- -
- 100%
- +
Я посмотрел в окно и на секунду забыл, где нахожусь и почему. Лес преобразился до неузнаваемости. Вчерашняя мрачная, давящая чащоба превратилась в сказочный чертог — высокие сосны стояли, как колонны в каком-то древнем храме, а между их стволами струился лёгкий, почти невесомый свет. Он был не белым и не жёлтым, а каким-то золотисто-розовым, живым, движущимся. Там, где лучи падали на мох, тот начинал светиться изнутри, становился изумрудным. Там, где они касались коры, она приобретала тёплый, красноватый оттенок.
— Красиво, — выдохнул я.
— Ещё бы, — Максим уже сидел, свесив ноги с сиденья, и смотрел в окно с таким выражением, будто видел всё это впервые. — Как будто и не было ничего. Ни ночи, ни Ольги Андреевны, ни... всего остального.
С переднего сиденья донёсся сонный вздох. Это Даша потягивалась, расправляя затёкшие плечи.
— Доброе утро, — её голос был чуть хриплым, но в нём слышалась улыбка. — Кто первый умываться?
— Я, — отозвалась Вероника, и я удивился. Обычно по утрам она была молчаливой и угрюмой, а сегодня в её голосе звучало что-то лёгкое, почти беспечное. — Только давайте сначала позавтракаем. А то я кроме еды ничего не хочу.
Мы посмеялись. Смех в этот раз получился настоящим — не натянутым, не вымученным, а таким, каким он бывает только у людей, которые только что проснулись и ещё не успели вспомнить о своих проблемах.
Выходили мы из машины по очереди, и каждый, оказавшись снаружи, замирал на секунду, вдыхая этот невозможный воздух. Он пах не просто типичной хвоей — он пах летом, детством, какими-то забытыми, но очень важными вещами. В нём были нотки разогретой солнцем смолы, влажной земли, цветущего черёмухового куста где-то неподалёку и ещё чего-то неуловимого, что нельзя было назвать, но что делало каждое лёгкое дыхание маленьким счастьем.
— Офигенно, — протянул Максим, расправляя плечи. — Я даже не помню, когда последний раз так хорошо себя чувствовал.
— Может, на каникулах? — предположила Даша.
— Ну может, — ответил он. — Но тут — тоже рай.
Мы разложили на капоте машины наши вчерашние трофеи. Запасы заметно поредели — это бросалось в глаза. От тушёнки осталась две банки, сухарей — меньше половины пачки, сгущёнка была на донышке. Зато воды — целая трёхлитровая бутылка, и это радовало.
— Экономить надо, — констатировал я, открывая банку тушёнки. — Хватит ли нам до трассы?
— Хватит, — уверенно сказал Максим. — Сегодня до трассы доедем, там и поедим нормально. В придорожном кафе, например. Представляете — столики, скатерти, меню. И официант такой вежливый: "Что будете заказывать?"
— Ты вообще в придорожном кафе был когда-нибудь? — усмехнулась Вероника.
— Ну... нет. Но я видел в фильмах.
Мы снова рассмеялись и принялись за завтрак. Тушёнка была холодной, жир застыл белыми комочками, но это не имело значения. Сухари хрустели так громко, что, казалось, их слышно на весь лес.
— Знаете, о чём я думаю? — вдруг сказала Даша, отправляя в рот последний кусочек сухаря. — О том, как я приду домой и первым делом включу горячую воду. Не холодную, не тёплую, а именно горячую. Чтобы пар шёл, чтобы кожа розовела. И буду стоять под этим душем час. Может, два.
— А я съем пиццу, — мечтательно произнёс Максим. — Большую. С четырьмя сырами. И запью колой. Ледяной.
— А я просто полежу, — тихо сказала Вероника. — В своей кровати. Под своим одеялом. И буду смотреть в потолок. И никто не будет кричать, никто не будет плакать, никто не будет... — она не закончила, но мы все поняли.
