По ту сторону неба

Глава 26

Надвигалась гроза. Небо не просто потемнело — казалось, оно медленно опускалось всё ниже, давя своей тяжестью. Серые тучи одна за другой закрывали последние просветы, стремительно собираясь над городом в плотную, свинцовую массу. В воздухе стоял глухой гул, и где-то далеко уже перекатывался первый гром. Дом Грейс наполнялся предгрозовой напряжённостью — той особенной тишиной, в которой даже привычные звуки становятся слишком отчётливыми, а стены словно начинают прислушиваться к каждому шороху.

Эрик так и не спустился к обеду, хотя Моника приготовила его любимую курицу — ту самую, от которой раньше он неизменно оживал и, забывая обо всём на свете, просил положить ему добавку. Она несколько минут смотрела на накрытый стол, на нетронутую тарелку, затем сняла фартук и повесила его на спинку стула.

— Ладно… Пора идти к нему.

Она поднялась наверх. Дойдя до комнаты Эрика, Моника потянулась к ручке и дёрнула её. Дверь оказалась заперта. Она застыла, глядя на неё. Моника осторожно постучала.

— Эрик… ты помнишь, как всё начиналось? — начала она мягко. — Как я впервые вошла в этот дом? Ты тогда смотрел на меня так, будто я пришла сюда с какой-то очень важной целью.

За дверью было тихо.

— Ты мне совсем не доверял. Помнишь? Даже разговаривать со мной не хотел. А потом мы подружились и сидели в гостиной, я показывала тебе карточки, а ты всё время пытался меня перехитрить. Ты специально выбирал самые странные слова, а потом смеялся, когда я не могла их угадать.

На её лице появилась слабая улыбка.

— А помнишь, как однажды ты заставил меня три раза подряд проиграть тебе в одну и ту же игру? Я тогда решила, что ты просто жульничаешь.

Моника тихо рассмеялась, но улыбка быстро исчезла.

— А потом был тот день, когда ты впервые сам попробовал подняться на коляске на порожек. Я тогда так испугалась, что чуть не схватила тебя, хотя ты просил не помогать. А когда у тебя получилось… я чуть не расплакалась от гордости.

Она положила ладонь на дверь.

— Я знаю, что сейчас тебе тяжело, Эрик. И я не собираюсь заставлять тебя рассказывать мне то, о чём ты не хочешь говорить. Но ты должен помнить одну вещь: что бы ни происходило, ты не один.

За дверью по-прежнему было тихо.

— И ещё… — добавила она после короткой паузы. — Я приготовила твою любимую курицу. Если ты не спустишься сейчас, она остынет, а потом ты снова будешь говорить, что я совсем не умею готовить.

Моника постояла ещё несколько секунд.

— Десять минут, хорошо? Я жду тебя внизу.

Она развернулась и медленно пошла к лестнице.

Спустившись, Моника снова принялась поправлять приборы на столе. Переставила тарелку, поправила вилку, затем зачем-то снова вытерла уже чистую поверхность стола. Ей хотелось занять руки. Внутри всё ещё оставалось странное беспокойство, которое она никак не могла объяснить.

Тем временем наверху мальчик дождался, пока шаги Моники окончательно стихнут.

Он осторожно пересел из кровати в инвалидное кресло, подкатил к двери и приоткрыл её. Коридор был пуст. Эрик прислушался. Ни голосов, ни шагов. Он запер дверь.

Вернувшись к кровати, Эрик наклонился и достал из-под матраса книгу. Эрик раскрыл её на знакомой странице и положил ладонь в вырез, точно совпавший с очертаниями его руки.

Он закрыл глаза.

Тихо, почти шёпотом, произнёс слова, которые уже давно стали для него чем-то большим, чем просто заклинание:

«От десяти до одного — я ухожу.

10 — тело спит,

9 — разум свободен,

8 — страх исчезает,

7 — время растворяется,

6 — границы стираются,

5 — душа поднимается

,4 — свет ведёт,

3 — звёзды открываются,

2 — миры соединяются,

1 — я иду…»

Мир дрогнул,а затем исчез.

