Сёстры Вороновы

Глава 3. Ольга

Яркие солнечные лучи наглыми бликами пробивались через облака. Я пыталась зажмуриться или отвернуться, но редкое петербургское солнце неумолимо требовало моего внимания. И я была бы рада уделить ему все свое время, вот только сколько бы я ни билась над этюдом, пытаясь перенести на холст этот неуловимый свет, все попытки поймать его были тщетны.

Даже новые краски из заветного набора, купленного буквально утром, не помогали. Картина напоминала унылую мазню без жизни и искры. Блеклые краски, грубые мазки, неправильно положен свет…

А я ведь так хотела запечатлеть весеннее пробуждение природы! Может, я вовсе не так гениальна? Может, вчерашний старичок был прав? Вдруг я действительно бездарность без чувства цвета и техники?

Отчаяние нарастало комом в груди. Казалось, муза покинула меня навсегда, забрав с собой надежду сотворить искусство. Я ведь думала, что лучше всех тех художников, кто жалуется на муки творческих поисков, прикрывая ими свою собственную лень. Но нет, мы, творческие люди, зависимы от погоды, движения звезд и мимолетных эмоций, что в сумме создают непостижимое понятие музы.

От досады я окунула кисть в черный и резко перечеркнула ненавистное солнечное небо.

– Смело, однако! Хоть и весьма неожиданно, – знакомый голос заставил вздрогнуть, и я, все еще не веря своему счастью, повернула голову. Вчерашний господин с интересом смотрел на мою неудавшуюся картину.

– Николай… – я так удивилась, что на мгновение совсем забыла обо всем, даже о нормах приличия. От неожиданности я оступилась, задела мольберт, и картина, если так можно назвать получившееся недоразумение, полетела прямо в слякоть на мостовую.

Он успел ее поймать. Подхватил у самой земли и с трепетом, коего она явно не была достойна, вернул на место.

– Было бы жаль потерять такой шедевр по неосторожности, – заметил он с легкой улыбкой.

– Боюсь, даже грязь петербургских улиц не сможет спасти эту картину, – я хотела пошутить, но горечь разочарования слишком ярко проступала в моих словах. Мне не хотелось бы, чтобы этот господин видел мой провал. Кто угодно, только не он.

– Не будьте к себе так строги, Ольга… Георгиевна, – легкая пауза между моим именем и отчеством будто была намеком на отношения более близкие, чем между теми, кто обращается друг к другу по имени-отчеству.

– Николай… Семенович, – я тоже непроизвольно позволила себе эту маленькую шалость и повторила его интонацию, – Вы слишком добры. Эта картина едва ли заслуживает Вашей доброты.

– Картина, может быть, и нет, а вот художник, нарисовавший ее, несомненно, заслуживает, – его слова заставили меня в очередной раз смутиться. – Вижу, Вы с умом потратили вчерашний заработок, – кивнул он на набор красок.

– Я… давно о нем мечтала. Спасибо Вам!

– Не стоит благодарности. Это я должен благодарить Вас за возможность приобрести отражение Вашего таланта, – его похвала была лучом света в этом темном дне. Она оживила в душе надежду, что я не так бездарна, как мое сегодняшнее творение. – Вы обошлись весьма жестоко с этой картиной, – он кивнул на спасенный недошедевр. – Хотя, признаться честно, петербургское небо с черным крестом смотрится экстравагантно.

– Будь у меня деньги, я бы заплатила Вам, лишь бы Вы забрали это уродство подальше, – один вид неудачных мазков вызывал у меня отвращение.

– А я бы забрал. С большим удовольствием забрал бы. Но при одном условии.

– Каком же? – я нахмурилась. Не так уж близко мы знакомы с Николаем Семеновичем, чтобы он ставил мне условия.

– Погода нынче отменная, не находите? – спросил он, будто намекая. Но я лишь сильнее нахмурилась, не понимая, что за игру он затеял. – В такой день грех перед небом и совестью стоять за мольбертом.

– И что же Вы хотите этим сказать? – я постаралась расслабить мышцы лица, чтобы не выглядеть такой уж грозной. Намек был вполне очевиден, вот только мы не в тех отношениях, чтобы общаться намеками. Да и не люблю я эту светскую забаву. Лучше уж прямо во всем объясниться, чтобы потом не было недопонимания.

