Кентервильское привидение 2.0. Дом, который помнит
- -
- 100%
- +
Снег выпал ночью. Утром близнецы вытащили металлоискатель, который Олег когда-то купил для ролика «Ищем золото на пляже», хотя до пляжа они так и не доехали.
— Сегодня найдём клад, — сказал Тёма.
— В снегу?
— Земля под снегом не исчезла.
— К сожалению, логично.
Алиса наблюдала из окна. Она почти не спала. Комната Элеоноры давила сильнее, когда становилось тихо. Близнецы шли вдоль старого сада. Тёма медленно водил рамкой над землёй. Гоша нёс лопату и фонарь, хотя было девять утра. Прибор пискнул. Оба застыли. На втором этаже западной башни за стеклом стоял Эдвард. Алиса увидела его случайно. Он смотрел вниз. Не на неё. На мальчиков. Тёма снова провёл прибором. Писк стал громче. Эдвард шагнул к стене. Алиса подумала, что сейчас он выйдет и остановит их. Не вышел.
Он остался у окна. Близнецы начали копать.
— Нашли! — закричал Гоша.
Из земли показался металлический угол. Алиса надела ботинки и вышла. Снег хрустел так громко, будто дом слушал. Сундук оказался маленьким. Не пиратский клад. Тёмное дерево, железные углы, сломанный замок.
— Открывай.
— Я нашёл.
— Мы вместе.
— Я первый услышал.
— Прибор мой.
— Папин.
Алиса вздохнула.
— Открывайте одновременно, иначе вы умрёте до того, как узнаете, что внутри.
Они подняли крышку. На старом бархате лежали украшения. Серьги. Кольцо с гербом. Браслет. Овальный медальон. И тёмная кожаная книга. На ней были инициалы: E.C. Алиса подняла взгляд на башню. Эдвард всё ещё стоял в окне. На этот раз он смотрел прямо на неё. Он мог остановить их. Не остановил.
И почему-то это было первым поступком после ссоры, который Алиса поняла без объяснений. Когда близнецы начали копать, снег набился им в рукава и ботинки. Через десять минут Гоша заявил, что научное исследование можно продолжить весной.
— Пять минут назад ты говорил, что клад уже чувствует твоё присутствие, — напомнил Тёма.
— Он почувствовал. Теперь может ждать.
Алиса смеялась, пока не заметила Эдварда в окне. Он стоял неподвижно, но в его лице было столько напряжения, что смех исчез сам.
— Он знает, что там, — сказала она.
Тёма поднял голову.
— Тогда спросим.
— Нет.
— Почему?
Алиса снова посмотрела на окно.
— Потому что если он хотел остановить вас, уже остановил бы.
В этот момент Эдвард сделал едва заметный шаг назад от стекла. Как будто услышал.
Глава 17. Закопанная жизнь
Близнецы хотели открыть дневник немедленно. Алиса забрала его.
— Это личное.
— Автор мёртв.
— Отличная юридическая позиция.
— И мы нашли.
— Это не делает вас наследниками британской аристократии.
Гоша поднял медальон.
— Тут женщина.
Крышка открылась со щелчком. Внутри был миниатюрный портрет светловолосой женщины. На обороте — надпись: «Моему Эдварду. Всегда твоя».
— Жутковато, — сказал Тёма.
— Это моя мать.
Голос раздался за спиной. Оба близнеца подпрыгнули. Эдвард стоял возле стола. Он не смотрел на Алису. Только на медальон.
— Ты это закопал? — спросил Гоша.
— Да.
— Почему?
— Потому что не мог оставить в доме.
Алиса всё-таки вмешалась:
— Элеонора находила?
Эдвард поднял глаза. Молчание между ними было натянутым.
— Почти всё.
— Даже вещи твоей матери?
— Особенно их.
Он приблизился к медальону. Пальцы прошли сквозь металл, но крышка дрогнула.
— Мать умерла, когда я был юношей.
— И Элеонору это всё равно раздражало?
— Она не любила конкурировать с женщиной, которую невозможно разочаровать и которую я любил.
