Метафизика Аристотеля. Том 3. Грамматическая машина: алгоритмы, регистры и трансляции в западной метафизике.

Κεφάλαιον 12.

[1076a1] Ἔτι δὲ πότερον δεῖ τιθέναι τι παρὰ τὰ καθ᾽ ἕκαστα [2] ἢ οὔ, [3] ἀλλ᾽ ἡ ζητουμένη ἐπιστήμη περὶ ταῦτά ἐστιν. [4] ἀλλὰ ταῦτα ἄπειρα· [5] τά γε μὴν παρὰ τὰ καθ᾽ ἕκαστα [6] γένη ἢ εἴδη ἐστίν, [7] ἀλλὰ τούτων ἡ νῦν ζητουμένη ἐπιστήμη [8] οὐδετέρων. [9] διότι γὰρ ἀδύνατον τοῦτο, εἴρηται. [10] καὶ γὰρ ὅλως ἀπορίαν ἔχει [11] πότερον δεῖ τινὰ ὑπολαβεῖν [12] οὐσίαν εἶναι χωριστὴν [13] παρὰ τὰς αἰσθητὰς οὐσίας [14] καὶ τὰς δεῦρο, [15] ἢ οὔ, [16] ἀλλὰ ταῦτ᾽ εἶναι τὰ ὄντα [17] καὶ περὶ ταῦτα τὴν σοφίαν ὑπάρχειν. [18] ζητεῖν μὲν γὰρ ἐοίκαμεν ἄλλην τινά, [19] καὶ τὸ προκείμενον τοῦτ᾽ ἔστιν ἡμῖν, [20] λέγω δὲ τὸ ἰδεῖν [21] εἴ τι χωριστὸν καθ᾽ αὑτὸ [22] καὶ μηδενὶ τῶν αἰσθητῶν ὑπάρχον. [23] ἔτι δ᾽ εἰ παρὰ τὰς αἰσθητὰς οὐσίας [24] ἔστι τις ἑτέρα οὐσία, [25] παρὰ ποίας τῶν αἰσθητῶν [26] δεῖ τιθέναι ταύτην εἶναι; [27] τί γὰρ μᾶλλον παρὰ τοὺς ἀνθρώπους [28] ἢ τοὺς ἵππους [29] ἢ τῶν ἄλλων ζῴων θήσει τις [30] ἢ καὶ τῶν ἀψύχων ὅλως; [31] τό γε μὴν ἴσας ταῖς αἰσθηταῖς [32] καὶ φθαρταῖς οὐσίαις [33] ἀϊδίους ἑτέρας κατασκευάζειν [34] ἐκτὸς τῶν εὐλόγων [35] δόξειεν ἂν πίπτειν. [36] εἰ δὲ μὴ χωριστὸς τῶν σωμάτων [37] ὁ ζητούμενος νῦν ἀρχή, [38] τίνα ἄν τις ἄλλην θεῖη [39] μᾶλλον τῆς ὕλης; [40] αὕτη γε μὴν ἐνεργείᾳ μὲν οὐκ ἔστι, [1076b1] δυνάμει δ᾽ ἔστιν. [2] μᾶλλον δ᾽ ἂν ἀρχὴ κυριωτέρα ταύτης [3] δόξειεν εἶναι τὸ εἶδος καὶ ἡ μορφή· [4] τοῦτο δὲ φθαρτόν, [5] ὥσθ᾽ ὅλως οὐκ ἂν εἴη [6] ἀΐδιος οὐσία χωριστὴ καὶ καθ᾽ αὑτήν. [7] ἀλλ᾽ ἄτοπον· [8] ἔοικε γὰρ καὶ ζητεῖται [9] σχεδὸν ὑπὸ τῶν χαριεστάτων [10] ὡς οὖσά τις ἀρχὴ καὶ οὐσία τοιαύτη· [11] πῶς γὰρ ἔσται τάξις [12] μή τινος ὄντος ἀϊδίου [13] καὶ χωριστοῦ καὶ μένοντος; [14] ἔτι δ᾽ εἴπερ ἔστι τις οὐσία [15] καὶ ἀρχὴ τοιαύτη τὴν φύσιν [16] οἵαν νῦν ζητοῦμεν, [17] καὶ αὕτη μία πάντων [18] καὶ ταὐτὴ τῶν ἀϊδίων τε καὶ φθαρτῶν, [19] ἀπορίαν ἔχει [20] διὰ τί ποτε τῆς αὐτῆς ἀρχῆς οὔσης [21] τὰ μὲν ὑπὸ τὴν ἀρχήν ἐστιν ἀΐδια [22] τὰ δ᾽ οὐκ ἀΐδια· [23] τοῦτο γὰρ ἄτοπον. [24] εἰ δ᾽ ἄλλη μὲν ἀρχὴ τῶν φθαρτῶν [25] ἄλλη δὲ τῶν ἀϊδίων, [26] εἰ μὲν ἀΐδιος καὶ ἡ τῶν φθαρτῶν, [27] ὁμοίως ἀπορήσομεν· [28] διὰ τί γὰρ οὐκ ἀϊδίου οὔσης τῆς ἀρχῆς [29] καὶ τὰ ὑπὸ τὴν ἀρχὴν ἀΐδια; [30] φθαρτῆς