– Позвольте мне пригласить Вас на прогулку. Согласитесь, это небольшая плата за то, что я избавлю Вас от, как Вы выразились, «уродства», – он тепло улыбнулся и небрежным жестом откинул со лба пару непослушных локонов, которые так красиво обрамили его лицо, придавая ему вид романтичного поэта. Судя по озорным искоркам в глазах, он прекрасно знал, какой эффект производит, и добивался именно его.

Хоть его предложение и показалось мне довольно заманчивым, я, не колеблясь ни секунды, недовольно скрестила руки на груди.

– Не позволю, – отрезала я, отвернувшись к мольберту. Я не какая-нибудь там ветреная барышня, чтобы отвлекаться от творчества.

Но ведь прогулка… Мысль о том, чтобы пройтись по тенистым аллеям, выйти на прямые петербургские улицы и идти без спешки и цели, наслаждаясь чудным мгновением, будь то тишина парка и пение птиц или живость улицы, привела меня в восторг.

В памяти пасторалью пронеслось воспоминание из детства. Я услышала смех матери, когда отец закружил ее в быстром танце прямо на одной из извилистых дорожек, не стесняясь взглядов прохожих и чужих пересудов. Тогда мы просто были счастливы.

Но то была другая жизнь. До смерти papa мы не знали, как жесток бывает мир к девушкам без денег и связей. Теперь же мне не следовало забывать об этом, как и тратить время на прогулки вместо творчества. Чем больше я творю, тем больше шанс, что стану знаменита и богата.

– Ольга Георгиевна, я не хотел Вас оскорбить. Просто порой художнику полезно пройтись и просвежиться, чтобы найти вдохновение, – теперь Николай Семенович попал в самую точку. Будто прочел мои мысли.

– Вы… Вы правда так считаете? – вдруг в его словах есть доля истины? Ведь быть художником означает не только писать картины, но и смотреть на мир широко открытыми глазами, подмечая те детали, что укрываются от глаз обычных людей.

– Можете поверить тому, кто достаточно часто общается с людьми искусства, – он подставил локоть в пригласительном жесте. А я собрала свои краски и кисти и позволила ему взять меня под руку. Я даже почувствовала себя на мгновение настоящей барышней, хотя руки все еще были испачканы краской, как и старые отцовские брюки, а вместо изящной шляпки на голове красовался платок, чтобы волосы не мешали рисовать.

Но, кажется, его не волновали такие условности. Впрочем, меня они волновали еще меньше, и этот приятный миг осознания нашей общности отпечатался в моем сердце алой вспышкой.

Мы шли по дорожкам Михайловского сада, и его изумрудные глаза то и дело поглядывали на меня с интересом. Но он ничего не говорил. И я молчала. Тишина не тяготит творца, в тишине можно почувствовать больше.

И я чувствовала. Влажный запах земли витал в воздухе, уставшие от долгой зимы деревья тихо поскрипывали, жалуясь на морозы и затянувшийся приход весны. Впервые за долгое время я слышала голос природы, пусть и такой тихий среди городской суеты.

Каждый шаг отзывался в сердце легким трепетом. Мы не должны были идти так близко, а Николай Семенович не должен был так откровенно любоваться моим лицом. Но что для искусства понятия должного? Есть законы, а есть веление сердца, и только слушая сердце, можно жить по-настоящему, как жила я в тот момент.

– Чувствуете? – вдруг спросил он. – Красота тишины. Или тишина красоты? Вдохновение вокруг нас.

До чего же он прав!

– Чувствую, – согласилась я, и мы снова замолчали, погружаясь все глубже в тишину момента. Но один вопрос все же вертелся у меня на языке, и я решилась узнать побольше о своем новом друге. – Так Вы часто общаетесь с художниками?

– Не только, – Николай Семенович улыбнулся, заметив мой интерес. – С музыкантами, писателями, поэтами, скульпторами, архитекторами. Но с художниками чаще всего.

Как любопытно и запутанно. Никак не могу понять, кто же такой этот господин Мельников.

