Сёстры Вороновы

Глава 1. Ольга

Тонкий взгляд лезвием пробежал по моей картине, не задержавшись ни на мазках, ни на оттенках. Мужчина подошел сзади так близко, что дыхание перехватило.

Ненавижу, когда кто-то наблюдает за моей работой! Рука невольно затряслась, и кисть сама соскользнула не в ту сторону. Какое счастье, что это масло. В масле все можно исправить.

Но кто-то за спиной уже заметил случайную ошибку. Я услышала тяжелый, полный недовольства вздох, едва заметное цоканье языком, а потом и тихий шепот:

– Кто ж так пишет?

Холодное солнце заливало ярким светом Михайловский сад, заставляя меня зажмуриться и рисовать вслепую, по чувствам. И я отдалась этому чувству прекрасного, подарив серому небу Петербурга дерзкий алый мазок.

Тот, кто наблюдал за мной, пришел в ужас от этой вольности.

– Лучше б замуж пошла, чем так холсты портить.

– Замуж? – повернулась я к нему с милой, почти невинной улыбкой, за которой скрывалось бушующее пламя злобы, пожирающее меня изнутри. – А что, возьмете меня? Только предупреждаю, жена из меня получится еще хуже, чем художница.

Седовласый мужчина фыркнул, коротко и пренебрежительно, словно мои слова – запах скипидара, который оскорбил его утонченное обоняние. Его взгляд, медленный и оценивающий, остановился на моих брюках. Старых мешковатых брюках, что пахли краской, табаком и отцом. Я украла их из его гардероба после смерти, пытаясь сохранить хоть частичку его тепла. И так ли важно, как они на мне сидят, если в них я чувствую – отец рядом?

Но в глазах мужчины читалось неприкрытое отвращение. Он не видел во мне ни женщины, ни художника. Он видел нечто, выбивающееся из привычной ему картины мира.

Они такие, мужчины. Им не дано понять, что значит творить по-настоящему. Не по академическим канонам с его четко выверенными пропорциями, а по велению сердца. Они видят в моих работах мазню. Я вижу в них всплеск эмоций, обнаженные нервы, взрыв, пожар, бунт моей души. Мое я.

Такое невозможно оценить по строгим нормам традиционной живописи.

А уж если картина написана рукой женщины… Не той жеманной девицы, что пишет пастораль ради хвалебных комментариев кавалеров на приемах. Эти девицы хотят выделиться на рынке невест своей «тягой к искусству».

В настоящем искусстве не бывает причин творить. Настоящий художник не может жить без своих картин. А я настоящий художник, пусть и с женским именем.

Но я давно привыкла к непониманию. Такие мужские взгляды как мелкий петербургский дождь. Они постоянно моросят вокруг меня, пытаясь намочить, принизить, заставить спрятаться.

Мир искусства – это крепость, которую мужчины охраняют с маниакальным упорством, хотя, на мой взгляд, они ничего в нем не понимают. Мужчины могут воевать. Мужчины знают толк в торговле и в управлении государством. Но им не хватает чувственности, чтобы перенести реальный мир красками на бумагу.

И все же для них я – нонсенс. Брешь в стене крепости, которую им нужно немедленно заделать, иначе она может дать слишком много трещин.

– Я дам пятнадцать копеек. Вот за эту! – мужской палец уверенно указал на одну из моих готовых работ, отвлекая меня от творчества.

– Цена этой картины – пятьдесят, – спокойно бросила я ему, чуть повернув голову. Пусть оставит свои суровые взгляды и высокомерные комментарии кому-то другому. Меня таким уже не пронять.

Я повернулась обратно к своей незаконченной картине.

Он качает головой с неодобрением, а на тонких губах играет презрительная усмешка.

– Тень наложена неровно, да и мазки выполнены слегка небрежно. Пятнадцать – и ни копейки больше, при условии, что вы подпишете картину мужским именем. У вас же есть мужской псевдоним?