δ᾽ οὔσης [31] ἄλλη τις ἀρχὴ γίγνεται ταύτης, [32] κἀκείνης ἑτέρα, [33] καὶ τοῦτ᾽ εἰς ἄπειρον πρόεισιν. [34] εἰ δ᾽ αὖ τις ἃς δοκοῦσιν [35] ἀρχαὶ μάλιστ᾽ ἀκίνητοι, [36] τό τε ὂν καὶ τὸ ἕν, [37] θήσει ἀρχάς, [38] πρῶτον μὲν εἰ μὴ τόδε τι [39] σημαίνει καὶ οὐσίαν ἑκάτερον αὐτῶν, [40] πῶς ἔσονται χωρισταὶ [1077a1] καὶ καθ᾽ αὑτάς; [2] τοιαύτας δὲ ζητοῦμεν [3] τὰς ἀϊδίους τε καὶ πρώτας ἀρχάς. [4] εἰ μὴν τόδε τι σημαίνει [5] καὶ οὐσίαν, [6] ἔστιν οὐσία πάντα τὰ ὄντα· [7] κατὰ πάντων γὰρ τὸ ὄν, [8] κατ᾽ ἐνίων δὲ καὶ τὸ ἕν. [9] ἀλλὰ μὴν ὅτι πάντα τὰ ὄντα οὐσία, [10] ψεῦδος. [11] ἔτι δὲ τοῖς τὴν πρώτην ἀρχὴν [12] τὸ ἓν λέγουσι [13] καὶ τοῦτ᾽ οὐσίαν, [14] ἐκ δὲ τοῦ ἑνὸς καὶ τῆς ὕλης [15] τὸν ἀριθμὸν γεννῶσι πρῶτον [16] καὶ τοῦτον οὐσίαν φάσκουσιν εἶναι, [17] πῶς ἐνδέχεται [18] τὸ λεγόμενον ἀληθὲς εἶναι; [19] δυάδα γὰρ [20] καὶ τῶν λοιπῶν ἀριθμῶν ἕκαστον [21] τὸν σύνθετον [22] πῶς ἓν δεῖ νοῆσαι; [23] περὶ τούτου γὰρ [24] οὔτε λέγουσιν οὐδὲν [25] οὔτε ῥᾴδιον εἰπεῖν. [26] εἰ μέντοι γραμμὰς [27] ἢ τὰ τούτων ἐχόμενα [28] (λέγω δὲ ἐπιφανείας τὰς πρώτας) [29] θήσει τις ἀρχάς, [30] ταῦτα οὐκ εἰσὶν οὐσίαι χωρισταί, [31] τομαὶ δὲ καὶ διαιρέσεις, [32] αἱ μὲν ἐπιφανείας [33] αἱ δὲ γραμμῆς [34] αἱ δὲ στιγμαί· [35] ἔτι δὲ τοῦ πεπερασμένου πέρατα. [36] πάντα δὲ ταῦτα [37] ἐν ἄλλοις ὑπάρχει [38] καὶ χωριστὸν οὐθέν ἐστιν. [39] ἔτι πῶς οἰηθῆναι δεῖ [40] ἑνὸς εἶναι οὐσίαν [1077b1] καὶ στιγμῆς; [2] οὐσίας μὲν γὰρ ἁπάσης [3] γένεσις ἔστι, [4] στιγμῆς δ᾽ οὐκ ἔστιν· [5] διαίρεσις γὰρ ἡ στιγμή. [6] παρέχει δ᾽ ἀπορίαν [7] καὶ τὸ πᾶσαν μὲν ἐπιστήμην [8] εἶναι τῶν καθόλου [9] καὶ τοῦ τοιοῦδε, [10] τὴν δ᾽ οὐσίαν [11] μὴ τῶν καθόλου εἶναι, [12] μᾶλλον δὲ τόδε τι [13] καὶ χωριστόν, [14] ὥστ᾽ εἰ ἔστιν ἐπιστήμη [15] περὶ τῶν ἀρχῶν, [16] πῶς δεῖ τὴν ἀρχὴν [17] οὐσίαν ὑπολαβεῖν; [18] ἔτι πότερον ἔστι τι [19] παρὰ τὸ σύνολον ἢ οὔ [20] (λέγω δὲ τὴν ὕλην [21] καὶ τὸ μετὰ ταύτης); [22] εἰ μὲν γὰρ μὴ ἔστι, [23] τά γε ἐν ὕλῃ [24] φθαρτὰ πάντα. [25] εἰ δ᾽ ἔστι τι, [26] τὸ εἶδος ἂν εἴη [27] καὶ ἡ μορφή. [28] τοῦτ᾽ οὖν ἐπὶ τίνων ἔστι [29] καὶ ἐπὶ τίνων οὔ, [30] χαλεπὸν διορίσαι· [31] ἐπ᾽ ἐνίων γὰρ δῆλον [32] ὅτι οὐ χωριστὸν τὸ εἶδος, [33] οἷον οἰκίας. [34] ἔτι πότερον αἱ ἀρχαὶ [35] εἴδει ἢ ἀριθμῷ αἱ αὐταί; [36] εἰ γὰρ ἀριθμῷ αἱ αὐταί, [37] πάντα ἔσται ταὐτά.