А он будто прочитал вопрос в моих недоверчивых глазах, и с легкой усмешкой пояснил:

– Я меценат, Ольга Георгиевна. Стараюсь поддерживать таланты. Морально и материально.

– О… – только и смогла вымолвить я.

Меценат? Он ведь, наверное, очень богат, раз может позволить себе так тратить деньги. Искусство бывает дорогим, но доходы приносит нечасто, тут нужно скорее быть его любителем и гореть любовью к нему.

– Вижу, я смутил Вас.

– Нет-нет, что Вы, – я тут же мысленно отругала себя за эти глупые мысли о его богатстве и так некстати появившуюся девичью робость, которую трудно было не заметить.

Он остановился, повернулся ко мне и достал из кармана изящный серебряный портсигар.

– Курите? – возможно, он просто хотел сменить тему и разбавить атмосферу, но протянутая сигара стала для меня неожиданностью.

– Разве это не запрещено? – сама я лично не интересовалась, но знакомые художники сетовали, что император не одобряет этого удовольствия, а потому в общественных местах лучше не курить.

– Поверьте, от этого курение становится только приятнее, – усмехнулся Николай Семенович.

И я быстрым движением забрала сигару, стараясь казаться естественной. Наши руки едва соприкоснулись, но это мимолетное прикосновение обожгло, будто он уже зажег огонь.

Он чиркнул спичкой, и пламя осветило его скулы. Мужчина наклонился ко мне, прикрывая огонь ладонью от несуществующего ветра. А я, стараясь не выдать своего неумения, поднесла сигару к огню.

Я никогда не курила прежде. Первая затяжка обожгла горьким и едким дымом. К глазам поступили слезы, и кашель подступил к горлу, словно легкие требовали дать им немного воздуха. Но я сдержалась. Не закашляла. Сделала вдох и выпустила дым изо рта томной медленной струйкой. Должно быть, так делают опытные курильщики.

Николай Семенович смотрел на меня с легкой, почти невидимой улыбкой в уголках губ. Я могла бы сколь угодно долго притворяться, что умею курить – он все равно видел насквозь мои жалкие попытки изобразить опытность.

– Вам идет курить, Ольга Георгиевна, – медленно протянул он слова, зажигая свою сигару. – Курящая женщина поистине притягательна, ведь ничто так не привлекает внимание как выход за рамки. Как женственность, очерченная резкими повадками мужественности.

– Это Вы у знакомых писателей научились словесным кружевам? – поддела я его, не желая казаться совсем уж глупой. Хотя его слова, смелые и неожиданные, будто вызов обществу, пришлись мне по душе. Они западали прямо в сердце, и пусть я пыталась отшутиться, где-то на краю подсознания я понимала: его уверенность влечет меня, и я теряю контроль слишком быстро и слишком неотвратимо.

– Скорее у поэтов. Знавал парочку в Париже. Скучнейшие ребята, но в табаке разбираются хорошо. В России, к сожалению, нормальных сигар не найти, – покачал он головой от досады. – Я даже думал, не заняться ли мне этим делом, но понял, что искусство люблю больше.

Мы постояли еще немного, наслаждаясь красотой тишины или тишиной красоты и дымом сигар.

– Знаете, Ольга Георгиевна, – он снова первым решил прервать молчание, – я бы хотел сделать Вам предложение.

– Только не руки и сердца, – стоило представить такое, и мое лицо исказилось гримасой ужаса. А Николай Семенович только рассмеялся.

– Что Вы? Как можно? Я ведь понимаю, что Ваши руки и сердце принадлежат живописи, – его легкий сарказм и добрые насмешки радовали меня гораздо больше, чем жеманная вежливость, какую обычно старались проявить мужчины ко мне как к женщине.

– Тогда что же Вы хотите мне предложить?

– Я бы хотел заказать Вам портрет.

– Портрет? – едва ли я могла назвать себя портретистом. Конечно, фигуры людей я рисовать умела, но люди никогда не привлекали меня так, как природа, пусть на портретах и можно было заработать больше, чем на пейзажах.

– Именно так, – кивнул он в подтверждение своих слов.

А ведь я думала об этом еще вчера в нашу первую встречу, мечтала написать его зеленые глаза и яркий шейный платок. Мечтам свойственно сбываться?