— А я, — я задумался, — я, наверное, просто выйду на улицу. И пойду. Без цели. Просто чтобы видеть людей. Машины. Чтобы слышать, как гудят провода, как сигналят машины, как кто-то ругается на остановке.
— Философ хренов, — фыркнула Даша, но в её голосе не слышалось строгости .
Мы убрали остатки еды, закрыли бутылку с водой и переглянулись. Наступал тот неловкий момент, когда завтрак съеден, а планов на день ещё нет.
— Так, — Максим хлопнул в ладоши. — Предложения?
— Умыться, — сразу сказала Вероника. — Я себя чувствую как бомж.
— К ручью? — Даша посмотрела на меня. — Пойдём?
— Пойдём, — кивнул я.
Мы немного покапошились и двинулись обратно по дороге в сторону ручья. Солнце припекало — не сильно, но приятно. Было очень тепло, но не жарко. Идеальная погода. Мы шли, разговаривая о всякой ерунде — о школе, о друзьях, о том, что будем делать, когда вернёмся домой.
Мы дошли до знакомого ручья через двадцать минут. Он был таким же, как вчера — чистым, быстрым, звонким. Вода перекатывалась через камни, создавая тот самый мелодичный шум, который успокаивал. Солнце играло на поверхности воды, создавая тысячи маленьких бликов, которые танцевали между камней.
— Как хорошо, — выдохнул Максим, приседая на корточки. Он зачерпнул воду ладонями и плеснул себе в лицо. — Холодная.
Мы все умылись — вода была ледяной, но приятной. Вероника даже намочила волосы и завязала их в хвост. Даша набрала воды в пустые бутылки.
— Хватит? — спросила она.
— Думаю, да, — кивнул я. — Если будем экономить, на день хватит.
Мы посидели у ручья минут десять, просто наслаждаясь тишиной и покоем. Солнце грело, птицы пели, вода журчала. Казалось, что мы не в лесу, не в ловушке.
— Пойдём обратно, — сказал я наконец. — Надо машину заводить.
Вскоре мы увидели минивэн и приблизились к нему. Положив кое-какие тряпки и вещи, мы начали обсуждать, кто ведёт машину.
И тут началась моя личная драма.
— Так, — Максим хлопнул в ладоши. — Кто будет вести?
Все переглянулись.
— Я не умею, — сказала Даша.
— И я, — кивнула Вероника.
— Я теоретически знаю, — медленно произнёс я. — Но на практике...
— Значит, ты, — Максим посмотрел на меня решительно. — Других вариантов нет. Ты же старше всех.
— Но я никогда не водил! — я почувствовал, как внутри поднимается паника. — Я даже прав не имею!
— А кто их имеет в пятнадцать лет? — усмехнулся он. — Я тоже теоретически знаю, как. Покажу, что делать. А если что — я рядом, подстрахую.
— А если я врежусь в дерево?
— Не врежешься, — он пожал плечами. — Дорога прямая. Поворотов почти нет. Справишься.
— Я не уверен...
— Арсений, — Даша положила мне руку на плечо. — У нас нет выбора. Либо ты ведёшь, либо мы идём пешком. А идти пешком — это ещё несколько дней минимум.
Я посмотрел на неё, на Максима, на Веронику. Все смотрели на меня с ожиданием. И я понял — деваться некуда.
— Ладно, — выдохнул я. — Попробую.
— Вот и отлично, — Максим хлопнул меня по спине. — Садись за руль. Я рядом.
Я сел на водительское место. Руль был большим, непривычным. Педали тоже — я не сразу понял, какая за что отвечает. Максим сел рядом и начал инструктировать.
— Так, это сцепление, — он ткнул пальцем в левую педаль. — Это тормоз, это газ. Сейчас выжимаешь сцепление, поворачиваешь ключ, включаешь первую передачу, плавно отпускаешь сцепление и потихоньку жмёшь на газ. Понял?
— Вроде да, — я сглотнул. Руки дрожали. — Если такой умный, то чего сам не поведёшь?
— Не важно, — Максим положил мне руку на плечо. — Всё получится. Я помогу.
