Несколько раз. Разные люди. Психолог, опека, следователь, потом суд. Холодовы станут отрицать почти все. Возможно, скажут, что ты болен и неправильно понимаешь происходящее.

— Они так и скажут.

— Поэтому я предупреждаю заранее.

Рамон встал и подошел к сумке. Снял с подоконника книгу, положил поверх вещей и застегнул молнию. Та заела на середине. Он дернул сильнее, но бегунок не сдвинулся. Оксана Петровна хотела помочь, однако он отстранил ее руку и попробовал еще. На этот раз получилось.

— Я расскажу, — сказал он.

— Все? — спросила Волкова.

— Что вспомню.

— Этого хватит.

Оксана Петровна села на край кровати. Руки лежали на коленях, пальцы крепко сцеплены.

— Есть еще одно. Временной опекой я ограничиваться не собираюсь.

Волкова устало потерла лоб.

— Я догадывалась.

— Когда Холодовых лишат прав, я подам на усыновление.

Рамон замер возле сумки. Оксана Петровна сказала это просто, как будто речь шла о новой кровати или школьных тетрадях. Не посмотрела на него и не попыталась улыбнуться.

— А если не лишат? — спросил он.

— Лишат, — отрезала Волкова.

— Вы не можете знать.

— Не могу. Но сделаю все, чтобы лишили.

Рамон отошел к окну. На стекле осталось слабое пятно от его ладони. Он вытер его рукавом и спросил:

— А меня кто-нибудь спросит?

Оксана Петровна подняла голову.

— Я собиралась...

— Когда?

— Сейчас.

— Уже после того, как сумку принесли?

Она виновато посмотрела на кровать.

— Поторопилась.

— Немного.

Волкова хмыкнула, но тут же сделала вид, что закашлялась. Оксана Петровна бросила на нее сердитый взгляд, потом снова повернулась к Рамону.

— Если ты не хочешь жить со мной, так и скажи. Я все равно помогу и не позволю вернуть тебя Холодовым. Найдем другое место, других людей. Только теперь решать будешь ты.

Рамон молчал. Оксана Петровна не торопила и не пыталась его уговорить. Внутри вдруг шевельнулся старый голос, который почти не говорил с ним после штольни. Обычно Рамон слышал только его тяжелое дыхание, а сейчас различил: «К своим».

И снова стало тихо. Он посмотрел на Оксану Петровну. Та заметно нервничала, но старалась этого не показывать. Большие пальцы терлись друг о друга, а взгляд то и дело соскальзывал на собранную сумку.

Рамон долго молчал. Он представлял ее квартиру. Никогда там не был и не знал, какая она. Наверное, всюду книги, старые чашки и запах лекарств. Возможно, рядом кладбище или морг. Тетя Оксана могла вставать среди ночи, если ее вызывали на работу, и забывать купить хлеб. Но она не станет просить его замолчать, когда вернутся голоса. Не вызовет врачей из-за инея на окне и не посмотрит так, будто пожалела, что впустила в дом. Она почти такая же... своя.

— У меня отдельная комната будет? — спросил он.

Оксана Петровна моргнула.

— Будет. Маленькая, правда. Там сейчас шкаф и старый диван. Шкаф уберем, диван тоже. Купим кровать.

— Стол нужен.

— Купим и стол.

— Я сам выберу?

— Что захочешь.

Рамон немного подумал.

— Тогда хочу.

Она шумно выдохнула и закрыла глаза. Руки все еще лежали на коленях, только теперь дрожали. Рамон подошел ближе и сам взял ее за пальцы. Волкова забрала с тумбочки сигареты и надела пальто.

— Завтра в десять заеду за вами. Сначала в опеку. До вечера оформим хотя бы временные бумаги.

— А если не успеем оформить? — спросила Оксана Петровна.

Варвара Николаевна застегнула пальто и посмотрела на собранную сумку.

— Все равно поедет к тебе. Бумаги догоним потом.

***

Телефон Ковалева Добрыня нашел не сразу. Сначала полез в рабочие контакты, потом вспомнил, что номер сохранил еще год назад после какого-то общего совещания. Тогда они обменялись парой сообщений и больше не созванивались. Несколько секунд он смотрел на зеленую кнопку. Звонить человеку, который занял его место в следственной группе, не хотелось. Еще меньше хотелось провести остаток дня дома, разглядывая потолок и прислушиваясь к соседям.