- -
- 100%
- +
— АРСЕНИЙ, ЧТО ДЕЛАТЬ?! — Максим ударил снова. И снова.
Существо щёлкнуло зубами в сантиметре от его лица, и Максим отлетел в сторону, ударившись о дверь. Даша заорала — пронзительно, не своим голосом. Вероника... Вероника не кричала. Она сидела, прижавшись к двери, и смотрела на существо с каким-то странным, почти влюблённым ужасом.
И вдруг — хрусталь. Звонкий, оглушительный, как колокол. Заднее стекло разлетелось на тысячи осколков, и в салон хлынул холодный ночной воздух, пахнущий хвоей и озоном.
Я услышал выстрел.
Громкий, сухой, как удар хлыста. Что-то ударило существо в плечо, и оно взревело ещё громче — уже с ноткой боли. Я увидел, как из его шерсти брызнула тёмная, почти чёрная кровь.
— ВЫ ЧТО ТВОРИТЕ?! — заорал я.
— ВЫТАСКИВАЕМ ЕГО! — крикнул Максим в ответ. — ДЕРЖИ РУЛЬ!
Второй выстрел. Существо дёрнулось, взмахнуло длинными руками, и я почувствовал, как оно падает назад, как его тело проваливается в разбитое окно, цепляясь когтями за обшивку, оставляя глубокие борозды.
— ОНО ВЫПАЛО! — заорала Даша. — ОНО ВЫПАЛО!
— ГАЗУ! — Максим схватил меня за плечо. — ГАЗУ, АРСЕНИЙ!
Я вдавил педаль так, что она ушла в пол. Стрелка спидометра перевалила за восемьдесят. Машина летела по дороге, подпрыгивая на кочках, и я еле удерживал руль. В зеркале заднего вида я увидел существо — оно лежало на дороге, огромное, чёрное, с перекошенной от боли мордой. И позже побежало.
Быстро. Слишком быстро для своего размера.
— ОНО БЕЖЕТ ЗА НАМИ! — Вероника вдруг закричала так, что у меня кровь застыла в жилах. — ОНО ДОГОНЯЕТ!
Я посмотрел в зеркало — она была права. Существо сокращало расстояние, его длинные ноги мелькали, как поршни, его пасть была оскалена, из неё текла слюна.
— ДЕРЖИТЕСЬ! — заорал я.
Впереди — два поворота. Резких. Крутых. Я увидел их в свете фар за долю секунды до того, как мы к ним подъехали.
Я не думал. Я действовал.
Вывернул руль влево — машина взвизгнула, занесло, задницу понесло в кювет, но я выкрутил руль обратно, добавил газу, и минивэн чудом выровнялся. Мы пролетели первый поворот, потом второй — я даже не помню, как. Машина тряслась так, что, казалось, сейчас развалится на части, но мы не перевернулись.
Я глянул в зеркало — существа не было. Мы оторвались.
— ОТОРВАЛИСЬ! — крикнул я.
— НЕ СБРАСЫВАЙ! — заорал Максим. — ЕЩЁ ЧУТЬ-ЧУТЬ!
Я держал педаль в пол ещё минут пять. Может, десять. Потом, когда понял, что сердце готово пробить грудную клетку, а руки на руле превратились в желе, постепенно сбавил скорость. Семьдесят. Шестьдесят. Пятьдесят. Сорок.
— Вы все... целы? — спросил я, не отрывая глаз от дороги. Голос мой звучал чужим, хриплым.
— Целы, — тяжело дыша, ответил Максим. — Вроде.
— Девчонки?
— Живы, — донёсся голос Даши. — Напуганы. Но живы.
— Вероника?
Молчание.
— Вероника? — повторил я.
— Жива, — наконец отозвалась она. Голос был какой-то странный — тихий, отстранённый, будто она была не здесь.
Мы помолчали. В салоне было тихо — только гудение двигателя, наше тяжёлое дыхание и ветер, который свистел в разбитом заднем окне. Радио шипело, не работало — видимо, что-то замкнуло.
