Кентервильское привидение 2.0. Дом, который помнит

Часть III. То, что мы называем любовью

Глава 24. Добрый вечер, сударыня

На следующий день Вика пришла в зал без телефона. Эдвард заметил это сразу. Алиса тоже. Олег заметил через семь минут и спросил, не потеряла ли она его.

— Нет, — сказала Вика.

— Зарядка?

— Девяносто два процента.

— Ты больна?

— Олег.

Он поднял руки.

— Просто проверяю гипотезы.

Вика подошла к Эдварду. Тот стоял возле камина и явно предпочёл бы снова удерживать падающую люстру, чем участвовать в разговоре благодарной матери.

— Я хотела сказать ещё раз спасибо.

— Не стоит.

— Стоит.

— Любой человек поступил бы так же.

— Большинство людей не умеют останавливать люстры.

— Это техническая подробность.

Вика улыбнулась.

— Я ещё хотела извиниться. За стрим.

Эдвард отвёл взгляд.

— Я не понимала, что тебе больно.

— Я знаю.

— Это не оправдание.

Алиса едва заметно подняла бровь. За неделю в замке фраза «это не оправдание» стала почти семейным гимном. Эдвард посмотрел на Вику внимательнее.

— Вы действительно пришли без этой штуки.

— Телефона.

— Да.

— Решила один разговор оставить себе.

Это, кажется, впечатлило его больше самого извинения. Он выпрямился, положил руку на грудь и поклонился так старомодно и красиво, что Вика растерялась.

— Добрый вечер, сударыня.

Она рассмеялась. Потом неожиданно вытерла уголок глаза.

— Вот сейчас я жалею, что не снимаю.

— Мам.

— Шучу.

— Нет.

— Не совсем.

Эдвард почти улыбнулся. Вечером родители заставили близнецов убрать все ловушки. Тёма снял сеть. Гоша убрал датчики. Алиса вернула Эдварду дневник вечером. Он не взял.

— Оставь пока.

— Почему?

— Хочу проверить одну вещь.

— Какую?

— Могу ли я не контролировать, что ты узнаешь обо мне.

Алиса посмотрела на него удивлённо.

— И как ощущения?

— Отвратительно.

— Значит, работает.

Он сел возле окна.

— В моё время мужчине моего положения не полагалось писать половину того, что там есть.

— Например?

— Страх.

— Мужчины не боялись?

— Разумеется, боялись. Просто называли это осторожностью, честью, дурным предчувствием, болезнью печени. Чем угодно, кроме страха.

— А плакать?

— В определённых обстоятельствах допустимо.

— Как удобно.

— Не особенно.

Алиса закрыла дневник.

— Мне кажется, ты всю жизнь пытался выглядеть человеком, которым быть не хотел.

— Я хотел быть достойным.

— Это не одно и то же.

Он посмотрел на неё.

— Ты всегда так разговариваешь с людьми старше себя?

— Только с теми, кто младше меня внешне.

Эдвард фыркнул. И оставил дневник у неё ещё на ночь. После разговора с Викой Эдвард нашёл Алису в оранжерее.

— Твоя мать сегодня удивила меня.

— Не привыкай.

— Я и не собирался.

Алиса улыбнулась и продолжила рисовать голые ветви миндаля. Эдвард встал рядом. Так близко, что холод от него лёг на её плечо.

— В дневнике ты писал, что хотел увидеть Италию, — сказала она.

— Хотел.

— Если бы мог выйти, куда бы поехал первым?

Он посмотрел на дерево, потом на неё.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Туда, куда поехала бы ты.

Карандаш остановился.

— Это ужасно нечестный ответ.

— Почему?

— Потому что звучит романтично.

— Я всего лишь экономлю на планировании маршрута.

Она рассмеялась. Эдвард тоже. А потом оба слишком быстро перестали, заметив, что уже несколько секунд смотрят друг на друга.

Глава 25. Не трогай мои вещи

— Ты читал мой дневник?

Вопрос был нелепым, потому что Эдвард стоял перед Алисой с собственным дневником в руке.

— Технически он мой.

— Я имею в виду после смерти.

— Нет.

— Почему?

— Я помню, что там написано.

— Не всё.

— Достаточно.

Алиса сидела в библиотеке, поджав ноги.

— Ты писал хорошие стихи.

Эдвард посмотрел на неё так, будто она ударила его книгой.

— Нет.

— Некоторые.