Фраза прозвучала горько. Алиса не знала, считать ли это признанием или очередной версией.
— А дневник?
Эдвард посмотрел на книгу. На его лице впервые появился настоящий страх. Не перед обвинением. Перед тем, что кто-то прочитает.
— Не надо.
Гоша уже открыл первую страницу.
— Тут стихи.
Эдвард исчез. Так быстро, что голубой след ещё секунду висел над столом. Тёма присвистнул.
— Убийства его не смущают. Стихи смущают.
Алиса закрыла книгу.
— Не читаем.
— Почему?
Она посмотрела на пустое место.
— Потому что он попросил.
Это было первое, что она сделала для Эдварда после того, как сказала ему не подходить. Он об этом не узнал. Пока.
Ночью сундук стоял на столе в библиотеке. Никто не трогал драгоценности. Даже близнецы, что само по себе доказывало серьёзность ситуации. Эдвард появился ближе к полуночи.
— Почему именно здесь? — спросила Алиса.
— Что?
— Почему ты закопал это в саду, а не спрятал в стене?
Он посмотрел на медальон матери.
— В стенах Элеонора искала. В саду зимой — нет.
Алиса почувствовала неприятный холод, не связанный с его присутствием.
— Ты боялся собственной жены.
Эдвард не ответил. Это молчание было первым свидетельством, которое не принадлежало ни одному дневнику.
Глава 18. Секретер
Дневник Элеоноры Алиса нашла сама. Именно поэтому нарушить чужую тайну оказалось легче. Секретер в её комнате был старше большей части мебели. Она сфотографировала резьбу, загрузила изображение в нейросеть и спросила, где в подобных предметах могли делать скрытые ящики. Первый совет привёл к пауку. Второй — к пустой нише. На третьем Алиса нажала на деревянный цветок под центральной полкой.
Секретер не хотел отдавать тайник. Алиса трижды нажала не туда, один раз защемила палец и в сердцах сказала мебели слово, которое Эдвард наверняка счёл бы окончательным доказательством падения нравов.
Когда ящик наконец открылся, она несколько секунд просто смотрела на свёрток. Внутри лежали женская перчатка, высохший цветок, маленький ключ и книга, завёрнутая в ткань. На первой странице было написано:
«Элеонора Кентервиль».
И комната мгновенно перестала принадлежать Алисе. Можно было закрыть. Можно было позвать родителей. Можно было дождаться утра. Вместо этого Алиса достала книгу.
Она знала, что нарушает чужую границу. Но Элеонора была ей неприятна просто потому, что когда-то существовала. И потому, что ей принадлежало то, чего она, по мнению Алисы, не заслуживала. Странно, но чужие границы всегда кажутся менее очевидными, когда человек умер несколько веков назад Алиса села на пол. Начало оказалось почти скучным. Погода. Платья. Визиты. Рояль. Сад. Эдвард.
«Сегодня Эдвард читал мне стихотворение и страшно обиделся, когда я сказала, что рифма ужасна».
Алиса невольно улыбнулась. Дальше имя встречалось чаще.
«Эдвард обещал, что в нашем доме мне никогда не будет одиноко».
Ещё через десятки страниц почерк изменился. Стал мельче. Темнее.
«Сегодня он снова говорил с новой служанкой».
Следующая запись:
«Она коснулась его руки».
Потом:
«Я видела их из окна».
А потом одна строка, продавленная так сильно, что перо порвало бумагу:
«Он поцеловал её».
Алиса перестала дышать. Она вспомнила Эдварда в библиотеке.
«Она была уверена, что я ей неверен».
Он сказал — нет. Элеонора написала — видела. У Алисы было два человека и ни одной причины заранее выбрать одного. Но дневник Элеоноры продолжался. И с каждой страницей выбирать становилось всё труднее.
Глава 19. Дневник Элеоноры
Сегодня он снова был с ней.
Я не искала их.
Почему все решили, будто я только и делаю, что ищу доказательства? Мне достаточно открыть окно собственного дома.
Он стоял во дворе с Мэри.
