Сёстры Вороновы

– Я не говорить French, – пожилая дама с трудом подбирала слова, продолжая оценивать меня взглядом. – Вы есть гувернесса?

Машинально кивнула, окончательно путаясь в происходящем, ведь если она спросила, значит, вряд ли место уже занято, тогда получается, что передо мной… экономка? Чем дальше, тем больше меня поражали причуды графа Дубовского: взять хотя бы его родовое гнездо – не дом, а целая крепость из темного камня, что надменно и равнодушно смотрела своими высокими окнами, а вокруг не витиеватая чугунная ограда, а настоящий каменный забор. Кажется, хозяин дома был не очень знаком с петербургской модой, или же нарочно игнорировал принятые веяния.

– Come in[3], – женский голос звучал резко и нетерпеливо, словно лай сторожевой собаки, и не столько по фразе, сколько по тону я догадалась, что меня приглашают войти.

([3] Прим. автора: англ. Входи)

Я переступила порог и замерла, оглядываясь по сторонам и кутаясь в поношенную шаль в ожидании очередного столкновения с жестокой реальностью. На удивление, такой холодный и серый снаружи, дом оказался теплым и уютным внутри: в воздухе витал густой аромат свежей выпечки и тонких духов, смешиваясь с запахом старого дерева; полумрак просторной прихожей освещался лишь тусклым светом, проникавшим сквозь узкие окна, но даже в этой полутьме можно было разглядеть величие богатого убранства.

– Господин ждать Вас, – цепкие женские пальцы пожилой англичанки ухватились за рукав моего платья и потащили меня в глубину дома.

Высокие сводчатые потолки тонули в мягком свете канделябров; по стенам, обитым темным дубом, играли отсветы пламени от огромного камина, где весело потрескивали поленья; на резных консолях стояли фарфоровые безделушки, а по стенам гобелены с охотничьими сценами выглядели почти живыми в этом тёплом свете.

В отличие от нашей каморки, к которой я со временем уже успела свыкнуться, здесь воздух был иным – не сырым и промозглым, а напоённым теплом очага и спокойствием.

Мы поднялись на верхний этаж и остановились у двери, обитой потемневшей от времени сафьяновой кожей. Внезапно чопорная дама повернулась ко мне и смерила меня холодным, как зима в Петербурге, взглядом.

– Вы мыться today[4]? – бесцеремонно спросила она.

([4] Прим. автора: англ. Сегодня)

Я опешила от такого вопроса, кровь прилила к щекам от стыда и унижения. Неужели она всерьез полагала, что я не соблюдаю правила гигиены? Пусть купание в ванной и стало для нашей семьи непозволительной роскошью, мы все же поддерживали чистоту и аккуратность.

Заметив мое замешательство, женщина презрительно скривила губы и подтолкнула меня в спину:

– Come in.

Дверь распахнулась, и меня впустили в комнату. Мое тело содрогнулось. Я ожидала увидеть строгий кабинет, заваленный бумагами и книгами, но вместо этого оказалась в просторной спальне, утопающей в полумраке.

Тяжелые бархатные портьеры плотно задергивали окна, не пропуская ни единого лучика света; в центре комнаты возвышалась огромная кровать под балдахином, усыпанная множеством подушек и покрытая шелковым покрывалом красного цвета, к которому я никогда не испытывала теплых чувств.

Мрачная комната была наполнена тяжелым, дурманящим ароматом благовоний и... табака.

Рядом с кроватью в большом мягком кресле сидел молодой мужчина в дорогом бархатном халате, небрежно накинутом на плечи. В одной руке он держал длинный мундштук, из которого размеренно выпускал клубы дыма, а другой нервно постукивал по подлокотнику.

Черты его лица показались смутно знакомыми, хотя разглядеть в полумраке спальни никак не получалось. Он, несомненно, был красив, но его привлекательность состояла не в милом романтичном облике, а в жесткой, непримиримой властности движений.

Как только дверь поспешно захлопнулась за моей спиной, он скользнул взглядом по моему лицу и расплылся в широкой, хищной улыбке, от которой по спине пробежал холодок.

– Д-добрый день, Ваше Сиятельство, – сердце вдруг заколотилось где-то в горле, словно испуганная птица, рвущаяся на волю, и слова давались с трудом. Неожиданная обстановка вокруг совершенно вывела меня из равновесия, заставляя съежиться от паники и отчаяния. – Я от…

– На колени, – его слова ударили, будто хлыст, заставляя меня вздрогнуть.

– Прошу прощения, я Вас…

– Я сказал: на колени, – он не дал мне договорить, поднялся из кресла и в одно мгновение оказался рядом. Его приближение было сродни охоте хищного зверя, вот только добычей в данном случае была я. Тягучий, липкий страх сковал тело, не давая даже пошевелиться, хотя разум кричал, что надо бежать как можно дальше. Казалось, я застыла во времени под тяжелым изучающим взглядом его темных глаз, в котором читалось презрение, нетерпение и что-то совершенно мне незнакомое. Влечение?