Эрик открыл глаза у того самого дерева. Скамейка стояла на прежнем месте. Вокруг снова простирались бескрайние зелёные поля, усыпанные цветами. Над головой раскинулось чистое голубое небо, а солнце заливало всё вокруг мягким, почти нереальным светом.

Здесь всегда было спокойно. Настолько спокойно, что Эрик каждый раз забывал о доме, о своей комнате, о матери и даже о собственном теле, которое оставалось где-то далеко.

Он встал на ноги и сделал несколько шагов. Ощущение свободы уже не удивляло его, но каждый раз всё равно вызывало внутри странную радость. Здесь он мог идти куда хотел. Здесь ему не нужна была коляска. Здесь никто не смотрел на него с жалостью.

Эрик уже собирался направиться дальше, когда услышал музыку. Сначала она доносилась откуда-то издалека — едва различимая, словно ветер принёс несколько случайных нот. Затем звук становился всё отчётливее. К музыке присоединился женский голос — чистый, высокий, почти невозможный для человеческого слуха.

Эрик остановился. Он пошёл на звук, пробираясь между кустами, пока впереди не увидел дверь. Ту самую через которую в прошлый раз Саманта провожала его в мир мёртвых.

Эрик остановился перед ней. Он вспомнил предупреждение Саманты: дверь нельзя закрывать. Если она захлопнется, обратного пути может не быть.

Но сейчас дверь была приоткрыта,а заа ней звучала музыка. Эрик ещё несколько секунд колебался, затем осторожно шагнул внутрь. Перед ним оказался оперный театр. Почти такой же, как в реальном мире: красный бархат кресел, высокая сцена, тёплый приглушённый свет, уходящие в темноту ряды пустого зала.

На сцене стояла рыжеволосая девочка примерно четырнадцати лет и пела. Эрик медленно прошёл между рядами. В зале сидел всего один человек. Саманта.

Она почувствовала его приближение ещё до того, как он успел заговорить. Обернулась и улыбнулась. Эрик сел рядом и некоторое время они молча смотрели на сцену.

— Она всегда мечтала об этом, — тихо сказала Саманта, не отрывая глаз от сцены.

— О чём? — спросил Эрик посмотрев на Саманту

Саманта посмотрела на него. — Петь, — ответила она. — Так же, как ты мечтаешь ходить.

Эрик снова перевёл взгляд на сцену. — А что ей мешало петь там… на земле?

— У неё не было голоса, — сказала Саманта. — Она родилась немой.—Она мертвая?—Да.

— Как её зовут?

Саманта чуть улыбнулась. — Эльза…. Эльза Морган.

Музыка наполнила зал, а где-то далеко, за оставленной открытой дверью, реальный мир продолжал жить, даже не подозревая, что один мальчик снова стоит слишком близко к границе между мирами. Когда последняя нота растворилась под сводами театра и Эрик вместе с Самантой зааплодировали. Их хлопки эхом разошлись по пустому залу, будто зрителей было куда больше, чем на самом деле.

Девочка на сцене улыбнулась и сошла вниз. Подойдя к ним, она чуть склонила голову. — Спасибо, — сказала она просто, но в голосе звучала благодарность

Саманта и Эрик поднялись. Эльза посмотрела на Саманту, и её лицо вдруг стало мягким, почти тёплым.

— Я так счастлива, что когда-то встретила тебя, — сказала она.

Они обнялись — коротко, но крепко, как те, кто слишком многое понимает без слов.

Потом Эльза перевела взгляд на Эрика. Несколько секунд изучала его, будто видела не только его самого, но и то, что за ним тянется.

— Мне никогда не нравились стены в твоей комнате… —произнесла Эльза

— Что? — Эрик нахмурился. — Почему?

—Серые и мрачные , — спокойно ответила Эльза. — Ты сам это знаешь.Они тебе тоже не нравятся.

— Откуда ты знаешь? — спросил он.

— Если когда-нибудь решишь что-то изменить… не спеши снова закрывать стены. Иногда лучше оставить их голыми.

Она сделала несколько шагов — и её силуэт начал растворяться, словно свет проходил сквозь нее. Ещё мгновение — и её не стало. Эрик остался стоять, погружённый в мысли. Слова Эльзы звенели в голове, не находя объяснения.