– Но у меня ведь нет ни образования, ни студии. Да и пишу я пейзажи. К тому же весьма посредственные.

– Чтобы написать портрет, необязательно иметь диплом. Насчет студии тоже можете не переживать, у меня дома есть художественная мастерская. Что же до Ваших навыков, у Вас есть чувство цвета. Мне не нужен академический портрет. Я хочу живой портрет. Без идеального носа, зато с идеально переданным характером. Вы понимаете, о чем я?

Я понимала. Я любила писать природу именно потому, что она не будет жаловаться на нос картошкой, большие уши или недостаточно голубые глаза. Природа – это свобода, это настроение, тонкое, едва уловимое и изменчивое в каждом мгновении. И да, я любила экспериментировать с цветами.

– Допустим, я соглашусь. Что же Вы тогда предлагаете? Мне ведь придется оставить свое рабочее место, – называть закуток на краю дорожки в саду «рабочим местом» было, конечно, преувеличением. Но я любила творить в Михайловском саду.

– Я возьму на себя издержки Вашего вынужденного… простоя. И сполна компенсирую художественные потери, как эта, – он кивнул на мой неудачный этюд, который все еще держал у себя. – И за портрет Вы получите достойное вознаграждение.

Что ж, раз уж он так настаивает… Я сделала вид, что тщательно обдумываю его предложение.

– И все материалы, что Вам потребуется, я предоставлю, а если краски останутся, то Вы сможете забрать их себе, – он решил добавить еще один аргумент.

– В таком случае я готова согласиться, – меня убедили не столько деньги, сколько краски. Николай Семенович точно знал, чем следует заманивать художника. – За тридцать рублей, не меньше.

В его глазах промелькнула искра удивления, но он тут же скрыл ее за маской непроницаемой серьезности.

– Нет, Ольга Георгиевна. Меньше, чем на пятьдесят, я не согласен! – уверенно заявил он. – А если мне понравится картина, готов заплатить Вам и больше.

Интересно, все меценаты такие щедрые или мне просто повезло? Целых пятьдесят рублей за картину никому неизвестной художницы! Он верно сошел с ума, но в моем ли положении разбрасываться возможностями.

– Пятьдесят, так пятьдесят, – пожала я плечами, пытаясь скрыть довольную улыбку, расплывшуюся на моих губах. – Но если Вам не понравится картина, Вы честно мне об этом скажете.

– На сей счет не переживайте. В вопросах живописи я строг, но справедлив, – он потушил сигару и протянул мне руку. – Так мы договорились?

– Договорились, – его рукопожатие оказалось настолько крепким, что я едва сдержала вздох.

Большая капля упала с неба прямо на наши руки. Петербургское солнце, такое редкое и обманчивое, в один миг сдалось натиску нахмурившихся туч. Воздух, ещё секунду назад пропитанный теплом, резко остыл и потемнел. И за первой каплей последовали другие – ледяные, тяжёлые капли, сливающиеся в сплошной серебристо-серый поток.

Я вздрогнула, остановилась, подняла лицо, и тут же острый холод пронзил кожу. Я промокла за секунду. Мои волосы, заплетенные в легкую косу, раскисли под платком мокрыми прядями. Ослеплённая водяной пеленой, я беспомощно замерла, пытаясь сориентироваться.

Но Николай Семенович не растерялся. Не успела я и шага сделать, как его сильная рука уверенно обвила мою промокшую талию, резко потянув за собой.

– Сюда! – он довел меня до небольшой беседки под старым раскидистым деревом. Старый могучий клен густым зеленым шатром укрывал беседку не только от дождя, но и от посторонних глаз.

Меня оглушило тишиной. Грохот дождя стал приглушённым, отдалённым, словно нас накрыл колпак. Лишь отдельные капли, пробиваясь сквозь листву, с лёгким стуком падали на крышу беседки.

Пахло сырой землей, мокрым деревом и парфюмом Николая Семеновича, который не мог смыть даже этот ливень. А он ведь почти и не промок. Только пряди густых волос тяжелыми линиями опустились на лоб.