Я повернул ключ. Двигатель закашлял, зачихал... и завёлся. Ровно, без проблем.
— Ничего се, — выдохнул я. — Поехала!
— Поехала, — кивнул Максим. — Теперь сцепление плавно отпускай. И газ потихоньку.
Я отпустил сцепление — машина дёрнулась и заглохла.
— Ничего, — сказал Максим. — Снова заводи.
Я завёл. Снова отпустил сцепление — машина дёрнулась, рванула вперёд, и я в панике ударил по тормозу. Машина остановилась так резко, что мы оба ударились о ремни безопасности.
— Тормоз не жми сразу, — усмехнулся Максим. — Плавно. Всё плавно.
Я попробовал снова. На этот раз получилось лучше — машина поползла вперёд, не дёргаясь. Я добавил газу, и мы поехали.
— Молодец! — крикнула Даша с заднего сиденья. — Получается!
— Едет! — Вероника тоже выглядела довольной. — Арсений, ты молодец!
Я улыбнулся, не отрывая глаз от дороги. Руки на руле всё ещё дрожали, но я старался не подавать виду. Дорога была прямой, широкой, и ехать по ней было не так уж сложно. Главное — не думать о том, что может пойти не так.
Мы ехали медленно и долго — километров тридцать, может, сорок. Максим иногда подсказывал — когда переключать передачу, когда тормозить, когда поворачивать. Но в основном я справлялся сам.
За окнами мелькали сосны — одни и те же, бесконечные. Дорога петляла между ними, то поднимаясь в горку, то уходя в низину. Пейзаж не менялся — лес, лес, лес. Но мне было всё равно. Главное — мы ехали. Мы двигались. Мы выбирались.
— Как ты? — спросил Максим через какое-то время.
— Нормально, — я пожал плечами, не отрывая глаз от дороги. — Устал немного. Но нормально.
— Можешь передохнуть, если что. Я подменю.
— Давай потом, — я посмотрел на него. — Сейчас вроде нормально.
Мы ехали ещё час. Потом ещё. Время тянулось медленно, но я уже привык к рулю, к педалям, к тому, как машина реагирует на мои действия. Руки больше не дрожали. Я даже начал получать удовольствие — от самого процесса, от ощущения контроля.
— Арсений, — вдруг сказала Даша. — А который час?
Я посмотрел на часы. Четыре дня.
— Четыре, — ответил я.
— Мы же не обедали даже, — она посмотрела на меня с упрёком. — Ты так увлёкся, что мы забыли про еду.
— Точно, — я нахмурился. — Давай остановимся.
Я плавно притормозил и остановил машину у обочины. Руки на руле всё ещё сжимали его крепко, но я заставил себя расслабиться.
Мы достали еду — ещё одну банку тушёнки, сухари, воду. Поели быстро, на скорую руку, и снова двинулись в путь. Запасов становилось меньше — это было заметно. Нужно было экономить.
— Надо будет где-нибудь пополнить запасы, — сказала Вероника.
— На трассе, — кивнул я. — Там точно будут магазины.
— Если доедем, — тихо добавила она.
Мы помолчали. Все думали о том же — доедем ли. Но вслух это никто не произносил.
Мы ехали ещё час. Солнце начало клониться к закату, и тени стали длинными. Я устал — спина ныла, руки гудели от напряжения. Но останавливаться не хотелось — хотелось доехать. Хотелось, чтобы этот день закончился, и наступил следующий.
— Слушай, — вдруг сказал Максим. — А радио тут работает?
— Не знаю, — я пожал плечами. — Попробуй.
Он потянулся к панели и начал крутить ручку. Зашипело. Потом снова зашипело. Потом — щёлк — и заиграла музыка.
— О, работает! — он улыбнулся. — Слушай, тут какое-то ноунейм радио. Но песни нормальные.
Из динамиков лилась музыка — какая-то разная, лёгкая, приятная. Я знал некоторых исполнителей и мелодии были хорошие. Под них хотелось петь, танцевать, просто радоваться жизни.