— Что... — я сглотнул. — Что это было?
— Оборотень, — тихо сказала Даша. — Это был оборотень.
— Откуда ты знаешь? — спросил Максим.
— Потому что сегодня полнолуние, — её голос дрожал. — Потому что он превратился. Потому что... потому что это был Давид.
Мы замолчали. Все поняли то же, что и я. Давид. Тот самый Давид, которого мы подобрали на дороге. Тот самый Давид, который вёл себя так странно всё это время. Тот самый Давид, в которого, как оказалось, была влюблена Вероника.
— Он оборотень, — тихо сказал я. — Наш одноклассник — оборотень.
— Да, — кивнула Даша. — Получается, да.
— Но как? — Максим покачал головой. — Как это вообще возможно?
— Не знаю, — пожал я плечами. — Но факт есть факт. Он превратился. В полнолуние. Как в фильмах.
— В фильмах это красиво, — фыркнула Вероника. — А в жизни — это треш.
Она впервые за всё время выругалась. И это было так неожиданно, что мы все даже вздрогнули.
— Вероника... — начала Даша.
— Что Вероника? — она резко повернулась. — Ты что, думаешь, я не знала? Ты думаешь, я не догадывалась?
— Ты знала? — Максим округлил глаза.
— Догадывалась, — она провела рукой по лицу. — Я видела, как он исчезает в полнолуние. Как возвращается с царапинами. Как от него пахнет... этим. Сырым. Кровью. Я просто не хотела верить.
— И ты нам не сказала? — Даша посмотрела на неё с ужасом.
— А что я должна была сказать? — Вероника горько рассмеялась. — "Слушайте, мой одноклассник, в которого я влюблена, кажется, оборотень"? Вы бы мне поверили?
Мы замолчали. Она была права. Не поверили бы. Посчитали бы сумасшедшей.
— Ладно, — я вздохнул. — Сейчас не об этом. Сейчас надо остановиться. Я больше не могу. Руки не слушаются.
— Да, — кивнул Максим. — Давай остановимся. Где-нибудь подальше от дороги.
Я свернул на обочину, заглушил двигатель. Тишина обрушилась на нас так резко, что звенело в ушах. Только ветер шелестел в верхушках сосен, да где-то вдалеке ухал этот тупой филин. Один и тот же.
— Посидим тут? — спросил Максим.
— Нет, — я покачал головой. — Надо выйти. Осмотреться. Проверить, нет ли его рядом.
— Ты серьёзно? — Вероника посмотрела на меня так, будто я предложил ей голыми руками обнять его. — Ты хочешь выйти туда? К НЕМУ?
— Надо, — твёрдо сказал я. — Нельзя же просто сидеть в машине с разбитым окном. Вдруг он рядом. Вдруг он ждёт.
Мы посидели ещё минуту. Потом Максим открыл дверь и вышел наружу. Я последовал за ним. Девочки остались в машине — я не стал их уговаривать. Они и так достаточно натерпелись за сегодня.
Ночь была холодной. Ветер дул сильно, пронизывая насквозь, и я пожалел, что не взял куртку. Луна висела высоко над горизонтом — огромная, ярко-белая, почти ослепительная. Её свет был таким ярким, что сосны по бокам дороги казались серебряными, а тени от них — чёрными, как чернила.
— Никого нет, — тихо сказал Максим, оглядываясь. — Ни его, ни следов.
— Ты уверен? — я тоже огляделся.
— Уверен, — он пожал плечами. — Если бы он был рядом, мы бы его услышали. Он же орал так, что, наверное, на километр было слышно.
— Может, он затаился, — предположил я.
— Может, — согласился Максим. — Но я думаю, он ушёл. Оборотни, они же... они же после превращения слабые. Им нужно восстановиться.
— Ты в оборотней тоже разбираешься? — усмехнулся я.
— А что? — он пожал плечами. — Фильмы смотрел. Книги читал.
— Серьёзно?