Держал её руку.
Она смотрела на него так, как женщина не должна смотреть на чужого мужа.
Он наклонился.
Я видела.
Я видела его губы у её лица.
Пусть после этого никто не говорит мне: «тебе показалось».
Иногда мне кажется, что самое удобное оружие мужчины — убедить женщину не доверять собственным глазам.
Эдвард сказал, что Мэри поскользнулась.
Конечно.
Он всегда умеет найти объяснение, в котором остаётся благородным.
Я спросила, любит ли он меня.
Он ответил «да».
Я спросила, почему тогда мне так больно.
Он сказал: «Я не причиняю тебе этой боли».
Как жестоко.
Если он не виноват, значит виновата я.
А я не виновата.
Я люблю его.
Разве любовь может быть виной?
* * *
Сегодня он снова схватил меня за руку.
Слишком сильно.
Утром на запястье остался синяк.
Он скажет, что я замахнулась на зеркало.
Он скажет, что боялся, что я порежусь.
Он всегда говорит очень спокойно после того, как мне больно.
Иногда от этого я ненавижу его спокойствие сильнее самого поступка.
Я спросила:
— Ты когда-нибудь ударишь меня?
Он посмотрел так, будто я ударила его первая.
— Никогда.
Все мужчины говорят «никогда» до первого раза.
Нет.
Я несправедлива.
Он не бил меня. Или бил? А я боюсь даже записать это?
Зачем я это написала?
Но иногда его руки становятся такими сильными, когда он пытается остановить меня. А у меня остаются синяки.
Почему он вообще должен меня останавливать?
Почему не может просто сделать так, чтобы мне не приходилось злиться?
* * *
Сегодня я надела серьги его матери.
Красивые. Тёмный камень. Они подходят мне больше, чем женщине на портрете.
Эдвард увидел и сказал снять.
Не попросил.
Сказал.
Я сняла.
Не потому что он приказал.
Потому что не хотела ссоры.
Но весь вечер думала: почему мёртвая женщина имеет в этом доме то, чего нет у меня? Он любит её больше, чем меня?
Её вещи нельзя трогать.
Её портрет нельзя убрать.
Её имя нельзя произносить не тем тоном.
Она умерла много лет назад.
И всё равно иногда мне кажется, что я живу втроём.
* * *
Я разбила зеркало.
Нет, это неправильно.
Оно разбилось.
Я только ударила.
На секунду там стояла женщина за моей спиной.
Я обернулась. Никого.
Эдвард прибежал на шум.
Он смотрел не на меня.
На стекло.
Я спросила:
— Ты её видишь?
Он сказал:
— Кого?
Лжец.
Потом я плакала.
Он сидел рядом до утра.
Лжец не сидел бы.
Или сидел бы, если чувствует вину?
Почему я не могу понять простую вещь?
* * *
Сегодня я была счастлива весь день.
Мы гуляли. Он смеялся. Я почти забыла всё плохое.
Потом он произнёс имя Мэри.
Один звук.
И весь день исчез.
Как можно потерять восемь счастливых часов из-за двух слогов?
Я устала от себя.
Нет.
От него.
Это он сделал меня такой.
Если бы он не давал причин, я была бы прежней.
* * *
Он запер кабинет.
Я попросила открыть.
Он отказал.
Я сказала, что жена не должна стоять перед закрытой дверью в собственном доме.
Он ответил:
— Иногда человеку нужно место, которое принадлежит только ему.
Какая отвратительная фраза.
У мужа не должно быть места, куда жена не может войти.
Что там?
Письма?
Другая женщина?
Его дневник?
Мать?
Я найду.
* * *
Сегодня он толкнул меня.
Я пишу это и сама не верю.
Он скажет: «ты бросилась к лестнице».
Он скажет: «ты хотела догнать служанку».
Он скажет, что всего лишь загородил дорогу.
Но я упала на кресло.
Мужчина, который любит, не должен делать так, чтобы жена падала.
Он потом плакал.
Эдвард плакал.
Я никогда не видела.