– Опусти глаза и встань на колени, – он повторил это не как просьбу или желание, а как категоричный приказ.

Несмотря на его настойчивость, я была словно парализована и не могла пошевелить даже пальцем, лишь заворожено уставившись в эти глубокие черные глаза, которые, казалось, стремились к одному – высосать мою душу.

– А ты хорошенькая. Забавный наряд, – его дыхание обожгло мое лицо клубом дыма. Рассудок заволокло туманом, и все стало напоминать дурной сон из тех, о которых не принято говорить даже на исповеди. Я стыдливо отвела взгляд, не в силах выдержать происходящее. – Вот только не очень послушная. Я заплачу вдвое больше, если ты будешь порасторопнее.

С этими словами он провел пальцами от моей щеки по шее до плеча и силой надавил на плечо, пытаясь вынудить подчиниться его воле. Но как бы ни были сильны таинственные и необъяснимые чары, опутавшие мою душу, я все же дернула плечом и отступила на шаг назад, чтобы вырваться из наваждения.

– Простите, но…

Не успела я закончить фразу, как крепкая мужская рука вцепилась в мою шею, словно стальной капкан, полностью лишая кислорода, и в следующее мгновение его губы грубо впились в мои, словно желая лишь одного — испить меня до дна.

Табак, терпкий вкус чая с лимоном и изысканная горчинка бергамота смешались на языке, оставив странное, противоречивое послевкусие. Его язык нагло, бесцеремонно стал изучать мой рот, вторгаясь в самые сокровенные уголки.

Этот господин украл у меня мой первый поцелуй, который я мечтала разделить с тем, кто полюбит меня за мою душу, а не за красивое личико и «забавный наряд». А мое тело вместо того чтобы сопротивляться, предательски затрепетало в сильных мужских руках.

Но когда его рука, исполненная наглости, скользнула вниз по моей шее на грудь, и грубо стиснула её, оценивая форму и упругость, я, собрав остатки здравого смысла и чувства собственного достоинства, резко оттолкнула его от себя. Ярость и обида обрушились на меня, словно ушат холодной воды, прогнав оцепенение.

– Что вы себе позволяете! – выкрикнула я, задыхаясь от возмущения и страха, но он лишь глухо рыкнул и силой притянул меня за талию обратно к себе. – Опустите!

– М-м-м, хочешь поиграть со мной? Давай поиграем, – ответил он с придыханием на мое возмущение и еще крепче сжал в своих объятиях.

Тогда я не выдержала и пошла на крайние меры самозащиты: рука сама взметнулась вверх и ударила графа по щеке. Пощечина вышла такой сильной, что кожа на моей ладони запылала от боли, хотя внутри все полыхало гораздо сильнее – от смущения и унижения.

– Вы всех гувернанток сестры так опрашиваете?

– Сестры? – лицо мужчины исказилось от изумления.

И тут дверь за моей спиной распахнулась, и в комнату вбежала, заламывая руки, уже знакомая мне пожилая дама. Она подскочила ко мне, быстро дернула меня за руку и оттеснила к двери.

– I’m so sorry! So sorry! It’s just a mistake…[5] – она принялась что-то объяснять по-английски растерянному графу, который непонимающе хлопал густыми длинными ресницами и переводил бесстыжие шоколадные глаза с экономки на меня.

([5] Прим. автора: англ. Мне так жаль! Простите! Произошла ошибка…)

Вдруг к этой комедии ошибок присоединилось еще одно действующее лицо – мужчина чуть постарше с холодным взглядом неприступных серых глаз, который спас меня вчера от огня, а после посмеялся над моим литературным вкусом.

Но он пока не успел заметить моего присутствия – все его внимание было поглощено братом.

– Михаил… Я ведь просил тебя оставить свои… привычки в Лондоне. А если бы твое развлечение по ошибке попало в комнату Бетси? Прекрати превращать родительский дом в бордель!

Пусть ругали и не меня, но суровый тон графа Дубовского старшего заставлял трепетать, тем более что я вовсе не хотела быть невольным свидетелем ссоры двух братьев. Больше всего на свете я бы хотела в эту минуту оказаться подальше отсюда и никогда не возвращаться, но в кармане звенели монеты от матери, упрямо напоминая, что кольцо все еще находится в плену ломбарда.

– А Вы почему сразу не сказали? – граф Дубовский обернулся ко мне и мгновенно меня узнал. – Вы?

На мгновение его суровое выражение сменилось растерянностью, и я даже заметила, как в его холодных глазах мелькнул блеск, когда я пролепетала в ответ:

– Я…

Но граф в ту же секунду взял себя в руки.

– Подождите в моём кабинете, – снова прозвучали в его голосе стальные нотки. – Миссис Эванс, show her where to go, please[6].

