Сёстры Вороновы

Глава 5. Анна

Прошла почти неделя с тех пор, как я переехала в дом Дубовских. Первые дни тяжело было привыкнуть к тому, что в этом доме не слышно ни сопения Марии, ни храпа Ольги, ни завывания ветра под крышей. Поначалу я даже с трудом засыпала под теплым одеялом, которое действительно согревало все тело, а не как дома просто прикрывало ноги, но постепенно я перестала путаться в коридорах и начала высыпаться по ночам.

Однако тепло в этом доме встречалось разве что в каминах да одеялах – во время ужинов никто не разговаривал, так уж тут было заведено. Братья Дубовские редко общались между собой, будто неведомая пропасть разделила их двоих, и если Алексей являл собой образец холодной отстраненной воспитанности, то Михаил притягивал озорной живостью глаз и авантюризмом. И все же я предпочитала держаться подальше от них обоих, ведь моя цель – воспитание Бэтси.

А Елизавета Дубовская или, как ее называли все в доме, Бэтси оказалась настоящим ангелом в теле десятилетней девочки. И дело было не только в ее красоте, хотя невозможно было отвести глаз от ее золотых кудряшек, непокорно выбивающихся из строгого пучка, который она должна была носить по желанию своего брата – новоиспеченного графа Дубовского. А ее голубые глаза, в которых словно разлилось летнее небо, смотрели на меня так серьезно и одновременно по-детски наивно, что сердце замирало в груди. Едва ли стоило сомневаться, что через несколько лет, когда Бэтси будет дебютировать в свете, она произведет настоящий фурор.

Но и характером моя ученица отличалась ангельским, совершенно далеким от избалованности и капризности, свойственной отпрыскам знатных родов, воспитанных в достатке. Я видела в ней Марию, особенно когда она забавно дёргала стройными ножками в аккуратных туфельках, заскучав на уроке греческого языка – он давался ей так же тяжело, как и моей сестре. А когда Бэтси, задумавшись, выводила пером узоры вместо букв, она напоминала мне Ольгу. И даже на меня моя ученица была очень похожа – особенно когда задавала вопрос, совершенно несвойственный её столь юному возрасту.

Однажды, во время урока фортепиано, Бэтси вдруг остановилась, подняла на меня свои небесные глаза и спросила:

– Мадемуазель Анна, могу ли я задавать Вам вопрос?

– Bien sûr, seulement en français, jeune demoiselle[1], – улыбнулась я в ответ. Пусть любознательность для молодой девушки и считалась губительной, я все же не могла не поддержать развитие юного пытливого ума.

([1] Прим. автора: фр. Конечно, только на французском, юная леди).

– Que reste-t-il d’une personne quand elle meurt?[2] – произнесла она нараспев с безупречным французским произношением.

([2] Прим. автора: фр. Что остаётся от человека, когда он умирает?)

От этого вопроса по моей спине пробежали мурашки, ведь он напомнил мне тот страшный день десять лет назад, когда мы с сестрами впервые встретились со смертью. И вот Бэтси, мой маленький ангел, тоже пережила трагедию. Стар и млад, богат и беден – все мы равны перед Господом, но как же больно слышать из детских уст такие вопросы!

– Бэтси… я… – промямлила я, позабыв про французский.

– Миссис Эванс говорит, что только кости. Но разве человек настолько прост, чтобы от него оставалась лишь бренная плоть? Разве в нас нет чего-то большего, чем просто тело?

Многие люди боятся подобных тем – смерть для них как темная тень, что выползает из-за угла и несет с собой горечь потери. Бэтси же говорила о ней просто, с обезоруживающей непосредственностью, продолжая болтать ногами за фортепьяно в такт неведомой мелодии. И это, признаться, напугало меня куда сильнее, чем сам её вопрос: эта безмятежность и юная отрешённость от горя вызывала у меня дрожь. В её глазах я впервые увидела несвойственную ее возрасту тяжелую серьезность и глубину понимания, которая приходит к тем, кто потерял самое важное.

– Почему ты задаёшь мне этот вопрос, милая? Что тревожит твоё сердечко? – спросила я, стараясь скрыть волнение.

Бэтси внезапно замерла, а затем, не поворачивая головы, она едва заметным движением пальчиков подозвала меня ближе к себе. Я присела рядом с ней, чувствуя её дыхание на своей щеке, и она еле слышно прошептала мне прямо на ухо:

– Мои papa и maman. Их больше нет. Они умерли. Я видела. Но…

Девочка запнулась, и я увидела, как в её глазах стали собираться слезы.