— Ни одного.

— Один про дождь хороший.

— Алиса.

— А про ласточку ужасный.

— Благодарю.

— Зато честно.

Он забрал дневник.

— Ты не должна была читать.

— Я не начинала. Близнецы.

— Разумеется.

— И что теперь? Ты обидишься на детей, которые нашли твой сундук почти через три века?

— На них нет. На тебя — возможно.

Это было почти приятно. Он наконец снова спорил с ней.

— Почему ты так стыдишься?

— Я не стыжусь.

— Тогда почему выглядишь так, будто я нашла твоё детское фото в ванне?

Эдвард нахмурился.

— Я не понимаю сравнения и рад этому.

Алиса улыбнулась.

— Там ты живой.

Он замолчал.

— В дневнике, — пояснила она. — Не такой, каким ты пытаешься быть сейчас. Там ты сомневаешься. Злишься. Боишься. Пишешь, что хочешь уехать. Что ненавидишь обязанности. Что иногда не можешь терпеть Элеонору, а через страницу пишешь, что любишь её.

— Именно поэтому люди не должны читать дневники.

— Потому что увидят, что человек противоречивый?

— Потому что увидят то, что он решил никому не показывать.

— Ты мёртв почти триста лет.

— Достоинство не имеет срока давности.

— А одиночество?

Он резко посмотрел на неё. Алиса пожалела, но снова не отступила.

— Ты спрятал дневник не только от Элеоноры.

— От кого ещё?

— От всех, кто мог решить, что ты слабый.

Лицо Эдварда стало холодным.

— И что ты решила?

Алиса выдержала взгляд.

— Что ты был человеком.

Он не ответил. Потом положил дневник на стол между ними. Он ни за что бы не признался, что хотел, чтобы именно Алиса прочла его дневник. Бумага оставалась одной из немногих форм близости, доступных им без риска: её пальцы могли касаться страниц, на которых он когда-то оставил то, чего не умел говорить вслух.

С вещами всё было проще. Эдвард мог сдвинуть подсвечник, открыть дверь или удержать предмет, если собирал достаточно сил, хотя за любое вмешательство приходилось платить усталостью. С живыми действовали другие правила. Прикосновение вытягивало силу из него самого, а человеку оставляло такой холод, будто жизнь на несколько мгновений отступала от кожи. Чем дольше длился контакт, тем опаснее становилось для обоих.

Поэтому он не мог дотронуться до Алисы. Не потому, что его рука неизбежно прошла бы сквозь неё, а потому, что Эдвард слишком хорошо знал цену настоящего прикосновения и не собирался позволять ей платить. Алисе он этого не объяснял. Для неё всё оставалось проще: призрак не может касаться живого. Пусть пока думает именно так. В комнате вещей Элеоноры Алиса нашла маленькую коробку с записками. Не письма. Кусочки жизни.

«Не забудь заказать ленты».

«Эдвард ненавидит корицу, хотя отрицает».

«Спросить садовника, почему миндаль у южной стены не цветёт».

Последняя заставила Алису остановиться.

— Она тоже следила за миндалём?

Эдвард посмотрел на записку.

— За некоторыми.

— Их было несколько?

— Да.

— Я думала, в оранжерее одно старое дерево.

— Оно было первым. Его посадила моя мать.

Алиса подняла глаза. Эдвард сказал это спокойно, но этого уже хватило, чтобы стало понятно: объяснение будет не про садоводство.

— А остальные?

— Я посадил позже.

— Зачем?

Он посмотрел на неё.

— Это длинная история.

— Конечно.

— Удивительно, как быстро ты привыкла к тому, что у меня на всё есть длинная история.

— Тебе почти триста лет. Было бы странно, если бы не было.

Уголок его губ дрогнул. Алиса снова посмотрела на записку.

— Так Элеонора следила за другими деревьями?

— Да. Особенно позже.

— Почему?

— В какой-то момент она решила, что их цветение что-то говорит о нашем браке.

— Например?

— Если весной они цвели хорошо, значит всё хорошо. Если один зацветал позже, она спрашивала почему. Если сохла ветка, искала причину уже не в дереве.

Алиса помолчала.

— А дерево твоей матери?

Эдвард отвёл взгляд.

— Оно к тому времени уже давно не цвело.

— Совсем?

— Совсем.

— И Элеонора не считала это знаком?

— Нет.

Он чуть помедлил.

— Она его не любила.