Сказал, что боится меня потерять.
Значит, любит.
Значит, я должна простить.
Значит, это не повторится.
* * *
Я должна его отпустить.
Я написала это и долго смотрела.
Он мучается.
Я вижу.
Иногда он сидит у окна и выглядит так, будто тело здесь, а всё остальное уже ушло.
Если люблю, должна отпустить.
Да.
Конечно.
Я отпущу его.
* * *
Нет.
Почему я должна отдавать своего мужа людям, которые хотят забрать его?
Почему свобода всегда означает, что он должен быть дальше от меня?
Почему никто не предлагает ему свободу от них?
От гостей.
От служанок.
От женщин, которые смотрят.
От чужих советов.
Если вокруг никого не останется, ему не придётся выбирать.
Тогда он поймёт, что я всё это время спасала нас.
* * *
Он мой муж.
Он выбрал меня.
Он обещал.
Только мой.
Я не держу его.
Я берегу то, что люблю.
Разве это одно и то же?
* * *
Сегодня зимой зацвёл миндаль.
На одной ветке.
Эдвард сказал, что этого не может быть.
Я рассмеялась.
Почему он всегда говорит, что чего-то не может быть, когда я вижу это собственными глазами?
Может быть, это знак.
Завтра всё изменится.
Я уже знаю, что нужно сделать.
Глава 20. Её версия
Вика нашла Алису утром на полу возле секретера. Дочь сидела в той же одежде, в которой была вечером. Волосы спутались. Босые ноги побелели от холодного пола. На коленях лежал закрытый дневник. Вика остановилась в дверях. Не спросила, сколько просмотров у вчерашнего ролика. Не подняла телефон. Сняла с кресла плед и набросила Алисе на плечи.
— Ты вообще ложилась?
Алиса покачала головой. Мать посмотрела на книгу.
— Это её?
Алиса кивнула. Несколько секунд молчала. Потом сказала:
— Мам...
Голос сорвался так по-детски, что Вика сразу села рядом.
— Что там?
Алиса открыла дневник, быстро перелистнула, не нашла нужную страницу и разозлилась ещё сильнее.
— Он целовал другую. Она видела. Потом он хватал её. Здесь был синяк. А потом... — пальцы дрожали. — Она пишет, что он её толкнул. Что закрывался. Что всегда всё объяснял так спокойно, будто проблема в ней.
Вика не забрала книгу. Не сказала «успокойся».
— Я поверила ему, — выдохнула Алиса.
Вот теперь стало понятно, почему дочь просидела на полу всю ночь.
— Ты хотела поверить, — тихо сказала Вика.
— Какая разница?
— Большая.
Алиса резко вытерла лицо.
— Я читала и всё время искала места, где она сама себе противоречит. Представляешь? Женщина пишет, что муж оставил ей синяк, а я думаю: «Ну, может, там было иначе». Это отвратительно.
— Это не отвратительно. Это страшно.
— Чем лучше?
Вика помолчала.
— У меня был парень до твоего отца. Он мог объяснить всё. Любую переписку. Любую пропажу на сутки. Через полчаса разговора извинялась уже я.
Алиса подняла голову.
— Папа?
— Господи, нет. Твой отец врёт так плохо, что я однажды узнала про подарок на день рождения за три недели.
Алиса неожиданно фыркнула.
— Я говорю не о том, что Эдвард виноват, — продолжила Вика. — Я говорю, что красивое объяснение ничего не доказывает.
— Вот именно.
— И отсутствие красивого объяснения тоже.
Алиса нахмурилась.
— Ненавижу, когда ты усложняешь.
— Я родила троих детей. Имею право.
Снизу донёсся голос Олега:
— НЕТ, ЭКЗОРЦИСТА МЫ НЕ РЕКЛАМИРУЕМ! ЭТО УЖЕ СЛИШКОМ!
Пауза.
— СКОЛЬКО?
Вика закрыла глаза. Алиса засмеялась сквозь слёзы. Смех быстро закончился. Она посмотрела на дневник. Последняя строка не уходила из головы:
«Завтра всё изменится. Я уже знаю, что нужно сделать».