— Класс, — сказала Даша. — Включи погромче.
Максим выкрутил громкость, и музыка заполнила салон. Мы ехали, и музыка звучала, и солнце садилось, окрашивая небо в розовые и оранжевые тона. Было красиво. Очень красиво и эстетично.
И вдруг заиграла песня. Я знал, как она называется и она была цепляющей, с простым и крутым припевом. И слова — "Женщина, я не танцую" — запали в голову сразу.
— О-о-о! — Даша начала подпевать. — Громче!
И мы запели. Все разом. Максим, Вероника, Даша — все пели, зная слова. Я тоже пел, и голос мой звучал громко, уверенно. Я забыл про дорогу, про руль, про всё. Просто пел и радовался, что мы живы, что мы вместе, что всё это когда-нибудь закончится.
— Женщина, не танцую! Женщина, я не танцую! Хватит улыбаться, нормально с ориентацией, — слышны были наши слова. В машине будто была настоящая дискотека.
— ЧЕЛОВЕК! — вдруг заорал Максим. — СТОЙ!
Я вынырнул из музыки, как из омута. Посмотрел вперёд — и увидел.
Посреди дороги, прямо перед нами, шёл человек.
Высокий, худой, в какой-то странной одежде. Он шёл медленно, не оглядываясь, словно не слышал ни машины, ни музыки, ни наших голосов.
Я ударил по тормозам. Машина взвизгнула, но я не успел остановиться полностью — бампер слегка задел человека, оттолкнув его в сторону. Он упал на обочину и потерял сознание.
Мы замерли. Все пялились на него. Он лежал, спиной к нам.
— Эй! — крикнул Максим, высунувшись из окна. — Ты жив?
Человек не шевелился. Мы выскочили из машины и подбежали к нему.
И я увидел его лицо.
Бледное, худое, с тёмными кругами под глазами. Волосы растрёпаны, одежда — какая-то странная, не по сезону. И глаза... глаза были пустыми. Совсем пустыми.
— Давид? — прошептала Вероника сзади.
— Что... что с ним? — прошептал я.
— Нам надо... — Вероника не договорила, но я понял. Нам надо забрать его с собой.
Глава 7. Полнолуние
Мы подняли его с дороги вчетвером. Давид оказался неожиданно тяжёлым — каким-то плотным, увесистым, словно внутри у него были не кости, а свинцовые гири. Его голова безвольно моталась, изо рта тонкой ниткой тянулась немного противная слюна с примесью крови, а странные, не по сезону тёплые штаны оказались мокрыми от чего-то, что я старался не разглядывать.
— Аккуратнее, не кантуйте его, — шипела Даша, поддерживая парня под мышки. Её пальцы побелели от напряжения, а на лбу выступил пот, хотя вечер был прохладным.
— Да я и не кантую, — огрызнулся я. — Просто он тяжёлый, как мешок картошки.
Максим молча подхватил Давида за ноги, и мы втащили его в салон, уложив на заднее сиденье. Вероника тут же притянула его голову к себе на колени и начала осторожно вытирать кровь с его лица рукавом своей пижамы. Движения у неё были странные — нежные, почти материнские, совсем не похожие на ту холодную надменность, которую она обычно носила, как броню.
— Он дышит, — сказала она тихо, и в её голосе я услышал не облегчение, а что-то совсем другое. Что-то похожее на благоговение.
— Ну если живой, — кивнул Максим, захлопывая дверь. Звук получился глухим, окончательным, как приговор. — Заводи.
Я сел за руль. Ключ в замке, поворот — двигатель закашлял, зачихал, но завёлся. На этот раз без фокусов. Я выжал сцепление, воткнул первую, плавно отпустил педаль — и мы тронулись. Без рывков, без глохнущего мотора. Получалось.
Солнце к этому времени уже нырнуло за горизонт, и небо начало остывать. Сначала оно было персиковым, потом — лиловым, потом — цвета старого синяка. Сосны по бокам дороги стояли чёрными, молчаливыми стражами, и мне казалось, что они поворачивают за нами головы, провожая взглядом.