— Ну а ты нет? — он посмотрел на меня с усмешкой.
— Нет, — я покачал головой. — Я больше по машинам.
Мы рассмеялись. Смех получился нервным, но всё равно — смехом. Впервые за долгое время.
— Пойдём обратно, — сказал я. — Расскажем девчонкам.
Мы вернулись к машине. Даша и Вероника сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели на нас испуганными глазами.
— Никого нет, — сказал я.
— Ты уверен? — Даша посмотрела на меня с надеждой.
— Уверен, — кивнул я. — По крайней мере, рядом его нет.
— Слава богу, — выдохнула Вероника. — Я думала, он сейчас вернётся.
— Может, и вернётся, — мрачно заметил Максим. — Но не сейчас. Давайте спать. Завтра будет новый день.
— Новый день, — фыркнула Даша. — С оборотнем-одноклассником. Отличное начало.
Мы приготовились ко сну. Это было ещё одно приключение. Заднее стекло было разбито вдребезги, и холодный ветер дул в салон, неся с собой запах хвои и чего-то ещё — того самого, животного, сырого. Мы нашли какую-то тряпку и заткнули ею окно. Помогло не сильно, но хоть немного теплее.
Девочки устроились на передних сиденьях, мы с Максимом — сзади. Я закутался в штаны с военным принтом, Максим — в чёрную кофту. Было холодно, но не так, как могло бы быть.
— Всё, — сказала Даша. — Сладких снов.
— Ага, — ответили мы хором.
Мы полежали немного в тишине. За окном была ночь — настоящая, тёмная, с ветром в верхушках сосен и далёким уханьем ненавистного филина. Луна светила так ярко, что в салоне было почти светло.
Я слушал этот звук — уханье филина — и думал о том, почему это всегда происходит именно так. Почему, когда всё вроде бы успокаивается, когда мы находим минутку передышки, начинает ухать филин. Будто природа напоминает нам, что мы не одни. Что за нами кто-то наблюдает. Что мы — всего лишь гости в этом лесу, и хозяева этого леса не всегда к нам дружелюбны.
Сон пришёл не сразу. Он пришёл только под утро, когда небо на востоке начало сереть, а филин замолчал, устав от своего бесконечного уханья.
Глава 8. Послание
Я проснулся от голоса Даши. И не один я — рядом заворочался Максим, сонно хлопая глазами.
— Вставайте! — её голос был тонким, напряжённым, с теми самыми нотками паники, которые я научился узнавать за эти дни. — Вероника пропала. Её нигде не видно!
Я подскочил так резко, что головой ударился о потолок салона. Сон как рукой сняло. Огляделся — передние сиденья пусты. Даша стоит у открытой двери, в одних тапках и пижаме, и её глаза бегают по сторонам.
— Как пропала? — я вывалился из машины босиком. — Когда?
— Не знаю, — она пожала плечами, и я увидел, что её руки дрожат. — Я проснулась — её нет. Дверь была открыта. Я думала, она в кустах или... не знаю. Но её нигде нет.
Максим тоже вылез из машины, потирая глаза. Он был бледный, сонный, но уже соображал.
— Давид? — спросил он первым делом.
— На заднем сиденье никого, — я заглянул внутрь. — Пусто.
Мы замерли. Все поняли одно и то же. Вероника. Давид. Оборотень. Полнолуние.
— Может, она просто... отошла? — неуверенно произнесла Даша. — В туалет, например.
— Сама в такое время? — Максим посмотрел на часы приборки. — В лес, где бродит оборотень, в который превратился её любимый?
— А что я должна думать?! — её голос сорвался. — Я не знаю! Я просто проснулась, и её нет!
— Тихо, — я поднял руку. — Паникой не поможем. Надо искать.
Мы разошлись кругом. Максим — в одну сторону, Даша — в другую, а я — прямо по дороге. Утро было серое, туманное, с тем самым липким, холодным туманом, который я уже успел возненавидеть. Сосны стояли молчаливыми стражами, их силуэты терялись в молочной пелене. Где-то вдалеке кричала сойка — резко, требовательно, как будто жаловалась на нас.