Пальцы, испачканные охрой и ультрамарином, невольно крепче сжали кисть. И моя ярость – ярость на мир, который пытается меня сломать, на мужчин, которые пытаются загнать меня в рамки – залила серое небо столицы красным цветом.

Широкие размашистые мазки успокоили, позволили собрать волю в кулак, повернуться к этому господину и гордо произнести:

– Пятьдесят – и не копейкой меньше. И я подписываю картины только своим настоящим именем.

– Сварливая девчонка! Таланта ноль, а гордости на пятьдесят копеек. Будь Вы юношей, Вам бы хватило ума поблагодарить меня за то, что я решил поддержать молодого художника.

От такой дерзости у меня перехватило дыхание – горькое ощущение обиды сжало грудь, и я инстинктивно закрыла руками свои картины, словно защищая их от его насмешек. Волна гнева захлестнула меня, но я лишь сдержанно прорычала в ответ:

– Будь у Вас пятьдесят копеек, Вы бы могли позволить себе искусство.

– Больше пятнадцати никто за такое искусство все равно не заплатит.

«Старый скряга», – мысленно прошипела я, наблюдая за прощальным поклоном этого старикашки.

Крепко сжав зубы от злости, я резко повернулась обратно к своему холсту, но над полотном вдруг заметила ярко-зеленые глаза, которые пронзительно смотрели на меня.

Быть может, я бы не заметила его. Обычный безупречный в своей элегантности петербургский денди с небрежно повязанным на шее шелковым шарфом неуловимого оттенка, намекающего на тонкий вкус мужчины. Если бы мне захотелось его нарисовать, чудные переливы шарфа стали бы главным акцентом, ведь больше в нем ничто не цепляло. Но лишь на первый взгляд.

Он был старше меня, но не старик, нет. Просто зрелый притягательный мужчина с темными, почти черными кудрями, которые касались воротника сюртука и прикрывали часть лица.

И все же не заметить его было невозможно. Глубокие зеленые глаза притягивали к себе, заставляя забыть даже про шарф. Я привыкла к грубым взглядам прохожих, но никогда прежде я не сталкивалась с такой красотой. Казалось, эти зеленые глаза видели мир через призму мудрости. Их хозяин знал больше, чем пытался показать своим шелковым платком. В Петербурге хватает наряженных господ, но за их взглядами не прячется внутренняя красота, способная вскружить голову.

Я никогда не видела таких мужчин. Такие мужчины живут только на холстах в картинных галереях. И мне бы хотелось запечатлеть его, написать портрет, достойный быть частью семейной коллекции. Такой портрет, который отразит не только шарф на шее, но и всю прелесть дивных глаз. За последние годы этот незнакомец стал единственным ярким пятном в промозглом Петербурге.

– Не придавайте значения его словам. Он просто занижал цену, – мягко произнес мужчина. – Ваши картины прекрасны.

А я растерянно промолчала, не в силах подобрать ответ.

– Позвольте приобрести вот эту, – он указал на одну из моих самых дорогих сердцу работ. На маленьком полотне был тихий осенний пейзаж: золотистые листья медленно падали с ветвей старого дуба, а вдалеке мерцало спокойное озеро под мягким светом вечернего солнца.

Не знаю, что произошло со мной. То ли вежливость господина, то ли его чарующий взгляд – но я была готова с радостью отдать ему любую из своих работ. Даже за пятнадцать копеек. Даже за бесплатно. Лишь бы знать, что частичка моей души, запечатленная на холсте, теперь будет принадлежать ему. Лишь бы тешить себя мыслью о том, как он бережно несет мою картину до самого дома, крепко прижимая её к груди и согревая теплом своего тела. И всю дорогу она – моя частичка души – будет в его крепких руках.

От этой мысли меня пронзила сладостная дрожь. А сердце заколотилось в груди, словно птица в клетке.