Мы молча слушали, как мир утопает в дождевых каплях. Где-то вдалеке кричали такие же застигнутые врасплох любители променадов, но в наше укрытие никто не забегал.

– Вы вся дрожите, – приблизился он и приобнял, пытаясь согреть.

И я действительно задрожала. Но вовсе не от того, что промокла и продрогла, а он внезапной близости между нами.

Это… Это неправильно. Мы знакомы всего день. Он заказал у меня портрет. Но сейчас мы стояли на маленьком островке спокойствия посреди бушующей стихии, огороженные от осуждающих взглядов стеной дождя. И он очаровывал, а я хотела поддаться его очарованию.

– Ольга, – он прошептал мое имя, но за паузой не последовало отчество.

А я хотела бы прошептать его имя в ответ, но отшатнулась в страхе. Как бы я ни пыталась доказать всем вокруг, что мне все равно, я боялась. А если мама или сестры узнают? Анна посмотрит с осуждением. Мария посмеется, ведь я так же легкомысленна, раз позволила первому встречному себя поцеловать. А мама ничего не скажет, но покачает головой.

Он удивленно посмотрел на меня, а я сделала пару шагов назад.

– Мне нужно идти. Мама и сестры будут ждать меня к ужину, – я даже не покривила душой, время близилось к вечеру, а мне еще нужно было дойти до дома.

– Я могу проводить Вас, Ольга Георгиевна, – он тут же вернулся к вежливо отстраненной форме обращения.

– Не стоит! – выпалила я резче, чем сама ожидала. И тут же поспешила сгладить ситуацию, – Мы ведь скоро увидимся.

– Завтра, если Вам будет угодно, – кивнул Николай Семенович. – Приходите по этому адресу, – он протянул мне визитную карточку на плотной бумаге с золотым тиснением. Она сама как произведение искусства!

– Да-да, – я быстро схватила визитку, спрятала в карман брюк и спешно пожала руку. – До завтра!

Не дожидаясь ответа, я выбежала под дождь, надеясь, что холодные капли остудят мои пылающие щеки. Но как бы далеко я не убегала от беседки, мысли раз за разом возвращались к его объятиям и такому нежному «Ольга».

А ведь мы увидимся уже завтра. Не стоило мне соглашаться, но теперь уже поздно. Новый вызов в виде портрета манил, как и краски с деньгами. Внутренний голос шептал, что это мой шанс добиться известности. И все же маленький червячок сомнений не давал успокоиться. Как неудачный мазок не в том месте, что гложет, пока не замажешь его.

Глава 4. Ужин признаний

Вечером того же дня семья Вороновых собралась на традиционный ужин. Дарья Тимофеевна безразлично помешивала в тарелке вареную репу. Анна в сотый раз прокручивала в голове разговор с мамой и сестрами, страшась их реакции на новость о ее трудоустройстве. Мария мечтательно вспоминала сегодняшнее удачное знакомство с мадам Готье, примерку платья и нежные прикосновения шелковой тафты к коже. И только Ольга еще не вернулась домой.

Громкий скрип двери возвестил о ее приходе.

– Проше прощения, maman, я увлеклась этюдом, а потом пошел дождь и… – она шмыгнула носом совсем не как леди и выжала с волос струйку воды. А после быстро переоделась и села за стол.

Анна послала сестре холодный осуждающий взгляд, но мама как обычно не заметила случившегося.

– Как ваши дела, девочки мои? – спросила Дарья Тимофеевна, не глядя на дочерей.

– Я заказала платье.

– Я устроилась гувернанткой.

– Мне предложили написать портрет.

Три голоса эхом пронеслись по комнате.

– Вы у меня такие умницы, – но Дарья Тимофеевна едва ли услышала хоть одну из дочерей. Ее пустой блуждающий взгляд опустился на тарелку, и она снова принялась мешать репу. Сегодня для нее был тяжелый день. Она разорвала последнюю нить, связывавшую ее с прошлым, с ее любимым мужем ради будущего дочерей. Но легче не стало. Боль не прошла, теперь к ней добавилось одиночество.

А вот девочки прекрасно услышали друг друга.