— Музыку можно? — робко спросила Даша.
— Можно, — кивнул я. — Только потише. А то я ещё за рулём не очень как оказалось.
Максим потянулся к панели, покрутил ручку. Из динамиков полилась какая-то медленная, тягучая мелодия — не та, что мы пели раньше. Что-то грустное, с протяжным вокалом и одиноким пианино. Эта музыка не располагала к веселью. Она располагала к тому, чтобы смотреть в окно и думать о всякой хрени.
Мы ехали молча. Минут двадцать. Может, тридцать. Давид лежал неподвижно, только его дыхание нарушало тишину — хриплое, неровное, с какими-то странными хлюпающими звуками, будто в груди у него булькала вода. Вероника гладила его по волосам, и я несколько раз ловил себя на том, что смотрю на них в зеркало заднего вида. Странно они выглядели — она и он. Будто не в кошмаре, а в каком-то другом фильме, где всё по-другому устроено.
— А он красивый, — вдруг сказала Вероника.
Все замерли.
— Чего? — не понял Максим.
— Давид, — она пожала плечами, не переставая гладить его волосы. — Когда не бледный и не с тёмными кругами под глазами. Когда вот так, спокойный. Красивый.
— Вероника, — Даша осторожно положила ей руку на плечо. — Ты сейчас о чём вообще?
— Ни о чём, — она вдруг дёрнула плечом, сбрасывая её руку. — Просто констатация факта. Вам можно, мне нельзя?
— Нам можно, — тихо сказал я, не отрывая глаз от дороги. — Но сейчас не время.
Она промолчала. Но я почувствовал, как в салоне что-то изменилось. Будто между нами пробежала невидимая трещина, и мы все это почувствовали, но никто не захотел смотреть, куда она ведёт.
Темнело быстро. Небо стало угольным, потом — абсолютно чёрным. Звёзды не было видно — небо было затянуто какой-то молочной пеленой, и только в одном месте, высоко над верхушками сосен, пробивался тусклый, болезненно-белый круг.
— Фары бы, — сказал Максим. — А то мы как слепые котята.
— Я не знаю, где они врубаются, — признался я. — Тут столько всего.
— Давай поищем, — он наклонился к панели.
Пока он возился с переключателями, я смотрел в лобовое стекло. Дорога в свете приборки казалась узкой, ненадёжной, как верёвка, по которой надо идти, не глядя вниз. Сосны по бокам сливались в сплошную чёрную стену, и мне казалось, что за этой стеной кто-то стоит. Ждёт.
— Вот! — Максим дёрнул какой-то рычажок, и лобовое стекло залил яркий, почти ослепляющий свет. Фары выхватили из темноты метров тридцать дороги впереди — разбитую грунтовку, усыпанную камнями, ветками, какими-то странными кочками.
— Ну и слава богу, — выдохнул я. — Теперь хоть видно, куда я еду.
— Не заблудимся, — усмехнулся Максим. — Дорога прямая.
Мы ехали. Час. Второй. Третий. Время в этой темноте потеряло всякий смысл. Минуты растягивались в часы, часы сжимались в минуты. Я уже не чувствовал ни рук на руле, ни ног на педалях — всё работало само, на автомате. Газ, сцепление, передача. Газ, сцепление, передача.
Даша с Вероникой о чём-то тихо переговаривались сзади. Я не слушал их — не хотел лезть в разговор. Но несколько слов всё же долетело:
— ...в школе он всегда такой был...
— ...да нет, ты не понимаешь...
— ...я просто думаю, что...
Я не расслышал окончания. Да и не хотел.
— Арсений, — Максим вдруг положил мне руку на плечо. — Ну ты как?
— Нормально, — я даже не посмотрел на него. — Устал. Но нормально.
— Может, остановимся? — он посмотрел в окно. — Уже, наверное, часов десять.