– Я готов заплатить за неё три рубля, но лишь при условии, что вы подпишете её своим настоящим именем.

– Я… Эта картина стоит не больше двадцати копеек, – тихо ответила я.

– Но я оцениваю её в три рубля, – с уверенностью заявил он.

– Как будет вам угодно, – пролепетала я, чувствуя, как жар прилил к щекам, словно кистью художника их небрежно тронули румянами.

О, проклятая девичья робость!

Я опустила взгляд на холст, стараясь скрыть смущение.

Дуреха, возьми себя в руки! Тебе нужно выполнить его желание!

Дрожащей рукой взяла тонкую кисть, обмакнула в черную краску и вывела, стараясь писать изящно, несмотря на волнение: «О.Г. Воронова».

– Ольга Георгиевна Воронова, – произнесла я вслух, словно пробуя на вкус собственное имя. Оно прозвучало так просто, так обыденно, рядом с его величественной красотой.

– Это ваше настоящее имя? – спросил покупатель с искренним интересом.

– Настоящее… – с трудом выдавила я из себя, снова опуская взгляд.

– Тогда будем знакомы, Ольга Георгиевна Воронова. Я – Николай Семенович Мельников.

Он произнес свое имя с такой интонацией, словно ждал от меня бурной реакции. Будто он член императорской семьи, чья фамилия знакома каждому в Российской империи. Его взгляд испытующе прошелся по моему лицу, ища там узнавание. Но я впервые услышала эту фамилию. Мельников… она не вызвала у меня никаких ассоциаций.

Я протянула ему руку в знак знакомства. Мое сердце заметалось в панике в груди. Он немного помедлил, но все же пожал мою руку, несмотря на то, что мои пальцы все еще были перепачканы краской.

Пожал, не поцеловал. Пожал, как равному себе. Но даже это прикосновение обожгло меня. И я почувствовала, как тепло его ладони заставило мою кровь бежать быстрее по венам.

В этот момент я была готова забыть все правила приличия. Я хотела только одного – чтобы он не отпускал мою руку, чтобы это мгновение длилось вечно.

Но он отпустил её… И следом наградил меня чарующей улыбкой. Взял купленную картину, оставил три рубля и пошел дальше по дорожке сада.

А я осталась стоять одна, с ощущением тепла, которое медленно гасло на кончиках пальцев, и с именем, которое навсегда отпечаталось в моей памяти широкими мазками смущения и благодарности.

Николай Семенович Мельников.

Глава 2. Семейный ужин

За десять лет семья Вороновых успела сменить небольшую усадьбу в центре города на съемный чердак в доходном доме, экипаж с тройкой лошадей – на крепкие сапоги, что не стоптать за один сезон, а надежду на блестящее будущее в свете – на жалкие попытки удержаться на краю нищеты. Но одно оставалось неизменным с момента смерти отца – традиция собираться всей семьей за ужином.

Вот и в тот мартовский вечер мать семейства Дарья Тимофеевна вышла к ужину, кутаясь в свою старую шаль. Чердак хоть и сильно продувался, все же был приятнее, чем подвал с крысами или угол в комнате, которые семья могла бы позволить себе за те же деньги.

Все три дочери Дарьи Тимофеевны были заняты делом: Анна доваривала репу у прямоугольной чугунной печи, Мария и Ольга накрывали на стол. Идиллия семейной жизни, если забыть, что когда-то они могли позволить себе кухарку и столовую. В этой маленькой квартирке есть приходилось там же, где готовили, а спать – так и вовсе всем вместе. Чтобы было теплее.

– Maman, проходите к столу. Ужин почти готов, – ободряюще улыбнулась Анна матери, обрадовавшись, что сегодня та смогла сама встать с постели. И пусть ее глаза были такими же красными от слез, как и всегда, она нашла в себе силы дойти без помощи.