На другом конце комнаты лежал дневник Эдварда. Алиса не хотела его открывать. Не потому, что боялась новой лжи. Хуже. Она боялась, что он даст ей именно ту правду, которую она слишком сильно хочет услышать.
Глава 21. Дневник Эдварда
В девять вечера за дверью Алисы начался шёпот.
— Ты стучи, — сказал Гоша.
— Идея была твоя, — ответил Тёма.
— Читать была твоя.
Алиса закрыла глаза.
— Я вас слышу.
За дверью стало тихо.
— Насколько? — осторожно спросил Гоша.
— Достаточно, чтобы знать, что вы что-то натворили.
Дверь приоткрылась. Сначала появилась голова Гоши, потом Тёмы. Между ними, как улика, которую никто не хотел держать в одиночку, был зажат дневник Эдварда. Алиса сразу села.
— Нет.
— Мы ничего не сделали, — быстро сказал Тёма.
Гоша кашлянул.
— Почти.
Тёма медленно повернул к нему голову.
— Ты обещал молчать.
— Я молчу. Это было одно слово.
— Вы читали, — сказала Алиса.
Оба одновременно посмотрели в потолок.
— Немного, — признался Тёма.
— Только стихи, — добавил Гоша. — Там в начале вообще ничего полезного. Дождь, птицы, какая-то женщина...
— Его мать, идиот.
— Я понял потом.
Алиса смотрела на кожаную обложку.
— Унесите.
Тёма перестал улыбаться.
— Ты боишься читать?
— Нет.
— Тогда почему?
Потому что Элеонора уже дала ей одну историю. И Алиса слишком хорошо знала, чего хочет от второй. Чтобы Эдвард оказался невиновен. Именно поэтому открывать его дневник было опасно. Она протянула руку.
— Давайте.
Первая запись была сделана ещё совсем молодым почерком:
«Если кто-нибудь когда-нибудь прочтёт это, надеюсь, к тому времени я буду достаточно мёртв, чтобы не испытывать стыда».
Алиса невольно улыбнулась.
— По крайней мере, желание исполнилось.
— Дальше стихи, — сообщил Гоша.
— Тихо.
Стихи были о дожде, море, птицах и матери. Некоторые хорошие. Некоторые настолько плохие, что Эдвард сам позже написал на полях: «Уничтожить немедленно». Ещё через несколько лет рядом появилось: «Почему я этого не уничтожил?» Потом возникло имя Элеоноры.
«Элеонора снова смеялась над моими стихами. Женюсь».
Алиса задержала дыхание и перелистнула.
«Сегодня Э. просила не ехать в Лондон. Я обещал Хью, но она почти не спала. Останусь. Несколько дней ничего не изменят».
Через несколько страниц:
«Снова не поехал. Она плакала. Через час улыбалась и сказала, что я хороший муж. Вероятно, поступил правильно».
Алиса листала медленнее.
«Отпустил Мэри. Э. впервые за неделю спокойно спала. Надеюсь, теперь всё станет как раньше».
Ещё позже:
«Дом становится тихим. Раньше я любил тишину. Теперь она похожа на отсутствие воздуха».
Алиса нашла имя Мэри снова. Пальцы остановились на странице.
«Сегодня Элеонора сказала, что видела, как я целовал Мэри во дворе. Я не целовал её. Девушка поскользнулась на мокром камне. Я поймал её. Из корзины выпал цветок; я поднял. Объяснял это двадцать минут. Чем дольше говорил, тем виновнее звучал».
Алиса закрыла книгу.
— Всё? — спросил Тёма.
— Нет.
— Тогда почему закрыла?
— Потому что именно так написал бы человек, если бы хотел оправдаться.
Близнецы замолчали. Через минуту Алиса снова открыла дневник. Стала читать не вперёд, а назад. За несколько недель до происшествия Эдвард упоминал, что Мэри помолвлена с сыном садовника. Ещё раньше — что Элеонора уверена: девушка влюблена в него. После увольнения Мэри появилась запись:
«Сэм пришёл просить расчёт. Они уедут вместе. Рад за них. Элеонора считает это доказательством, что Мэри испугалась разоблачения. Не знаю, какое событие могло бы доказать обратное. Но дому требуется прислуга. ».