Я глянул на приборку. Без пятнадцати одиннадцать. Мы ехали уже почти четыре часа после того, как подобрали Давида, и до этого — ещё весь день. Итого — часов четырнадцать за рулём. Для первого раза. Очень неплохо.
— Давай, — кивнул я. — Только сначала поговорим.
— О чём?
— Обо всём. О Давиде. О том, что произошло. О том, что будет дальше.
Максим помолчал. Потом кивнул.
— Девчонки, — он обернулся назад. — Нам надо поговорить. Все вместе.
Даша и Вероника замолчали. Я увидел в зеркале, как Даша кивнула, а Вероника отвела взгляд.
— Я слушаю, — сказала Даша.
— Так, — я сглотнул. — Давайте по порядку. Что мы знаем?
— Мы знаем, что сбили человека, — медленно произнёс Максим. — Который шёл посреди дороги в полночь.
— Мы знаем, что этот человек — наш одноклассник Давид, — добавила Даша.
— Мы знаем, что он выглядит... странно, — тихо сказала Вероника. — Очень странно.
— И мы знаем, — я посмотрел на неё в зеркало, — что ты ведёшь себя с ним так, будто он тебе не чужой.
Вероника подняла глаза. В тусклом свете приборки её лицо казалось чужим — бледным, с каким-то странным, почти фанатичным блеском в глазах.
— А он мне и не чужой, — сказала она.
— Это ещё почему? — нахмурился Максим.
— Потому что я знаю, — она пожала плечами. — Я давно знаю.
Мы все замерли. Даже двигатель, казалось, притих, чтобы лучше слышать.
— Что знаешь? — голос Даши был тонким, как нить.
— Что с ним что-то не так, — Вероника провела рукой по волосам Давида. — Что он не такой, как все. Что в нём есть что-то... особенное.
— Ты с ним разговаривала? — спросил я. — В школе?
— Нет, — она покачала головой. — Но я видела. Как он смотрит. Как двигается. Как иногда... исчезает. На неделю, на две. А потом возвращается, и от него пахнет чем-то странным. Сырым. Землёй.
— Вероника, — с напряжением произнесла Даша. — Ты пугаешь. Чё ты несёшь?
— Я и сама напугана, — она вдруг улыбнулась. Улыбнулась так, что у меня по спине пробежал холодок. — Но я его понимаю.
— Что значит — понимаешь? — Максим повернулся к ней всем корпусом. — Ты о чём вообще?
— О том, что он одинокий, — тихо сказала она. — Что ему тяжело. Что ему нужна кто-то, кто будет рядом. Не осуждать. Не бояться. Просто быть рядом.
В салоне повисла такая тишина, что я слышал звуки леса.
— Вероника, — я выбирал слова осторожно. — Ты... ты в него влюблена, да?
Она не ответила сразу. Смотрела на Давида, на его бледное, худое лицо, на слипшиеся от крови волосы, и в её взгляде было что-то, чего я раньше не видел. Что-то пугающее. Что-то, от чего хотелось отвести глаза.
— Да, — наконец сказала она. — Влюблена. Давно. Ещё с седьмого класса.
— Охренеть, — выдохнул Максим. — Ты хоть понимаешь, что это... это ненормально?
— А что нормального в том, что мы сейчас делаем? — она резко повернулась к нему. — Мы едем непонятно куда, в машине, которую угнали, после того как сбили человека. И ты мне говоришь про нормальность?
Мы все замолчали. Она была права. Про нормальность сейчас говорить было смешно.
— Ладно, — я вздохнул. — Давай не об этом. Давай о том, что делать дальше.
— Ехать, — сразу сказал Максим. — К трассе. К людям.
— А если трассы нет? — тихо спросила Даша.
— Будем искать, — пожал плечами он. — Или вернёмся к тому зданию. Там хотя бы крыша.
— Или к лагерю, — вдруг сказала Даша.
Все посмотрели на неё.
— Ты серьёзно? — Максим округлил глаза. — После всего, что там было?
— Я не хочу туда, — она быстро затрясла головой. — Но это вариант. Там есть люди. Там есть...
— Там есть ОНО, — закончил я.