Когда все расселись Дарья Тимофеевна прочла «Отче наш» и благословила ужин. Анна, Мария и Ольга осенили себя крестным знамением и приступили к трапезе.

– Ну, девочки, рассказывайте. У кого какие новости за день? – делиться за ужином тем, что произошло, было еще одной доброй традицией семьи Вороновых, заведенных еще при их отце.

– Представляете, мне сегодня один грубый старик предложил пятнадцать копеек за картину. Пятнадцать! – глаза Ольги загорелись возмущением, но ни мать, ни сестры не разделили ее недовольства.

– И ты отказалась? – убитым голосом спросила Анна, уже предчувствуя ответ.

– Конечно. Пятнадцать копеек! Смех, да и только.

– Как? – вилка Марии упала на тарелку с громким звоном. – Как ты могла? Это же литр молока и свежий батон хлеба. Свежий! Меня уже мутит от этих черствых корок и редьки!

Анна ничего не сказала, но в ее глазах читалось не меньшее осуждение, чем в гневных словах Марии.

– Не кричи на меня! – всегда спокойная Ольга тоже взорвалась криком и резко отодвинула тарелку. – У меня сейчас мигрень начнется от твоего визга. Просто мои картины стоят гораздо больше. Вот!

Она вынула из кармана старых отцовских брюк целое состояние – три рубля. Луч мартовского солнца прорвался сквозь маленькое чердачное оконце и осветил круглые блестящие монетки, отразившись солнечными зайчиками в загоревшихся глазах молодых сестер Вороновых.

– Три рубля, – Мария, словно зачарованная потянула руку, чтобы дотронуться до несметного богатства, что неожиданно вошло в дом, где каждый нес на своих плечах тяжкий груз нищеты.

– Не трогай! – ударила ее по руке Ольга. – Это мое. Я заработала своим искусством.

– И что теперь? Даже с сестрами не поделишься? – Марию снова наполнило возмущение. – Будь у меня деньги, я бы поделилась.

– Ты только и можешь, что думать о чужих деньгах, – бросила Ольга.

– А вот и нет!

– А вот и да!

– Девочки, прекратите! – одернул их оклик старшей сестры.

Не в первый раз Анне приходилось вмешиваться в ссоры Марии и Ольги, но с каждым годом это становилось все труднее. Девочкам нужна была мама, а не старшая сестра.

Но мама будто и не слышала разговора, она продолжала ковырять репу в тарелке, так и не отправив ни единого кусочка в рот. После смерти отца она почти ничего не ела, живя лишь воспоминаниями и печалью. И с каждым годом печаль и голод все сильнее оставляли печать на ее исхудавшем лице. Горе – это личный ад, и каждый переживает его по-своему.

– Ольга, что ты собираешься делать с деньгами? – Анну волновал более практичный вопрос. – Нам не мешало бы купить дрова, да и из еды осталась только репа.

– Краски, – художница мечтательно улыбнулась, уже представляя, как она купит огромную деревянную шкатулку, наполненную тюбиками краски, аккуратно завернутыми в изящную бумагу. И как она напишет еще одну картину, и как тот самый господин из Михайловского сада придет и восхитится ее творчеством. – Я видела замечательный набор у Дациаро. Двенадцать красок и новые кисти.

– Набор? Да еще и у Дациаро. Это ведь очень дорого, – покачала головой Анна. – Разве у тебя недостаточно красок? Все базовые цвета есть, а если что закончилось, можно и подешевле найти. Не в тюбиках, а твердые.

– Я не хочу твердые! Я хочу красивые цвета, которые будут украшать мои картины. Это мои деньги, и я потрачу их на краски. А на рубль, что останется, можно купить крупы и немного дров. Зима все равно заканчивается, скоро будет тепло.

Гнетущая тишина повисла за столом. Ольга буравила взглядом Анну, а Анна пыталась сохранять спокойствие, чтобы очередной ужин не закончился скандалом.