Саманта посмотрела на него внимательно. — Скоро ты всё поймёшь, Эрик.

— Когда я смогу поговорить с отцом? Почему это невозможно? Почему я могу только видеть его?Эльза так же мертва как и мой отец ,но она контактировала со мной.

—Эльза пришла сюда через астрал и погибла через него.

–Что это значит?

—Скоро ты все поймешь,Эрик.

Саманта опустила взгляд.

— Мне нужно тебя подготовить, — сказала она. — Не сейчас, Эрик. Ты должен быть готов. Ты должен понять стоит ли это все ради встречи с отцом?

***

Моника взглянула на часы, прошло уже сорок минут. Она устало выдохнула, раздражение легонько скользнуло по лицу. — Ну Эрик… ну нельзя же так… Моника вновь направилась к лестнице. Она поднималась быстрее уже с тревогой в груди. Но не успела дойти до комнаты — что-то остановило её движение.

В конце коридора горел свет. Там, где он не должен был гореть. В чулане. Дверь была чуть приоткрыта, и из щели пробивался тусклый желтоватый свет, колеблющийся, будто живой. Моника нахмурилась, посмотрела на дверь вопросительно.

— Эрик… ты там? Что ты там делаешь?

Она шагнула ближе. Сердце колотилось. Подойдя она медленно толкнула дверь, открывая её полностью — и замерла. Одна из стен чулана была полностью обклеена фотографиями,разных лет, разного качества, но все одного человека. Отца Эрика.

Эрик расположил эти снимки так аккуратно, почти трепетно, будто создавал личный алтарь. И прямо перед этой стеной, спиной к Монике, сидел Эрик. Он неподвижно смотрел на фотографии. Смотрел и… улыбался. Странной отрешенной улыбкой, которой Моника никогда раньше у него не видела. Он даже не услышал, как она вошла. Мальчик что-то говорил смотря на фотографии,но Моника так и не разобрала.

Моника почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Шок подступил мгновенно — холодный, липкий и тяжелый. Она прикрыла рот руками, чтобы не выдать всхлип, глаза моментально наполнились слезами. Не от страха — от понимания. От ужасающего, пронзительного понимания того, что происходит с мальчиком, которого она так долго защищала.

Её колени дрогнули, а сердце стучало так громко, будто гроза уже разразилась прямо в доме.

***

Было уже почти восемь вечера, когда Грейс возвращалась домой. Лил сильный дождь, густой, тяжёлый, так что двор и деревья казались смазанными тенями. Мокрый асфальт сиял тусклым отражением фонарей, растекаясь жёлтыми пятнами по дороге, и каждый раз, когда шины машины резали воду, Грейс передергивало. Дождь всегда возвращал ее к той ночи — к той аварии, которую она не могла забыть. Мокрая дорога, её руки, сжимающие руль, резкий свет фар навстречу… крик мужа… удар… а потом тишина. И сидевший на переднем сиденье Эрик, который уже не смог ходить. Грейс всегда винила себя. Всегда. Этот груз не уменьшался ни на грамм, и каждый ливень казался ей приговором, напоминающим о том, что она забрала у сына его будущее.

Подъехав к дому, она едва успела припарковаться — дождь лил так сильно, что казалось, будто мир тонет. Грейс выскочила из машины, прижав сумку к голове, и почти бегом добралась до двери. Зайдя внутрь, она закрыла дверь локтем, тяжело дыша, стряхивая с волос воду. Но первый же взгляд на гостиную заставил её забыть о всём. На диване сидела Моника. Бледная и неподвижная. На ней не было лица.

Грейс сняла пальто, бросила его на кресло и быстро подошла, села рядом и взяла её руки. Они были холодные, как лед.

— Моника… ты вся холодная. Что случилось? Моника посмотрела на неё, взгляд был мутный, затуманенный.

— Грейс… мы должны что-то сделать. Пожалуйста…

Грейс нахмурилась, не понимая.

— Моника… о чём ты? Что произошло?

Моника сглотнула, голос дрогнул.