Глава 12

[1076a1] Далее, [остаётся вопрос:] следует ли полагать нечто помимо единичных [вещей] или нет, [или же] искомая наука занимается именно единичными [вещами]? [4] Однако единичные [вещи] бесконечны [по числу]; то же, что существует помимо единичного, — это роды или виды, но искомая нами наука не занимается ни теми, ни другими. А почему это невозможно — уже сказано.

[10] Ведь и вообще остаётся затруднение: следует ли признавать, что существует какая-либо отдельная сущность помимо чувственных сущностей и здешних [вещей], или же нет, но именно эти [вещи] суть сущие и мудрость имеет с ними дело? [18] Однако мы, по-видимому, ищем некую иную [сущность], и наша задача именно в этом — я имею в виду: усмотреть, существует ли нечто отдельное и само-по-себе, не присущее ничему чувственно воспринимаемому. [23] Кроме того, если наряду с чувственными сущностями существует некая иная сущность, то наряду с какими именно чувственными [вещами] следует её полагать? Почему скорее наряду с людьми или лошадьми, чем наряду с прочими живыми существами или даже с неодушевлёнными [вещами] вообще? [31] А полагать равночисленные чувственным и преходящим сущностям иные вечные сущности — это, пожалуй, выходило бы за пределы вероятного.