И вдруг тихий всхлип Марии разрушил это безмолвное противостояние:

– А меня ведь пригласили на званый ужин. А мне… Мне даже надеть нечего, – одинокая слеза скатилась по щеке Марии. В ее зеленых глазах застыла печаль.

– Я не отдам свои кровно заработанные тебе на наряды, – тут же запротестовала Ольга.

– Девочки, – устало одернула сестер Анна, а после повернулась к Марии. – И кто же тебя пригласил?

– Слышала я, Павел Александрович вернулся, – вставила Ольга с хитрой улыбкой.

– Слышала и мне не сказала! Как ты могла? – вместе с упреком в Ольгу полетела салфетка Марии. Но молоденькой художнице было хоть бы хны. Она только уклонилась со смехом.

Как же они юны и прекрасны! Такие невинные и такие далекие от суровой реальности. Им бы болтать о кавалерах и танцевать под звон бокалов, рисовать пейзажи и рассуждать об искусстве, а не думать о том, что семья будет есть завтра на ужин.

– Правильно сделала, что не сказала, – одернула младшую сестру Анну. – Где была семья Обленских, когда умер наш отец? Они не протянули нам руку помощи. Они даже не прислали слова сочувствия! А после и вовсе сторонились нас и матушку как чумы, словно никогда не пили с нами чаю за одним столом.

– Но…

– Никаких «но», Мария. Ты не пойдешь к ним, – твердо перебила Анна, поставив точку в разговоре.

– Девочки, не ссорьтесь, – слабый голосок матери возымел гораздо больший эффект. Все трое тут же успокоились и прекратили спор.

– Maman, Вы получали приглашение от Обленских? – решила уточнить Анна.

– Приглашение? – в обессиленном голосе появилось нескрываемое удивление. – Впервые…

– Павел пришлет его! – радостно перебила ее Мария. Ее изумрудные газа засияли, как звезды.

– А, Павлуша вернулся, – Дарья Тимофеевна будто и не слышала разговора дочерей, как обычно утопая в своем горе. – Что ж, отрадно, отрадно, – но рада она вовсе не была. В ее памяти еще слишком живы были и веселые приемы в доме добрых друзей ее мужа, и горечь от предательства, когда Георгия Александровича не стало.

– Даже если Павел пришлет приглашение, ты все равно не сможешь пойти, – осадила Анна сестру. – Не пойдешь же ты, Маша, в своем штопаном платье. А на новое денег у нас нет.

– Не будь так сурова, Анна, – мягко одернула старшую дочь Дарья Тимофеевна. – Если Машенька получит приглашение, то отчего бы и не пойти. Ей давно пора выйти в свет. Вам всем пора выйти в свет. Возможно, именно там вы найдете свое счастье, как я однажды нашла вашего отца.

Эта история, история любви известного полковника и простой актрисы, стала семейным преданием. Дарья Тимофеевна часто рассказывала ее дочерям на сон грядущий, чтобы воспитать в них самое главное – веру в настоящую любовь.

Но как бы она ни старалась, смерть Георгия Александровича внесла свои коррективы, и от домашнего очага, подогреваемого любовью, остались только головешки в переносной чугунной печи.

– Спасибо, матушка! – Мария тут же бросилась к матери целовать руки, ослепленная своей давней, так и не осуществившейся мечтой – выйти замуж за Павла Обленского, которого любила с пятилетнего возраста, с того самого момента, когда он подставил ей подножку на одном из приёмов в доме Вороновых.

– Звучит, конечно, замечательно, но где мы возьмем деньги на достойное платье для Марии? – внесла рациональное зерно Анна.

Дарья Тимофеевна тяжело вздохнула и перевела взгляд на свою старшую и всегда такую разумную дочь.

– Завтра же я напишу вашей бабушке. Попрошу ее прислать денег. Не откажет же она вам, своим внучкам.