— Да, — она кивнула. — Есть. Но там хотя бы понятно, чего бояться. А тут — непонятно. Тут мы одни. В темноте. С Давидом на заднем сиденье.
Она кивнула на Давида, и мы все невольно посмотрели на него. Он лежал так же неподвижно, только дыхание стало каким-то другим — более хриплым, более частым. И мне показалось — или это был свет от приборки? — что кожа у него на руках начала темнеть. Прямо на глазах.
— Девчонки, — я постарался, чтобы голос звучал ровно. — Давайте не будем сейчас про лагерь. Давайте просто доедем до рассвета. А там решим.
— Согласен, — кивнул Максим. — До рассвета. А там видно будет.
Мы помолчали. В салоне было тихо, только двигатель гудел, да Вероника тихо гладила Давида по волосам. Я смотрел в лобовое стекло, на узкую полоску дороги, выхваченную фарами, и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё неделю назад самой большой проблемой было то, что родители отправляют нас в лагерь. А сейчас...
— Арсений, — вдруг сказала Даша. — Посмотри на луну.
Я поднял глаза. В зеркале заднего вида, сквозь разбитое... нет, ещё целое заднее стекло, я увидел луну. Огромную. Белую. Такую яркую, что от неё на дороге лежали тени.
— Полнолуние, — тихо сказала Вероника. — Сегодня полнолуние.
— И что? — пожал плечами Максим.
— Ничего, — она пожала плечами. — Просто... красиво.
Мы ехали ещё минут двадцать. Я уже начал думать, где бы остановиться, чтобы передохнуть — не слишком далеко от дороги, но и не на виду, — когда с заднего сиденья донёсся звук.
Сначала я подумал, что это Давид очнулся. Какой-то стон, хрип. Но потом звук стал другим. Он стал... расти. Набухать. Превращаться из стона в рык, из рыка — в рёв.
— Что это? — я посмотрел в зеркало.
И увидел.
Давид больше не лежал. Давида больше не было. На заднем сиденье, заполняя его целиком, от двери до двери, от потолка до пола, сидело нечто. Огромное. Чёрное. Покрытое короткой, жёсткой шерстью, которая дыбом стояла на широкой, горбатой спине. Длинные, неестественно тонкие руки с чёрными, загнутыми когтями упирались в потолок салона, оставляя в нём глубокие борозды. Голова — волчья, но не совсем, с вытянутой мордой и оскалом, в котором сверкали ряды жёлтых, острых, как бритвы, зубов — почти касалась крыши.
И глаза. Жёлтые. С вертикальными зрачками. Те самые.
— АРСЕНИЙ! МАКСИМ! — взвизгнула Вероника. — ЭТО ОБОРОТЕНЬ! ЭТО ДАВИД!
Я ударил по тормозам — инстинкт, рефлекс. Машина взвизгнула, занесло, но Максим дёрнул ручник, и мы выровнялись.
— НЕ ТОРМОЗИ! — заорал он. — ГАЗУ!
Я вдавил педаль в пол. Минивэн рванул вперёд, вжал нас в сиденья. Спидометр пополз вверх — сорок, пятьдесят, шестьдесят. Дорога под колёсами дрожала, машину трясло, голову било о потолок.
Существо на заднем сиденье взревело. Звук был такой, что у меня заложило уши, что зубы застучали друг о друга. Оно рванулось вперёд, и я увидел, как его когти тянутся к моей шее, к затылку, к рулю.
— ДЕРЖИТЕ ЕГО! — заорал я, не отрывая рук от баранки.
— ДА МЫ СТАРАЕМСЯ! — крикнула Даша. — ОН СИЛЬНЫЙ, БЛИН!
Я увидел в зеркале, как Максим схватил какой-то тяжёлый предмет — кажется, это был фонарик из багажника — и со всей дури ударил существо по морде. Зверь дёрнулся, зарычал, но не отступил. Он тянулся ко мне, и я чувствовал его запах — запах сырой земли, крови, чего-то гнилого, животного.