[36] Если же искомое нами начало не отделено от тел, то что же иное можно было бы принять за начало с большим основанием, чем материя? Правда, она существует не в действительности, [1076b1] а в возможности. [2] Более важным началом, чем материя, казались бы форма и очертание; но форма преходяща, так что вообще не существовало бы вечной, отдельной и самой-по-себе сущей субстанции. [7] Но это нелепо: ведь и по общему мнению, и по существу дела нечто подобное — такое начало и такая сущность — по-видимому, существует, и её ищут наиболее проницательные [мыслители]; в самом деле, какой может быть порядок, если нет ничего вечного, отдельного и постоянного?

[14] Далее, если существует сущность и начало такого рода, какое мы сейчас ищем, и это начало — одно для всего: и для вечного, и для преходящего, — то возникает трудный вопрос: почему при одном и том же начале одни вещи, подпадающие под это начало, вечны, а другие не вечны? Это ведь нелепо. [24] Если же одно начало у преходящего, а другое у вечного, то, если начало преходящего также вечно, мы окажемся в том же затруднении: в самом деле, почему, раз начало вечно, и то, что подпадает под это начало, не вечно? [30] Если же начало преходяще, то у него оказывается другое начало, а у того — ещё одно, и так до бесконечности.

[34] Если же, с другой стороны, в качестве начал полагать то, что считается наиболее неподвижными началами — сущее и единое, — то, во-первых, если каждое из них не обозначает определённого нечто и сущность, то как они могут быть отдельными и самими-по-себе? [1077a1] А мы ищем именно такие — вечные и первые — начала. [4] Если же каждое из них обозначает определённое нечто и сущность, то всё сущее [окажется] сущностью: ведь сущее сказывается обо всём, а единое — о некотором. Но что всё сущее есть сущность — ложно.

[11] Далее, как может быть истинным утверждение тех, кто первым началом полагает единое и [принимает его за] сущность, а из единого и материи впервые порождает число и объявляет его сущностью? [19] В самом деле, каким образом следует мыслить двоицу и каждое из прочих составных чисел как единое? Об этом они ничего не говорят, да и сказать нелегко.

[26] Если же кто-то пожелает принять за начала линии или то, что за ними следует (я имею в виду первые плоскости), [30] то [следует возразить, что] всё это — не отдельные сущности, но сечения и деления: плоскости — деления тел, линии — деления плоскостей, точки — деления линий; кроме того, они суть границы ограниченного. [36] Но всё это существует в другом, и ничто [из этого] не существует отдельно.

[39] Далее, как следует мыслить сущность единицы и точки? [1077b1] Всякая сущность имеет возникновение, а точка — нет, ибо точка есть деление.

[6] Затруднение вызывает и то, что всякая наука направлена на общее и на такое-то [по качеству], сущность же не принадлежит к общему — она, скорее, есть определённое нечто и нечто отдельное; а потому, если существует наука о началах, — то каким же образом следует мыслить начало как сущность?

[18] Далее, существует ли нечто помимо составного целого или нет (а составным целым я называю материю и то, что [соединено] с нею)? Если не существует, то ведь всё, что в материи, — преходяще. Если же существует нечто, то это, надо полагать, форма и очертание. Так вот, для каких [вещей] её следует полагать, а для каких — нет, — это трудно определить: ибо для некоторых очевидно, что форма неотделима, как, например, для дома.

[34] Далее, [следует спросить:] являются ли начала тождественными по виду или по числу? Если бы они были тождественны по числу, то всё было бы тождественно.

Грамматика одинадцатой книги.