Это всё ещё ничего не доказывало. Но уже мешало удобно выбрать одну сторону. Дальше был синяк.
«Сегодня удерживал Элеонору за запястья. Она ударила зеркало подсвечником и замахнулась снова. Боялся, что стекло попадёт ей в лицо. Утром увидел след от своих пальцев. Мне стало дурно. Она смотрела на него как на доказательство. Я тоже».
Алиса провела большим пальцем по краю страницы. Ещё одна запись:
«Вчера загородил ей лестницу. Она хотела догнать служанку. Рванулась вперёд и упала в кресло. Сегодня сказала, что я её толкнул. Я уверен, что не толкал. Почти уверен. Страшно, как быстро повторённое обвинение начинает жить в собственной памяти».
Гоша перестал ёрзать. Тёма сидел с коленями у подбородка. Потом пошли старые записи о матери.
«Мне семь. Хотел идти к реке. Матушка заплакала. Остался. Она обняла меня и сказала, что я хороший мальчик. Я был счастлив».
Год спустя:
«Дядя предложил поехать с ним. Матушка сказала, что ей страшно одной. Остался».
Через много лет:
«Сегодня Элеонора плакала из-за Лондона. Отменил поездку. Странное чувство. Как будто мне снова семь».
Алиса перестала читать. Она вспомнила Эдварда в библиотеке. Его привычку сразу отступать, если кто-то расстроен. Его невозможность сказать «нет» там, где он уже сказал «нет» десять раз. То, как легко он согласился показывать ей проходы после собственного запрета. Но это всё ещё был его дневник. Его память. Его версия.
— Ну? — спросил Гоша.
— Что «ну»?
— Он хороший?
Алиса закрыла книгу.
— Дневник не справка о хорошем человеке.
— А Элеоноры? — спросил Тёма.
— Тоже.
Тёма нахмурился.
— Тогда зачем они вообще нужны?
Алиса посмотрела на две книги, лежащие рядом.
— Наверное, чтобы понять, насколько всё сложнее, чем хочется.
За стеной кто-то стоял. Алиса не знала. Эдвард слышал каждое слово. Когда она позже вышла в коридор, там уже никого не было. Возле двери лежала красная грелка близнецов. На записке появилась новая строка его почерком:
«Всё-таки оставьте. Здесь холодно».
Алиса провела пальцем по буквам. И впервые за несколько дней позволила себе улыбнуться. Совсем чуть-чуть.
Глава 22. Люстра
После двух дневников стало не легче. Стало хуже. Теперь Алиса могла представить обе версии настолько ясно, что иногда одна вытесняла другую в течение нескольких минут. В дневнике Элеоноры она видела мужчину, который хватал, запирался, скрывал, объяснял.
В дневнике Эдварда — человека, который уступал до тех пор, пока собственная жизнь не стала слишком маленькой. Оба писали искренне. Искренность ничего не гарантировала. Эдвард по-прежнему не подходил. Алиса по-прежнему не звала. Люстра упала в пятницу. Сначала сверху посыпалась пыль.
Тёма и Гоша спорили в большом зале о том, чей металлоискатель «реально нашёл клад». Олег настраивал камеру для очередной интеграции. Вика выбирала между двумя обложками на телефоне. Алиса сидела на нижней ступени лестницы с закрытым дневником Эдварда на коленях. Металлический треск был коротким. Она подняла голову. Цепь лопнула.
— ТЁМА! ГОША!
Тяжёлая кованая люстра пошла вниз. Олег бросился к детям. Не успевал. Голубой свет вспыхнул раньше. Эдвард возник прямо под люстрой. Он поднял руки. Металл остановился в воздухе в нескольких сантиметрах над головами близнецов. Стеклянные подвески дрожали. Лицо Эдварда исказилось от напряжения.