Алиса посмотрела внимательнее.

— Почему?

— Потому что я любил.

Ответ был настолько простой, что она не сразу поняла. Потом вспомнила серьги Аделаиды. Портрет. Медальон. Все те вещи, которые Элеонора воспринимала как присутствие женщины, умершей задолго до их знакомства.

— Она ревновала тебя к дереву?

— Не к дереву.

— К матери.

Эдвард ничего не сказал. Этого было достаточно.

— Ты не позволял его убрать?

— Разумеется.

— Даже когда оно перестало цвести?

— Особенно тогда.

Алиса снова посмотрела на записку. Другие миндали цвели. Именно за ними Элеонора следила, сравнивала весны, замечала опоздавшие цветы и высохшие ветви, превращая обычные перемены сада в ответы на вопросы, которые задавала совсем не деревьям.

— Она, наверное, видела знаки везде, — сказала Алиса.

— Мы все видим знаки там, где уже ждём ответа.

— Ты тоже.

— Конечно.

Эдвард посмотрел на платье.

— Я видел в каждом её хорошем дне доказательство, что всё исправилось.

Алиса подняла глаза.

— А плохие?

— Считал временными.

Эта фраза осталась с ней надолго.

Глава 26. Комната мёртвой женщины

— Есть ещё одна комната, — сказал Эдвард.

Это произошло через два дня после разговора о дневнике. Алиса не спросила зачем. В Кентервиле любая фраза «есть ещё одна комната» неизбежно означала проблемы.

Он провёл её через узкий проход за книжным шкафом, потом по лестнице между стенами и дальше вниз.

— Прадед?

— Прадед.

— Он правда думал, что все хотят его убить?

— В старости включал в список даже собственного врача.

— А врач?

— После четырнадцати лет лечения, думаю, имел основания.

Проход закончился дверью. За ней была маленькая комната, где время остановилось. Платья под чехлами. Коробки. Флаконы. Письма. Ноты. Перчатки. Туфли.

— Элеонора?

— Да.

Алиса медленно вошла. На столе лежала серебряная щётка для волос.

— Почему ты всё это хранил?

— Потому что никто другой не хранил.

— После её смерти?

Эдвард кивнул.

— Но ты умер почти сразу после неё. Судя по твоему виду.

Он посмотрел в сторону.

— Я успел принести сюда часть вещей раньше.

— Зачем?

— Она выбрасывала их. Потом искала. Потом обвиняла слуг. Здесь было безопаснее.

Алиса взяла платок с вышитыми буквами E.C.

— Даже после всего ты защищал её.

— Не её.

— А кого?

— Ту, которой она была раньше.

Эдвард подошёл к платью цвета старого золота. Его рука прошла сквозь ткань. Он смотрел на неё с таким выражением, что Алиса впервые поняла: вина умеет выглядеть как нежность.

— Ты всё ещё считаешь, что мог её спасти.

— Я должен был заметить раньше.

— Ты замечал.

— Значит, должен был сделать больше.

— Это бесконечная игра.

— Что?

— Если сделал мало — виноват. Если сделал много и не помогло — надо было больше. Если сделал всё — надо было раньше.

Эдвард усмехнулся без радости.

— Ты удивительно уверенно рассуждаешь о том, чего не видела.

— А ты удивительно уверенно судишь себя за то, что не мог контролировать.

Он отвернулся. На стене висело маленькое зеркало под тканью. Алиса шагнула к нему.

— Не надо.

Эдвард сказал это слишком резко. Она убрала руку.

— Это то зеркало?

— Нет.

— Тогда почему?

— Я просто не люблю зеркала.

— Ты даже не отражаешься.

— Я не вампир. Я не хочу. Некоторые плюсы быть призраком.

Глава 27. Прогулки в стенах

После комнаты Элеоноры Эдвард стал чаще показывать Алисе тайные проходы. Возможно, потому что один из главных секретов дома уже был обнаружен и охранять остальные с прежней серьёзностью казалось бессмысленно. Возможно, потому что ему нравилось её удивлять. Второе он отрицал.

— Здесь направо.

Алиса остановилась перед каменной стеной.

— Здесь нет направо.

— Именно поэтому проход сохранился.

Эдвард нажал на едва заметный выступ между двумя камнями. Где-то внутри щёлкнул старый механизм, и часть стены медленно отступила. Алиса посмотрела на него.

— Ненавижу этот дом.

— Ты говоришь это с восторгом.