Нижеследующий анализ опирается на греческий текст и на ту систему алгоритмов, которую мы уже разработали. Главы 11-й книги рассматриваются по порядку, и для каждой показано, какие именно грамматические конструкции работают и какую метафизическую функцию они несут.

Глава 1: Грамматика апорийного входа.

Глава 1 одиннадцатой книги — это не изложение готового учения, а вход в исследование. Её грамматическая задача — не утверждать, а методично выстраивать систему вопросов, вводить читателя в состояние ἀπορία. Здесь господствует грамматика альтернативы.

Основной оператор — повторяющееся πότερον… ἤ («ли… или»). Оно задаёт бинарную структуру почти каждого абзаца: мудрость — одна наука или многие? Исследует она все сущности или не все? Только сущности или также привходящее? Чувственное или сверхчувственное? Каждый вопрос открывает развилку, и Аристотель не спешит её закрывать. Он тут же показывает, что принятие любой из ветвей ведёт к затруднению. Например: если мудрость одна, то возникает трудность, потому что одна наука всегда занимается противоположностями, а начала не противоположны. Если же наук много, то непонятно, какие именно.

Эта грамматика альтернативы — фундамент алгоритма № 54 (апорийное вопрошание). Но здесь он работает в паре с потенциальным оптативом ἀπορήσειε δ᾽ ἄν τις («можно было бы задаться вопросом»). Оптатив смягчает вопрошание: это не догматическое утверждение и не скептическое отрицание, а методическая возможность. Читатель не принуждается к ответу, а вводится в пространство, где ответ пока невозможен и именно эта невозможность станет двигателем дальнейшего исследования.

Грамматика условия также играет ключевую роль: εἰ μὲν γὰρ μίαν… εἰ δὲ μὴ μία… («если одна… если же не одна…»). Это не просто логическая форма. Это способ удержать обе альтернативы перед мысленным взором одновременно, не позволяя сознанию соскользнуть в преждевременный выбор. Аристотель заставляет мысль оставаться в развилке.

Во второй половине главы (начиная с 1059b24) грамматика меняется. Вопросы становятся более развёрнутыми, появляется больше инфинитивных конструкций: εἰ δεῖ θεῖναι… τὴν ἐπιστήμην («следует ли полагать науку…»), μᾶλλον δ᾽ ἂν δόξειε τῶν καθόλου εἶναι («скорее можно было бы предположить, что она — об общем»). Здесь работает алгоритм № 3 (συμβαίνει и δόξειεν как маркеры дистанции): Аристотель перечисляет возможные позиции, не отождествляясь ни с одной. Оптативы δόξειεν, εἴη, γίγνοιτο создают атмосферу предположительности.

Особого внимания заслуживает финальная часть главы (1059b32-1059b4), где обсуждается, что является более первичным — род или вид. Здесь вступает в работу грамматика сравнительной степени: μᾶλλον ἀρχὴ τὸ ἁπλούστερον («более начало — более простое»). Сравнительная степень не просто описывает, она выстраивает онтологическую иерархию: более простое — более начало. А затем эта иерархия немедленно ставится под вопрос через оборот ᾗ δὲ συναναιρεῖται («но поскольку соуничтожается»), который вводит контраргумент. Это классическая аристотелевская диалектика на уровне грамматики: тезис через компаратив, антитезис через ᾗ δέ.

Последняя строка главы: τὰ μὲν οὖν τὴν ἀπορίαν ἔχοντα ταῦτα καὶ τοιαῦτ᾽ ἐστὶν ἕτερα («таковы, стало быть, эти и подобные им апории»). Мὲν οὖν — стандартная формула подведения итога. Но важно, что итогом оказываются не ответы, а сами апории как таковые. Грамматика завершает главу, не снимая ни одного из поставленных вопросов.

Глава 2: Грамматика дистанцирования.

Если глава 1 строилась вокруг вопрошания, то глава 2 использует более сложную грамматическую стратегию. Здесь Аристотель обсуждает учения других философов, и его главная грамматическая задача — сохранить дистанцию.