– Ты пошла в гувернантки? – обычно Марию не очень волновала жизнь сестер, тем более что ничего интересного ни у Анны с ее учением, ни у Ольги с ее творениями не было. Но Анна всегда повторяла, что не оставит своих сестер, а потому Марию весьма удивило столь неожиданное решение.

– Да, – Анна старалась звучать спокойно и уверенно, но в глубине души все еще сомневалась, правильно ли поступает, оставляя мать и сестер. Особенно после того, что произошло в доме Дубовских. Но об этом она решила не рассказывать семье.

– И к кому же? – полюбопытствовала Ольга, отправляя в рот очередную ложку.

– В семью графа Дубовского.

– Он же умер, – сказала Ольга быстрее, чем поняла, насколько это было бестактно. – Ой…

– Глупая! – тут же вклинилась в беседу Мария. – То был старый граф. А у него ведь сын есть, теперь он получил наследство и титул.

Знатные аристократы всегда интересовали ее больше, чем философия, языки или рисование. В изучении родословных Мария хотя бы видела практический смысл, как и в танцах с этикетом. Читать же книжки или пачкать холсты казалось ей абсолютно бесполезным занятием.

– Сама глупая! – показала Ольга язык в ответ.

– Прекратите, – устало перебила их Анна. Можно было сколь угодно убеждать себя, что ее сестры выросли, однако ж за столом они по-прежнему дурачились совсем как дети. Она повернулась к Ольге и объяснила, – Да, старый граф Дубовский умер, но у него осталось трое детей. Старший сын Алексей нанял меня для своей сестры Бетси.

– И как она? – с нескрываемым интересом спросила Мария.

– Мы пока с ней не познакомились, – призналась Анна, покраснев до кончиков ушей, умолчав о другом знакомстве. Знакомстве, которое очень хотелось бы забыть, да только жар на губах постоянно не давал вычеркнуть его из памяти.

– Получается, ты теперь уедешь? Чур, я заберу твое одеяло, – Ольга не стала тратить время зря.

– Я буду приходить по четвергам. У меня выходной в этот день.

– Без проблем, – по-хозяйски разрешила сестра. – Но одеяло я все равно заберу.

Это детское ребячество Ольги вызвало у Анны улыбку. В конце концов, Анна любила своих сестер, пусть иногда и бывала к ним излишне строга, ведь ей пришлось заменить им мать.

– Тебе заказали портрет? – теперь настал черед Ольги отвечать на вопросы.

– Да, – кивнула она с деланным равнодушием. И больше не сказала ничего.

– И? Ты согласилась? – с нетерпением затеребила сестру Мария.

– Маша, она же ненавидит писать портреты, – заметила Анна.

– Ой, да, помню, как однажды ты нарисовала портрет папы. У него такой смешной нос был. Вылитая картошка! – рассмеялась Маша.

– Замолчи ты! Замолчите обе! – Ольга оскорблено вскочила из-за стола и села обратно, надувшись. – Я согласилась, понятно?

– Отчего же не понять, – не стала еще больше выводить из себя Ольгу Анна. – Расскажешь нам, кто заказчик?

На лице Ольги отразились сомнения. Не столько потому, что она не хотела делиться с сестрами, сколько из опасений сказать лишнее. Ведь сцена в беседке все еще не шла у нее из головы, все еще давила своей неправильностью и одновременно волшебством момента.

– Один богатый меценат. Тот, что купил вчера мою картину. Ему очень понравилось, как я использую цвета, поэтому он сделал мне весьма щедрое предложение, – без лишних деталей скороговоркой вымолвила она.

– А имя у мецената есть? – скрытность сестры напрягла Анну.

– Николай Семенович Мельников, – произнесла Ольга, и от звука его имени ее сердце забилось чаще. Чтобы скрыть охватившее ее беспокойство, она перешла на грубость, – Скажи еще, что знаешь его.

– Нет, просто интересно, – усилием воли Анна сохранила спокойствие. Как творческий человек, Ольга часто фонтанировала эмоциями, и главное было не поддаваться ее порывам, чтобы избежать ненужных ссор. – Я очень рада, что ты добилась такого успеха.

– Спасибо, – искренне улыбнулась Ольга, растаяв от признания таланта. Она была счастлива, что Анна не стала больше ничего уточнять, а потому сняла свою колючую броню.