— Эрику нужна помощь. Если ты действительно его любишь… ты согласишься на лечение… Грейс резко вскочила, как будто эти слова обожгли её. Она отошла к окну, скрестила руки на груди, будто защищаясь.

— Моника, я позвала тебя сюда, чтобы ты помогала мне. А не указывала, что делать с моим сыном! Она развернулась, глаза полные напряжения.

— Он не болен. Ты слышишь? Он не болен. Но в голосе прозвучало отчаяние, которое она не смогла спрятать.

Моника встала.

— Пойдём, Грейс.

Грейс удивлённо замерла.

— Что?… Что случилось с Эриком? — испуганно спросила она и уже сделала шаг к лестнице.

— С ним всё в порядке, — тихо ответила Моника. — Но я должна тебе кое-что показать.

Они поднялись наверх. Коридор был полутемном, лишь один тёплый свет пробивался из приоткрытой двери чулана. Грейс нахмурилась. — Почему там горит свет?.. Моника не ответила, просто указала рукой на дверной проём. Она вошла первой. — Входи,Грейс.

Грейс шагнула внутрь — и остановилась, будто ударилась во что-то невидимое. Стена напротив была вся, от пола до середины , обклеена фотографиями её мужа. Сотни снимков, старые, новые, пожелтевшие, вырезанные из альбомов, увеличенные, обрезанные. Лицо, лицо, лицо. Везде одно и то же лицо. Её мужа. Отца Эрика.

— Когда я поднялась сюда… здесь был Эрик. Он сидел тут в кресле. И смотрел на эти фотографии… так, будто видел его живым. Он улыбался, Грейс. Он разговаривал с ним. Как будто… он там. Всё это… это не просто тоска по отцу. Ему нужна помощь врача. Пожалуйста…

Слова висели в воздухе, как гром, который ещё не ударил. Грейс молчала. Её дыхание стало рваным. Лицо побледнело. Глаза остекленели, смотрели на фотографии, которые она не видела несколько лет. И каждый снимок будто прижимал к её груди еще один камень.

Моника медленно направилась к выходу из чулана.

— Подумай, Грейс… — сказала она тихо, мягко, но очень твёрдо. — Подумай.

И вышла из помещения, тихо прикрыв за собой дверь чулана.

Грейс ещё долго стояла, почти не двигаясь. Потом медленно вышла из чулана, и заметила: в замочной скважине торчал ключ. Она вытащила ключ, выключила свет и плотно закрыла дверь.

Спустившись вниз, Грейс бросила ключ в шкаф у лестницы и прошла на кухню. Налила себе полный бокал вина, дрожащими руками. Выпила половину. Потом вторую. И в этот момент в дверь позвонили.

Звонок был резким, громким, будто разорвал дом пополам.

Грейс открыла дверь — и на пороге стоял Маркус. Волосы слегка мокрые, капли воды всё ещё блестели на куртке, но дождь уже почти закончился. Серая тишина стояла за его спиной. Она на секунду задержала на нём взгляд — глаза мутные, слегка покрасневшие, дыхание тяжёлое.

— Входи, Маркус, — выдохнула она.

Он тихо шагнул внутрь, закрыл дверь и, пройдя на кухню, сразу увидел полупустую бутылку вина, стоящую на столе. Грейс опустилась на стул, обхватила голову руками, будто пыталась удержать её от распада. Маркус сел напротив, присмотрелся к ней — и понял: случилось что-то серьёзное.

— Грейс… — начал он осторожно. — Ты в порядке?

Она горько усмехнулась.

— А как ты думаешь? — голос сорвался. — Маркус… я… я больше не понимаю, что происходит. Всё рушится. Всё.

Он чуть наклонился вперёд.

— Что-то случилось после работы? Что-то с Эриком?

— Всё то же! — ответила она. — Всё то же, Маркус! Все вокруг твердят одно и то же! Что с моим сыном что-то не так! Что он… что он болен!

Она сжала кулаки, опустила голову и рассказала ему о ситуации с чуланом и фотографиями.