Центральный оператор — безличное συμβαίνει и его производные. В 1059b5-9: συμβαίνει вводит нежелательное следствие из допущения идей. В 1059b17: δόξειεν ἂν πίπτειν («пожалуй, выходило бы за пределы вероятного») — оптатив с ἄν маркирует оценку как предположительную, а не категорическую. В 1059b23-26: δόξειεν εἶναι («казались бы») — опять оптатив.

Это алгоритм № 3 в действии, но здесь он усилен. Аристотель не просто дистанцируется от чужих тезисов; он показывает, что сами эти тезисы, будучи приняты, ведут к следствиям, которые даже их авторы не приняли бы. Грамматика συμβαίνει превращает тезис оппонента в его собственное опровержение.

В 1060a3-9 работает грамматика условного периода с εἰ: εἰ μὴ τόδε τι σημαίνει… πῶς ἔσονται χωρισταί; («если не обозначает определённого нечто… то как они могут быть отдельными?»). Это редукция через вопрос: допущение оппонента принимается как посылка, а затем через вопросительное πῶς показывается его невозможность. Вопрос здесь — не запрос информации, а риторическое орудие опровержения.

Грамматика ἀνάγκη (необходимости) также заметна. В 1060b1: ἀνάγκη εἶναι τὸ κατὰ συμβεβηκὸς ὄν («необходимо должно существовать привходящее») — необходимость здесь не логическая, а онтологическая: из существования не-необходимого (τὸ ὡς ἐπὶ τὸ πολύ) с необходимостью следует существование привходящего. Грамматика ἀνάγκη оформляет это как строгий вывод.

В финале главы (1060b3-15) особенно интересна грамматика альтернативных вопросов: πότερον… εἰ ἔστι, παρὰ πάντα δεῖ εἶναί τι, ἢ παρὰ μὲν ἔνια… ἢ παρ᾽ οὐθέν; («следует ли полагать его существующим наряду со всеми, или с одними — да, а с другими — нет, или ни с какими?»). Тройное ἤ создаёт тройную развилку, более сложную, чем бинарные альтернативы главы 1.

Глава 3: Грамматика утверждения начал.

Глава 3 резко меняет грамматический регистр. Здесь Аристотель переходит от вопрошания к утверждению. Это видно уже по первой строке: Ὅτι μὲν οὖν… δῆλον («что… это ясно»). Конструкция Ὅτι… δῆλον — это формула уверенного вывода, а не предположения.

Центральное место занимает грамматика превосходной степени: βεβαιοτάτη ἀρχὴ πασῶν («наиболее достоверное начало из всех»). Тройной повтор βεβαιοτάτη/γνωριμωτάτην/ἀνυπόθετον (1061a1-3) создаёт нарастающий ряд, в котором каждое следующее определение усиливает предыдущее. Это грамматика не описания, а учреждения: Аристотель не сообщает о начале, а вводит его через серию превосходных степеней, каждая из которых отсекает возможные возражения.

Грамматика невозможности через ἀδύνατον + инфинитив (1061a7-11) оформляет закон противоречия: ἀδύνατον ἅμα ὑπάρχειν τε καὶ μὴ ὑπάρχειν («невозможно одновременно быть присущим и не быть присущим»). Конструкция с ἀδύνατον безлична и абсолютна: это не мнение и не вывод, а фиксация онтологической невозможности, встроенной в структуру самого бытия.

Примечательно появление глагола ὑπολαμβάνειν (1061b1-3): εἰσὶ δέ τινες οἵ… φασι… καὶ ὑπολαμβάνειν οὕτως («есть такие, кто и утверждают… и полагают, что можно так считать»). Различение между λέγειν (говорить) и ὑπολαμβάνειν (полагать, считать в душе) — тонкое, но важное грамматическое орудие. Аристотель разводит словесное утверждение и действительное убеждение: можно говорить, что всё течёт, но невозможно в самом деле так думать, ибо действие опровергает слово. Грамматика создаёт зазор между речью и мыслью, и в этом зазоре поселяется опровержение.