– Нет… Не надо! – даже Анна не выдержала и воскликнула. – Не надо просить ее после всего, что она сделала. Она пыталась забрать нас у Вас!

– Но вы предпочли остаться со мной, хоть бабушка и могла бы обеспечить вам лучшее содержание, – Дарья Тимофеевна была благодарна дочерям за их самоотверженность. И все же не могла не винить себя за то, в каких условиях им приходилось жить. – Пока у вашего дяди нет детей, а значит, вы единственные внучки Екатерины Петровны. И я уверена, что она с радостью поможет своим кровиночкам незначительной суммой на наряд для выхода в свет. А может даже согласится сопроводить тебя, Машенька, на прием.

– Но ведь прием уже через неделю, а бабушка может и не ответить так быстро, – Мария сомневалась в надежности предложенного мамой варианта. – Тем более что мне еще надо успеть сшить платье.

– Не переживай, дорогая, ты все успеешь, – мать погладила дочь по голове. – Будем надеяться, что бабушка быстро пришлет деньги. А пока…

Она медленно подняла правую руку, на которой красовалось последнее напоминание о прошлой богатой и счастливой жизни. Камни поиграли переливами в лучах вечернего солнца. И без долгих прощаний Дарья Тимофеевна сняла кольцо, подаренное ей Георгием Александровичем в честь свадьбы.

– Нет. Только не это. Не надо, – еле слышно простонала Анна, зажмурившись, чтобы не видеть боль на лице матери, которую та так отчаянно пыталась скрыть под теплой улыбкой.

– Думаю, ваш папенька был бы не против, – она старалась звучать бодро, но голос дрогнул сам собой. – В конце концов, это не навсегда. Мы выкупим его, как только бабушка пришлет деньги.

Но нет ничего более постоянного, чем временное. Однако из всех собравшихся в тот момент за столом только двое осознавали это в полном объеме – Дарья Тимофеевна и Анна.

Глава 3. Анна

– Are you a governess?[1] – дверь открыла пожилая женщина в строгом темном платье, ее пронзительный взгляд из-под седых бровей вкупе с презрительной ухмылкой заставили меня сжаться.

([1] Прим. автора: англ. Вы гувернантка?)

Кажется, она спросила что-то по-английски, но именно этого языка не было в списке моих достоинств.

– Quoi, excusez-moi?[2] – от страха я неожиданно даже для себя перешла на язык Вольтера, чем вызвала немалое удивление у дамы.

[[2] Прим. автора: фр. Что простите?]

«Быть может, она и есть новая гувернантка, ведь нынче англичанки вошли в моду. Не стоило мне все же приходить. Это ошибка, глупая ошибка, казавшаяся благоразумным решением, но на самом деле совершенная под влиянием порыва горячего сердца, а не под руководством холодного рассудка».

И все же я не могла иначе – не могла не воспользоваться единственной возможностью заработать деньги, которую предоставил мне Дмитрий Васильевич.

Всю ночь я крутилась в своей влажной, холодной постели, окутанная липким туманом тревожных мыслей. Я не сомкнула глаз до самого рассвета, вздрагивала от каждого звука, вслушиваясь в чуткую тишину нашей каморки, ожидая с замиранием сердца, когда maman встанет, чтобы отправиться в ломбард. Она ведь тоже не сомкнула глаз. Я слышала ее прерывистое дыхание, хотя казалось, что я слышу ее мысли.

Мои милые глупые сестренки видели безмятежные сны о новом платье и ярких красках, пока мы с матерью страшились неумолимо наступающего утра, готового принести в наш дом очередную потерю.

Кольцо – подарок papa, ему не место в грязном ломбарде среди чужих жадных рук. Это кольцо должно лежать в нашей семейной шкатулке, передаваться из поколения в поколение, бережно хранимое любящими наследниками, как память о былом величии и любви. Это кольцо – наша память, наша надежда, оно часть нашей семьи, и я должна во что бы то ни стало вернуть его.