— Но это не правда… — выдохнула она. — Это не может быть правдой. Я знаю своего сына. Я знаю его лучше всех. Он просто переживает… просто тоскует… просто…

— Грейс… — тихо перебил Маркус. — Я не говорю, что с ним что-то не так.. Я не говорю, что ты плохая мать. Я знаю, как сильно ты его любишь.

Грейс подняла на него покрасневшие глаза.

— Ты тоже? Ты тоже думаешь, что он болен? Что он… что-то видит? Придумывает?

— Я не думаю ничего такого, чего ты не знаешь сама, — мягко ответил он. — Я просто… боюсь за тебя и за него.

Она мотнула головой. — Я не позволю никому забрать его. Никому. Не врачам, не Монике, не Гарсии…

Маркус кивнул, спокойно.

— И никто не собирается его забирать. Но… может, стоит хотя бы выслушать специалистов? Просто выслушать, Грейс.

Она отвернулась, закрыла лицо рукой.

— Я… не верю в это. Не могу. Не хочу. Он мой сын. Он… мой мальчик. Маркус, он — всё, что у меня осталось. Всё.

— Я знаю, — сказал Маркус тихо, очень мягко. — И я рядом. Слышишь? Рядом. Я никуда не уйду. Что бы ни случилось — я буду тут. С тобой и с ним.

Грейс всхлипнула, плечи дрогнули. Вино, страх, усталость и боль смешались внутри неё в один тяжёлый ком. — Не оставляй меня…Пообещай мне ,что будешь рядом. — Я не оставлю, — сказал он твёрдо. — Никогда…обещаю.

Они сидели молча несколько минут. Только тиканье часов и шум далекого дождя наполняли кухню. Маркус протянул руку, накрыл её ладонь своей — тёплой, спокойной — и Грейс впервые за весь вечер почувствовала, что хоть кто-то держит её в этом мире, который уже начал трещать по швам.

Глава 27

Утро наступило мягко и почти нереально спокойно, словно ночь, что обрушилась на дом тревогой и страхом, была лишь дурным сном. Солнечные лучи, тёплые, словно весенние, совсем не октябрьские, пробивались сквозь тонкие занавески и разливались по кухне золотистым светом. На улице было так необычайно тихо, что Грейс даже остановилась на секунду у окна, будто проверяя — действительно ли это её субботнее привычное утро. Лёгкое тепло стояло в воздухе, как будто природа решила подарить ей передышку именно сегодня, когда она была так нужна.

Грейс приняла душ, подолгу стоя под горячей водой, позволив ей смыть остатки вчерашней боли, тревоги, вина и страха. Она смотрела в зеркало, поправила волосы, улыбалась самой себе — натянуто, но решительно. Она вела себя так, будто всё было в порядке, будто ее жизнь не трещала по швам, будто её сын вовсе не изменился. Грейс заставила себя поверить в это, потому что иначе — нельзя.

Спустившись на кухню, она поставила кастрюлю на плиту, всыпала овсянку, добавила молоко и щепотку корицы. Запах медленно растекался по дому. Она ловила себя на мысли, что её руки действуют автоматически, будто повторяют что-то очень старое, знакомое и почти забытое. На секунду она закрыла глаза, вдохнув аромат, и тогда услышала лёгкий, тихий скрип колёс.

Она резко обернулась — и дыхание застряло в груди. Эрик, спокойный, сосредоточенный, такой же, каким был раньше, плавно въезжал в кухню на своей коляске. Его лицо было обычным, нормальным, без той странной отстраненности, что пугала ее последние дни. Он смотрел прямо на неё — живым взглядом.

— Доброе утро,мама,

Грейс не смогла ответить от удивления от того что ее мальчик словно вернулся и стал прежним.

— Что у нас на завтрак? Ты же приготовила кашу с корицей… — он улыбнулся мягко, как раньше. — Я её так люблю.

Грейс стояла, едва держась за край стола, словно боялась упасть. Её глаза начали медленно наполняться влагой — удивлением, счастьем, ужасом, облегчением — всем сразу. Неужели? Неужели она была права? Неужели с ним действительно всё в порядке? Неужели вчерашнее — просто это страшный сон?

— Мам? Ты меня слышишь?

Грейс вздрогнула, вернулась к реальности.