В 1061b15-1062a8 разворачивается грамматика эленктического доказательства: ἔστι δ᾽ ἀποδεῖξαι ἐλεγκτικῶς («можно дать доказательство путём опровержения»). Здесь ключевая конструкция — ἄν μόνον τι λέγῃ ὁ ἀμφισβητῶν («если только возражающий хоть что-нибудь высказывает»). Условное предложение с ἄν + конъюнктив задаёт минимальное условие возможности опровержения: оппонент должен просто говорить нечто осмысленное. Если он отказывается и от этого, он «подобен растению» (ὅμοιος φυτῷ). Грамматика сравнения через ὅμοιος + датив выполняет здесь работу предельного отсечения: тот, кто не участвует в языке, исключает себя из пространства логоса.

Глава 4: Грамматика опровержения релятивизма.

Глава 4 продолжает линию главы 3, но переходит к опровержению конкретных тезисов — что всё истинно или всё ложно. Её грамматика — это грамматика reductio ad absurdum.

Центральная конструкция — условные периоды с εἰ + индикатив: εἰ γὰρ μὴ ἔσται… συμβαίνει… («если бы не было… то получается…»). Но особенность этой главы в том, что абсурдные следствия выводятся не из одной посылки, а из последовательности утверждений, которые оппонент вынужден делать. В 1062a20-28: если утверждающий, что всё ложно, говорит «это ложно», то само это утверждение — истинно; значит, не всё ложно; но тогда он должен признать, что его первоначальный тезис ложен, и так далее. Грамматика условного периода создаёт петлю, из которой оппонент не может выбраться.

Показательна грамматика вынужденного ответа в 1062a34-35: ἐρωτήσεως γενομένης, πότερον λευκός ἐστιν ἢ οὔ; φατέον θάτερον («если задать вопрос, бело ли нечто или нет, — он должен будет назвать что-то одно»). Глагольное прилагательное φατέον (от φημί) выражает долженствование: оппонент принуждается к ответу самой формой вопроса. Это не логическое принуждение, а грамматическое: структура вопросительного предложения такова, что ответ обязателен. И как только ответ дан, оппонент сам опровергает свой тезис о том, что всё одинаково истинно и ложно.

В 1062b25-35 происходит знаменитый прагматический аргумент: τίς γὰρ νομίζων Ἀθήνας βαδίζειν, ἀλλ᾽ οὐκ ᾤετο, πορεύοιτ᾽ ἄν; («кто же, полагая, что идёт в Афины, не считал бы [что идёт], и не пошёл бы?»). Здесь работает грамматика реального условия и оптатив с ἄν (πορεύοιτ᾽ ἄν) в риторическом вопросе. Это не логическое доказательство, а апелляция к практике, оформленная грамматически как вопрос, на который возможен только один ответ.

Глава 5: Грамматика фокализации.

Глава 5 — одна из самых сложных грамматически. Её задача — показать, как единая наука может охватывать многоразличные смыслы сущего.

Ключевая грамматическая конструкция — πρὸς ἓν λέγεσθαι (1064a1-3). Это не просто предлог с винительным, а технический термин, который Аристотель строит грамматически: все смыслы сущего «говорятся по отнесению к одному». Предлог πρός с аккузативом создаёт векторную структуру: не равенство и не родовая общность, а направленность к центру.

Грамматика аналогии вводится через ὥσπερ… οὕτως (1063b9-24): «как врачебное и здоровое сказываются во многих смыслах, но возводятся к одному, так и сущее». Сравнительная конструкция переносит знакомую структуру на незнакомый предмет. Это алгоритм № 9, но здесь он работает на макро-уровне: не отдельное понятие, а целая онтологическая модель строится через синтаксическую пропорцию.