([6] Прим. автора: англ. Покажите ей, куда идти, пожалуйста)

Миссис Эванс кивнула и быстро увела меня из комнаты. Мы снова пошли по коридорам особняка, но на этот раз меня оставили в строгом кабинете с высокими книжными полками и портретом старого графа Дубовского (кажется, он не так давно скончался, царствие ему небесное). Именно в таком месте я и ожидала оказаться с самого начала, и должна была оказаться, если бы не странное недоразумение, из-за которого я все еще пребывала в состоянии шока.

Я присела на мягкий стул, пытаясь привести в порядок наряд, прическу и мысли. Ведь я же сказала, что я гувернантка, подумать страшно, за кого меня приняли эти люди.

Когда граф Дубовский вошел в кабинет, я уже несколько успокоилась и отошла от пережитого ужаса.

– Простите за это недоразумение, – буднично произнес он, будто в случившемся не было ничего необычного, будто извинялся он скорее из вежливости, чем по зову сердца. – В Англии слово «гувернантка» имеет много значений.

Мне показалось или он тихо усмехнулся?

И если ему было смешно, то мне хотелось высказать все, что я думаю о таких ошибках, но я предпочла оставить свое мнение при себе – все-таки он, возможно, мой будущий работодатель, не в моих интересах портить отношения с первого дня.

Мое молчание позволило ему оставить неудобную тему и перейти к деловому разговору:

– Дмитрий Васильевич весьма лестно отзывался о Вас. Владеете французским, греческим и латынью, воспитали двух младших сестер, а значит, вполне понимаете специфику общения с девочками. Я был бы рад нанять Вас, но с одним условием.

– С каким? – я напряглась всем телом, ожидая услышать что угодно, ведь граф Дубовский мог вывернуть ситуацию в каком угодно направлении.

– Вы будете согласовывать со мной всю литературу, с которой захотите ознакомить мою сестру в рамках учебного процесса. И если я прикажу не давать ей определенных книг, Вы не будете этого делать.

От сердца отлегло, когда я услышала его условие. Пусть наши книжные вкусы и различались, но он был в полном праве контролировать учебный процесс своей сестры и требовать от меня содействия в этом вопросе.

– Разумеется, – тихо согласилась я.

– В таком случае я бы хотел, чтобы Вы занимались с Бетси правописанием, французским, чтением, в том числе на греческом и латыни, историей, географией, арифметикой, а также прививали ей правила хорошего тона и учили игре на фортепиано. Вы играете?

– Да, только давно не тренировалась, – пианино не влезло бы на чердак, но раньше мне приходилось развлекать музыкой покойную графиню Марию Михайловну.

– Надеюсь, Вы быстро вспомните, – кивнул мне граф. – Ваше жалование составит пятьдесят рублей.

– В год? – ужаснулась я. Такими темпами мне нескоро удастся выкупить кольцо.

– Я что, по-вашему, настолько беден? Или настолько скуп? – оскорбился граф Дубовский. – В месяц, разумеется. Предложил бы больше, но сами понимаете, подтверждения образования у Вас нет, только честное слово Дмитрия Васильевича.

– Да-да, конечно, – быстро согласилась я, пока он не передумал, ведь о таком месячном жаловании я и мечтать не могла.

– Выплаты каждую неделю. Выходной в четверг, все остальное время Вы должны находиться с Бетси. Я хотел бы, чтобы Вы стали для нее больше, чем просто учительницей. Ей многое довелось пережить, и теперь, когда я рядом, я собираюсь обеспечить ее безоблачное будущее, а Вы мне в этом поможете. Вам все ясно?

В графе Дубовском так причудливо смешивалась суровость к окружающему миру, забота о брате и сестре и внутренняя доброта, что поражало меня до глубины души. Разумеется, я кивнула, одновременно не желая вступать в полемику и мучить его своими вопросами и поражаясь такому трепетному отношению к Бетси, которую я хоть пока и не знала, но уже искренне сочувствовала тому, что могло скрываться за уклончивыми словами «многое довелось пережить», ведь про меня и моих сестер можно было сказать то же самое.

– Тогда с завтрашнего дня можете приступать к занятиям. А сегодня миссис Эванс покажет Вам комнату и поможет с вещами. Ужин в восемь, не опаздывайте.

– Простите, Ваше Сиятельство, могу я сегодня поужинать со своей семьей? – под его требовательным взглядом я совсем оробела, но все же мне хотелось провести время с мамой и сестрами, а заодно сообщить о своем решении пойти в гувернантки.

– Хорошо, – граф точно был недоволен, но почему-то не стал отказывать на мою просьбу. – Но завтра занятия с девяти без опозданий.

– Разумеется, – опустила глаза в пол не в силах выдержать грозный взгляд его серых туч.

– В таком случае Вы свободны, – он намекнул, что наша аудиенция окончена, и я поспешила покинуть кабинет хозяина дома, вот только он не спешил покидать мои мысли.

А ведь какие они с братом разные! При схожести черт лица глаза выдавали различие душ: колючая зима, заботливо укутывающая природу снегом, и тающий во рту шоколад, отзывающийся горчинкой на языке. Интересно, какой же будет моя подопечная?