— Вероника! — кричал я, и мой голос тонул в тумане. — Вероника, отзовись!
Тишина. Только эхо, отражаясь от стволов, возвращалось ко мне искажённым, чужим.
— Вероника! — доносилось со стороны Максима.
— Вероника! — вторила Даша.
Мы ходили кругами минут двадцать. Может, полчаса. Обошли всё вокруг — кусты, деревья, канавы у дороги. Ничего. Ни следа, ни голоса, ни записки. Только туман, только молчаливые сосны, только сойка, которая теперь кричала где-то совсем близко, словно издевалась.
— Её нет, — сказал Максим, когда мы снова сошлись у машины. Он был бледнее обычного, и я заметил, что его руки тоже дрожат. — Совсем нет.
— Может, она ушла к трассе? — предположила Даша. — Самостоятельно. Решила, что мы не выберемся, и пошла сама.
— Одна? — я покачал головой.
— А вдруг она... — Даша не закончила. Но мы сообразили. Вдруг она не ушла. Вдруг её забрали.
Мы молча смотрели друг на друга. В воздухе висел вопрос, который никто не хотел произносить вслух: жива ли она?
— Пойдёмте в машину, — наконец сказал я. — Стоять тут бессмысленно.
Мы залезли внутрь. Я закрыл дверь, и салон сразу стал тесным, душным, наполненным запахом вчерашнего страха и чего-то ещё — того самого, животного, сырого, что осталось после оборотня.
— Так, — Максим хлопнул в ладоши, хотя звук получился вялым. — Давайте рассуждать логически. Что мы знаем?
— Мы знаем, что Вероника исчезла, — сказала Даша. Она сидела на переднем сиденье, обхватив колени, и смотрела в окно. — Ночью. Когда мы спали.
— Мы знаем, — я сглотнул, — что Давид превратился в оборотня. И что он сбежал из машины.
— Мы знаем, — Максим посмотрел на нас серьёзно, — что Вероника в него влюблена. И что она... понимала его. Больше, чем мы.
Повисла тишина. Тяжёлая.
— Вы думаете, она ушла к нему? — тихо спросила Даша.
— Не знаю, — пожал плечами я. — Может, да. Может, он её позвал. Может, она сама почувствовала. Я не знаю, как это работает.
— А может, он её просто... — Максим не договорил.
— Не надо, — Даша вдруг выпрямилась, и в её голосе появилась та самая сталь, которую я в ней ценил. — Хватит. Не надо сейчас об этом. Она жива. Я чувствую.
— Ты чувствуешь? — скептически спросил Максим.
— Да, чувствую, — она посмотрела на него вызывающе. — А ты что, предлагаешь сидеть и плакать?
— Я предлагаю думать, — он развёл руками. — А не надеяться на чувства.
— Хватит, — я поднял руку. — Оба правы. Но сейчас нам надо поесть. И решить, что делать дальше.
Мы достали еду. Запасы таяли на глазах — осталась последняя банка тушёнки, горстка сухарей, и воды в трёхлитровой бутылке было на донышке. Мы поделили всё уже на троих — скромные порции.
— Знаете, — вдруг сказала Даша, откусывая сухарь, — а я, пожалуй, не так уж и переживаю за Веронику.
Мы с Максимом переглянулись.
— Это почему? — нахмурился он.
— Потому что я устала, — она пожала плечами. — Я устала её успокаивать. Устала бояться за неё. Устала быть взрослой, когда она ведёт себя как маленькая. Если она сама решила уйти — пусть идёт. Мы не няньки.
— Даш... — я не знал, что сказать.
— Не смотрите на меня так, — она фыркнула. — Я не бессердечная. Просто... у меня внутри щёлкнуло что-то. Я больше не могу тянуть всех на себе. Если Вероника решила, что ей лучше с оборотнем, чем с нами — это её выбор.