— Это сложные отношения.

— Понимаю.

Он вошёл первым. На этот раз проход оказался шире прежних. Два человека могли идти рядом, если оба были достаточно худыми и один из них не занимал физического пространства. Алиса посветила телефоном на каменную кладку.

Здесь хорошо было видно, что стены строили не одновременно. Большие тёмные блоки внезапно сменялись кирпичом, потом снова камнем, потом в стене появлялась заложенная арка, которой явно было несколько сотен лет.

— Такое ощущение, что ваш замок строили люди, которые принципиально не разговаривали друг с другом.

— Иногда они жили с разницей в двести лет. Это затрудняло совещания.

— Но ведь его постоянно перестраивали?

— Постоянно.

Кентервиль существовал задолго до Кентервилей в том виде, в котором Алиса знала их историю. Самая старая часть дома когда-то была небольшой укреплённой усадьбой. Потом появилась башня. Потом ещё одна. После одной войны укрепили стены, после другой часть укреплений разобрали, потому что они мешали новым окнам. Один владелец хотел часовню. Следующий считал часовню слишком маленькой и пристроил другую. Третий решил, что северное крыло неудобно, и перенёс лестницу. Старую лестницу не разобрали. Просто закрыли стеной.

— Конечно, — сказала Алиса. — Нормальные люди именно так и делают.

— Разбирать дорого.

— Ты сейчас защищаешь человека, который замуровал лестницу внутри дома?

— Я всего лишь уважаю экономическое решение.

Она засмеялась. Эдвард тоже улыбнулся. У него было странное отношение к Кентервилю. Он мог часами жаловаться на холод, стены, сквозняки, родственников, перестройки и архитектурные решения людей, умерших за двести лет до его рождения.

Но стоило Алисе назвать дом безумным, как в его лице появлялось лёгкое оскорбление. Будто ругать Кентервиль имел право только Кентервиль.

— А прадед твой сколько здесь перестроил?

— Слишком много.

Про сэра Абрахама Алиса уже знала главное. Сэр Абрахам Кентервиль. 1630–1714. Человек, который прожил восемьдесят четыре года и большую их часть подозревал окружающих в намерении сократить этот срок.

Она уже читала историю про анонимное письмо 1712 года. Кузен решил пошутить и написал, что Абрахаму следует опасаться за свою жизнь. Через несколько дней признался. Абрахам не успокоился. Он решил, что признание кузена может быть частью более сложного плана.

— Очень здоровая реакция, — сказала Алиса.

— Семья поддержала его примерно теми же словами.

Но к 1712 году тайные коридоры существовали уже несколько десятилетий. Абрахам начал перестраивать внутреннюю часть замка ещё молодым. Сначала появился дополнительный выход из кабинета. Потом проход из спальни в библиотеку. Потом смотровое отверстие в стене столовой, потому что хозяину показалось подозрительным, что слуги прекращают разговор, когда он входит.

— Может, они просто обсуждали его?

— Именно этого он и боялся.

— И обсуждали?

— Разумеется.

Алиса рассмеялась. После этого Абрахам построил второй проход к столовой, чтобы слушать людей, которые уже знали о первом. Потом тайную лестницу из западной башни. Потом ложную лестницу, заканчивавшуюся дверью в стену. Потом помещение, в котором можно было спрятаться, если дом захватят.

— Кто должен был захватить дом?

— В разные годы список менялся. Французы. Католики. Протестанты. Парламент. Сосед.

— Один сосед?

— Он слишком часто охотился возле границы владений.

— Веская причина.

— Абрахам считал именно так.

Паранойя прадеда оказалась исключительно дорогой, зато пережила его на три столетия.

— В интернете про этот дом столько всего написано, — сказала Алиса. — Не только про тебя.

— Я знаю. Ваши маленькие светящиеся коробочки оказались весьма эффективны в распространении глупостей.

— Там пишут, что никто вообще не знает, сколько здесь призраков.

— Один.

— Это ты так думаешь.

Эдвард остановился и посмотрел на неё.

— Я живу здесь почти триста лет.

— Именно. Может, другие тебя избегают.

— Разумно с их стороны.

Алиса улыбнулась и продолжила:

— Ещё есть истории про женщину в северной башне. Про ребёнка, которого слышат ночью. Про слугу без лица. Про людей, которые приезжали сюда и сходили с ума. И про то, что сам дом проклят ещё до тебя.