— Да… да, конечно, сынок, — наконец выдохнула она и стала накладывать ему кашу, чувствуя, как дрожат пальцы. Но ей было всё равно. Она хотела только одного — смотреть на него, слушать его голос, чувствовать, что он рядом, что он нормальный, что это её Эрик.

Эрик ел с аппетитом, спокойно, как будто ничего странного никогда не происходило. Его движения были уверенными, размеренными. Он выглядел здоровым, собранным, настоящим. А Грейс сидела напротив и не могла отвести от него взгляд. Она боялась даже моргнуть — вдруг он исчезнет, вдруг всё это сон. Сын вернулся. Он здесь. Он с ней.

— Я… я так рада, — прошептала она наконец. — Рада, что ты снова такой… как прежде. Я знала, Эрик. Я знала, что всё будет хорошо. Я знала, что ты придёшь в себя. Всё будет как раньше. Да?

Эрик поднял на неё глаза, и в его улыбке было что-то спокойное, уверенное.

— Да, мам. Но скажу больше,скоро будет еще лучше,как для тебя так и для меня.

Грейс не поняла, что он имел в виду, но не стала спрашивать — слишком боялась спугнуть это хрупкое чудо.

— Вот увидишь, — добавил он и поставил пустую тарелку к краю стола.

Он развернул коляску, двинулся к выходу.

— Я в своей комнате, мам, — сказал он, даже не оглядываясь, и уехал по коридору наверх, оставив за собой ровный гул колёс.

Грейс сидела глядя на дверь, в которую он скрылся. Её глаза блестели. В груди медленно расправлялось что-то тёплое, давно забытое.

Ее мальчик вернулся. Ее мир снова стал правильным. Или… казался таким.

***

Маленький дом Моники стоял на окраине лесополосы — одноэтажный, аккуратный, с выбеленными стенами и зелёной крышей, которую когдато чинил её муж. Внутри всегда пахло кофе, книгами и нотной бумагой — ведь рядом с ней жил человек, для которого музыка была привычным дыханием. Но сейчас всё это казалось лишь фоном: Моника сидела на кухне, варила кофе и в десятый раз нажимала кнопку вызова. Гудки тянулись долго, а затем — короткий сигнал. Грейс сбросила.

Моника раздражённо щёлкнула пальцами по экрану, снова набрала номер — и снова сброс. Она прикусила губу, поставила чашку и почувствовала, как внутри всё холодеет. За окном улица тонула в серозелёной тишине, слишком глухой для солнечного дня. Если Грейс не отвечает… значит, она закрылась. Опять. Значит, всё хуже, чем вчера.

Мысль пришла резко, как вспышка: нельзя дать этому продолжиться. Моника пошла в спальню, переоделась, завязала волосы в пучок. В зеркале её глаза казались тревожными, но твёрдыми. Сегодня она не позволит Грейс спрятать голову в песок.

В гостиной сидел Ричард с газетой — спокойный, привычный, словно часть дома. Он поднял взгляд поверх очков.

— Ты куда? — спросил он мягко.

— К Грейс. Она не отвечает, — коротко ответила Моника.

Она поцеловала его в щёку и уже через секунду быстрым шагом вышла за дверь.

Глава 28

Погода в тот день не переставала удивлять — будто сама природа решила жить отдельно от того, что происходило у людей внутри. Солнце било яркими, почти тёплыми лучами, проскальзывая между ветвями старых деревьев. Желтые листья кружились в воздухе, будто медленно танцевали свой осенний танец, и каждый порыв легкого ветра подхватывал их и уносил дальше по улице.

Моника уже сидела в такси, в больших темных солнечных очках, уставившись в окно, будто вглядывалась в мысли. Она снова набрала номер Грейс. И снова — сброс. Ее пальцы нервно сжались на телефоне, она резко откинула его на сиденье.

Такси свернуло на улицу, где находилась прачечная Clean & Clear, место работы Грейс. Белая вывеска блестела на солнце, а перед дверью стояли две металлические урны с желтыми листьями вокруг. Машина остановилась, Моника быстро вышла, благодарно кивнув водителю, и направилась к двери.