Мы помолчали. Она была права, и это было неприятно. Неприятно признавать, что мы тоже устали. Что мы тоже хотим, чтобы кто-то позаботился о нас. Что мы не железные.
— Ладно, — Максим доел свой сухарь и вытер руки о штаны. — Решаем, что делать дальше.
— Едем, — сразу сказал я. — К трассе. Других вариантов нет.
Мы вышли из машины. Я достал канистру — ту самую, красную, которую нашли в заброшенном здании. Бензина в ней оставалось немного, но на пару десятков километров должно было хватить. Я открыл капот, и начал аккуратно переливать топливо в бак. Максим с Дашей тем временем убирали салон — выметали осколки заднего стекла, выбрасывали мусор, застилали сиденья какой-то тряпкой, чтобы было мягче.
— Ну всё, — я закрыл капот. — Поехали.
Я сел за руль. Ключ в замке, поворот — двигатель завёлся с пол-оборота. Я выжал сцепление, включил первую, плавно отпустил педаль — и мы тронулись. На этот раз без рывков, без фокусов. Я уже привык к машине, к педалям, к рулю.
Максим потянулся к радио, покрутил ручку. Зашипело, потом щёлк — и полилась музыка. Какая-то весёлая, ритмичная, с простыми словами и заводным мотивом.
— О, это нормальная, — он улыбнулся. — Включу погромче.
Музыка заполнила салон, и нам сразу стало легче. Как будто вместе с мелодией в машину вошло что-то светлое, живое, настоящее.
— Классно, — Даша начала отбивать ритм на приборке. — Наконец-то что-то весёлое.
Мы поехали. Солнце поднималось всё выше, и туман начал рассеиваться. Лес вокруг был красивым — по-настоящему красивым, а не пугающим. Сосны стояли стройными колоннами, их стволы были тёплого, красноватого цвета. Хвоя блестела на солнце, и от неё шёл тот самый смолистый запах, который ассоциируется с летом и детством.
— Смотрите, — Даша показала в окно. — Белка!
Мы посмотрели — по ветке сосны, прямо над дорогой, прыгала маленькая, рыжая белка. Она была быстрой, ловкой, и на секунду остановилась, посмотрела на нас своими чёрными бусинками-глазами, и нырнула в густую хвою.
— Красиво, — тихо сказал Максим.
— Ещё бы, — кивнула Даша. — Лес-то хороший. Просто мы его неправильно видели.
— Из-за оборотня? — усмехнулся я.
— Из-за всего, — она пожала плечом. — Из-за лагеря. Из-за Ольги Андреевны. Из-за Вероники.
Мы помолчали. Имя Вероники снова повисло в воздухе, но уже не такое тяжёлое, как утром.
Мы ехали часа два. Дорога петляла между соснами, то поднимаясь в горку, то уходя в низину. Пейзаж не менялся — лес, лес, лес. Но нам было всё равно. Главное — мы ехали. Мы двигались. Мы выбирались.
— Слушай, — вдруг сказал Максим. — Давай остановимся. Я есть хочу. И в туалет.
— Согласен, — я кивнул. — Я тоже.
Я плавно притормозил и остановил машину у обочины. Мы вышли, размяли ноги, сходили в лес — кто по каким делам. Вернулись, поели — последняя банка тушёнки, глоток воды.
— Всё, — я вытерся тряпкой. — Я больше ехать не могу. Руки не слушаются. Спина отваливается.
— Давай я, — Максим сразу поднялся. — Я отдохнул, я в форме.
— Ты в форме? — усмехнулась Даша. — Ты всю дорогу спал.
— Тем более, — он пожал плечами. — Отдохнувший водитель — лучший водитель.
Мы поменялись местами. Я сел на самое заднее сиденье, подтянул колени к груди и прилёг. Даша села рядом с Максимом на переднее.
— Ну что, инструктор, — Максим посмотрел на меня через плечо. — Что делать?
— То же, что и я, — я закрыл глаза. — Сцепление, газ, передача. Плавно. Всё плавно. Сам же ты мне это и говорил.