В 1064a4-14 разбираются противоположности и лишённость. Грамматика здесь — это грамматика στέρησις: отрицание (ἀπόφασις) в определённом роде. Аристотель показывает, что несправедливое — это не просто отсутствие справедливости, а отсутствие в том, чему по природе свойственно её иметь. Грамматика родительного падежа при στέρησις (στέρησις οὐσίας — «лишённость сущности») фиксирует, что лишённость — это всегда лишённость чего-то определённого.

В 1064b1-14 математика описывается как «отвлекающая» наука. Грамматика здесь — это грамматика абстракции: ἀφαιρεθέντος… θεωρεῖ («отбросив… рассматривает»). Генитив абсолютный (ἀφαιρεθέντος) обозначает действие, произведённое мыслью до начала рассмотрения. Это грамматический механизм, которым Аристотель объясняет, как математика может быть точной наукой о том, что не существует отдельно.

Финальная часть главы (1064b15-1065a26) содержит почти дословный повтор аргументации из начала главы, но с одним важным добавлением: теперь вводится различение физики, математики и первой философии через их отношение к движению и сущему как таковому. Грамматика здесь — это грамматика распределения по предметным областям: περὶ + генитив или аккузатив (περὶ κινήσεως, περὶ τὰ συμβεβηκότα, περὶ τὸ ὄν) задаёт, чем именно занимается каждая наука.

Глава 6: Грамматика привходящего.

Глава 6 посвящена сущему κατὰ συμβεβηκός (по совпадению). Её грамматическая задача — показать, что этот род сущего не может быть предметом науки.

Центральная грамматическая операция — отрицание через οὐδεμία + ἐπιστήμη (1065a36-b2): οὐδεμία γὰρ ἐπιστήμῃ ἐπιμελὲς περὶ αὐτοῦ («ни одна наука не уделяет ему внимания»). Тройной повтор οὐδεμία/οὔτε… οὔτε… οὔτε создаёт тотальное отрицание: ни практическая, ни творческая, ни теоретическая наука не занимается привходящим.

Грамматика примера в 1065b3-7: строитель не создаёт всего, что совпадает с возникающим домом. Причастная конструкция с ἅμα (ἅμα τῇ οἰκίᾳ γιγνομένῃ — «одновременно с возникающим домом») показывает, что привходящее — это то, что сопровождает возникновение, но не входит в суть дела.

В 1065b11-14: ὥσπερ γὰρ ὄνομά τι μόνον τὸ συμβεβηκός ἐστιν («привходящее есть как бы одно лишь имя»). Сравнительная частица ὥσπερ вводит ключевое определение через аналогию: привходящее обладает лишь именной, но не сущностной реальностью.

В 1066a1-6 появляется грамматика «как правило»: τὰ δ᾽ ὡς ἐπὶ τὸ πολύ («то, что бывает как правило»). Это важнейшая конструкция аристотелевской онтологии. Субстантивированное наречие (τὸ ὡς ἐπὶ τὸ πολύ) превращает статистическую регулярность в онтологический принцип. Привходящее определяется отрицательно: это то, что не всегда и не как правило.

Грамматика необходимости в 1066a35-b6: ὥστ᾽ ἐπεὶ οὐ πάντα ἐστὶν ἐξ ἀνάγκης καὶ ἀεί… ἀνάγκη εἶναι τὸ κατὰ συμβεβηκὸς ὄν («так что, поскольку не всё существует по необходимости и всегда… необходимо должно существовать привходящее»). Здесь сталкиваются два смысла ἀνάγκη: онтологическая необходимость (то, что не может быть иначе) и логическая необходимость (вывод: если есть не-необходимое, то необходимо есть привходящее). Это столкновение смыслов — не путаница, а точный грамматический инструмент: Аристотель показывает, что привходящее не необходимо онтологически, но его существование необходимо логически.