— Понял, — он кивнул. — Поехали.
Двигатель заурчал, машина тронулась. Максим оказался неплохим водителем. Я услышал, как Даша что-то ему показывает, как он смеётся, как они о чём-то спорят. Но позже я уже и не слышал их — сон накатывал волнами, тяжёлыми, тёплыми, и я провалился в него.
Мне снился кошмар.
Мы бежали по лесу. Я, Максим, Даша — втроём. За нами гнались двое — Вероника и Давид. Только Давид был не человеком, а оборотнем — огромным, чёрным, с жёлтыми глазами и оскалом, в котором сверкали острые, как бритвы, зубы. А Вероника... Вероника бежала рядом с ним, держала его за руку, смеялась. Её лицо было счастливым, влюблённым, и в её глазах горел тот самый странный, фанатичный огонь, который я видел в салоне минивэна.
— Догоняй их! — кричала она нам, и её голос звучал чужим, почти звериным. — Мы вас поймаем!
Мы бежали, ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги. Оборотень рычал, его когти скребли по коре, его дыхание было горячим, влажным, у моей шеи. Вероника смеялась, и этот смех был страшнее рыка.
— Вы нас предали! — кричала она. — Вы не поняли! Вы не приняли!
И вдруг оборотень настиг меня. Его пасть раскрылась, зубы сомкнулись вокруг моей головы, и я почувствовал, как он начинает меня жевать, как его слюна течёт по моему лицу, как...
— А! — я дёрнулся и открыл глаза.
Салон минивэна. Музыка играет. Солнце на закате. Даша и Максим сидят впереди, о чём-то тихо переговариваются.
— ...может, скажем ему? — шептала Даша.
— Ну не знаю, — шептал в ответ Максим. — Может, потом. Когда проснётся.
— А если не обрадуется?
— А что тут радоваться? — он пожал плечами. — Факт есть факт.
Я приподнялся на локтях.
— Я проснулся, — сказал я.
Они оба дёрнулись, как от удара током. Даша побледнела, Максим обернулся, и в его глазах я увидел то, что бывает только у людей, которых поймали на чём-то нехорошем.
— О, — он откашлялся. — Выспался?
— Да, — я сел, потирая глаза. — Что вы от меня скрываете?
Они переглянулись. Даша закусила губу, Максим почесал затылок.
— Да ничего, — он пожал плечами. — Просто... мы тут пока ты спал, решили бардачок открыть.
— И? — я посмотрел на него с подозрением.
— И нашли много всякой мелочи, — Даша потянулась к перчаточному ящику и открыла его. — Документы какие-то старые. Жвачки. Монеты. Ключи непонятные. И...
Она замолчала. Протянула мне сложенную вчетверо бумажку.
— И послание от Вероники, — тихо закончила она.
Я замер. Руки, которые тянулись к бумажке, повисли в воздухе.
— Что? — я не поверил своим ушам. — От Вероники?
— Да, — кивнул Максим. — Она оставила. В бардачке. Когда... ушла.
Я взял бумажку. Пальцы дрожали. Развернул.
Почерк был аккуратный, ровный — тот самый, которым Вероника писала сочинения в школе. Но слова... слова были тоже её. Слова были в её типичном стиле — возвышенными, почти поэтическими, будто их писал не пятнадцатилетний подросток, а какой-нибудь писатель из прошлого века.
И я начал читать.
"Друзья мои, что ж, прощайте,
Коль не смогли понять меня.
Вы в сердце моём — как чужие,
Хоть и делили дни, огня
Не видя в глазах моих томных.
Вы жалели меня, как больную,
Как сломленную, как пустую,
Но не как живую, не как вольную.
Вы не видели света во тьме,
Что горел в нём, в моём единственном.
Вы смеялись над чувством моим,
Называли его постыдным.
Но любовь — не болезнь, не позор,
А огонь, что сжигает дотла.
Вы не поняли мой разговор
С тем, кого душа обрела.
Он — не зверь, как вы говорите,
Он — душа, что в оковах плоти.
Он — мой свет, мой маяк, мой щит,
В этом мире, полном заботы.
Вы же видели в нём лишь угрозу,
Лишь опасность, лишь тьму, лишь страх.
А я видела в нём слезу,
Что блестела в его глазах.
Вы судили, не зная сути,
Осуждали, не понимая.
Вы в своей праведной мути
Не заметили, как я,
Ухожу от вас навсегда.
Не ищите, не ждите, не зовите.
Я нашла свою звезду,
А вы — свою пустоту храните.
Простите, если смогу,
Но не жду я прощенья в ответ.
Я с тем, кого так берегу,
Ухожу в рассвет, где бед
Нет, где только мы — и тишина,
Где любовь сильнее, чем страх.
Прощайте. Я больше не одна.
Я — в его объятиях. Навсегда."
Я читал эти строки, и у меня внутри всё похолодело. Буквы плясали перед глазами, складываясь в образы — образ Вероники, которая пишет это письмо дрожащей рукой. Образ Давида, который ждёт её в лесу. Образ нас — троих, которые сидят в машине и не понимают ничего.
Я поднял глаза. Даша и Максим смотрели на меня с тревогой.
— Ну... — Максим сглотнул.
Я сложил бумажку, положил на колени. Смотрел в окно, где мелькали сосны, и думал о том, как же мы ошибались. Как же мы не понимали. Как же мы были слепы.
— Арсений? — тихо позвала Даша.
— Я в порядке, — сказал я.
Мы помолчали. Музыка играла, солнце уходило за горизонт, дорога бежала вперёд. Но внутри у меня была пустота. Пустота, которую заполняло только одно — слова Вероники, которые звучали в моей голове, как приговор.
"Я — в его объятиях. Навсегда."
Глава 9. Круги по лесу
Мы ехали дальше. Солнце уже начало садиться, окрашивая небо в оранжевые и розовые тона, но нам было не до красоты. Спать никому особо не хотелось — слишком много всего навалило за этот день, слишком много мыслей крутилось в головах, и каждая из них была тяжёлой, как камень.
— Давайте поедем ночью, — сказал Максим, не отрывая глаз от дороги. Его голос был твёрдым, решительным. — Чем быстрее доедем до трассы, тем лучше. Не хочу ещё одну ночь провести в этом стрёмному лесу.
— Согласен, — кивнул я с заднего сиденья, устраиваясь поудобнее. — Усталости нема, только желание выбраться отсюда. Как можно скорее.
— Я тоже не хочу спать, — добавила Даша, поворачиваясь к нам. — Лучше болтать будем. Мне сейчас сон не поможет.
— О чём? — спросил Максим, бросив на неё быстрый взгляд.
— О чём угодно, — она пожала плечами. — Только не о Давиде и Веронике. Пожалуйста. Не хочу сейчас об этом думать. Не могу.
— Договорились, — я подложил руку под голову и откинулся на спинку сиденья.
И мы начали болтать. О всякой ерунде — о школе, о дурацких правилах, о том, как Максим однажды забыл форму на физру и пришёл в джинсах, а физрук заставил его бегать кругами по стадиону, пока он не взмолился о пощаде. О том, как я в третьем классе упал со сцены на утреннике и расплакался прямо перед всеми родителями. И о том, как Даша боялась всяких ненастоящих духов.
Мы смеялись, и этот смех был настоящим, помогающим держать оборону от накатывающего отчаяния. Смех, который напоминал нам, что мы всё ещё люди, что мы всё ещё друзья, что мы всё ещё можем радоваться мелочам, даже когда мир вокруг рушится.
За окнами темнело быстро. Небо стало сначала фиолетовым, потом синим, потом угольным. Сосны по бокам дороги вновь превратились в чёрные силуэты, и лес стал казаться огромным, враждебным существом, которое смотрит на нас тысячами невидимых глаз. Максим включил фары, и мы ехали по узкой полосе света, как по канату, не видя ничего по бокам.