– Я каждую ночь слышу голос maman. Она поёт мне колыбельные, как делала это раньше. Мелодия тихая, далекая, но такая знакомая…

– Ты говорила об этом кому-нибудь?

На мой вопрос Бэтси отрицательно покачала головой, и пучок рассыпался золотыми кудряшками по её плечам, как солнечный свет.

– Я думаю, что мои братья… Они не поймут меня. Сочтут это женскими бреднями. А вы… Я слышала, как мой брат говорил, что Вы тоже рано лишились отца. Вот я и подумала… Может, Вы поймёте меня.

Мое сердце сжалось,я медленно провела рукой по ее золотистым завиткам и взяла её хрупкую девичью ладонь в свою руку. Ее кожа была такой нежной и прохладной.

– Иди сюда, милая.

Я подозвала её ближе и вопреки всем правилам обняла так крепко, как обнимала своих младших сестер, когда просыпалась от их тихого поскуливания по ночам после смерти нашего отца.

– Миссис Эванс не права, милая. От человека остаётся не только прах. От человека остаются воспоминания, которые хранятся в сердцах тех, кто его любил. После него остается любовь, которую он сам нам дарил. Слова, которые он говорил. Мелодии, которые он пел… Всё это остаётся с нами навсегда, Бэтси. Память об умершем – это бессмертие человека.

От моих слов Бэтси доверчиво прильнула ко мне, словно маленький котёнок, и я нежно погладила ее по голове. Она всем своим маленьким телом прижалась ближе, желая получить толику душевного тепла словно после долгих скитаний в холоде и голоде. Казалось, она соскучилась по ласковым рукам и объятиям – неудивительно, ведь ни один из её старших братьев не был похож на того, кто мог бы подарить ей нежность и доброту.

Бэтси имела всё, что можно купить за деньги: красивые наряды, изысканные куклы, музыкальные шкатулки… Но в этом огромном, холодном доме она всегда была лишь маленькой тенью, едва заметной среди роскоши и величия.

Легкая ткань моей рубашки стала намокать – Бэтси тихо плакала, уткнувшись в меня.

– Miss, it's time for your afternoon nap[3], – услышала я за спиной резкие, как скрежет металла, строгие английские слова. А затем, в голосе прозвучало удивление, смешанное с нескрываемым раздражением: – Что это есть? Какая vulgarity[4]!

([3] Прим. автора: англ. Мисс, Вам пора на дневной сон).

([4] Англ. вульгарность).

– Миссис Эванс, – ответила, еще крепче прижав Бэтси к себе, – думаю, сегодня Бэтси вполне обойдется без дневного сна. Лучше заменить его прогулкой по саду – на улице замечательная погода.

– No, дневной сон не отменяться! Расписание – закон.

– Но…

– Вы should[5] следовать расписание, – холодно проговорила дама и добавила с твердостью, – Его составлять граф.

([5] Англ. должны).

Миссис Эванс резко дёрнула девочку за руку, обрывая нашу хрупкую связь. Маленькая Бэтси с сожалением взглянула на меня своими огромными, полными печали голубыми глазами и послушно, без единого слова протеста, последовала за строгой женщиной.

– Я не хочу идти с тобой! Отпусти меня! – неожиданно донесся из коридора полный отчаяния детский голос. – Я хочу остаться с мадемуазель Анной!

Не в силах оставаться безучастной, я выбежала в коридор и увидела, как Бэтси, словно загнанный в клетку зверёк, отчаянно пытается вырваться из цепких объятий миссис Эванс. Она извивалась, кричала, но властная рука мадам держала её мертвой хваткой, подчёркивая, что никаких исключений из правил не будет.

– Плохой девочка! – мисс Эванс замахнулась, но я успела перехватить ее руку. – Что Вы делать? – удивилась она.

– Даже не думайте, – едва ли телесные наказания когда-нибудь выйдут из моды, но я хотела бы верить, что будущее педагогики лежит в иной плоскости, а потому бить ребенка в моем присутствии не позволю.

– Я доложить об этом граф.

Руку миссис Эванс пришлось отпустить, но больше она не пыталась ударить Бэтси. Просто схватила ее покрепче и потащила дальше по коридору.

– Мы обязательно с тобой прогуляемся и продолжим наш разговор, – выкрикнула я вслед уходящей Бэтси, пытаясь вселить в неё хоть немного надежды. – После сна. Я обещаю!

Но они уже исчезли за поворотом коридора, а я стояла в тишине, ощущая, как в воздухе повисло тягучее, отстраненное одиночество. Казалось, здесь, среди всей этой роскоши и богатства, нежность была запретным плодом, а искренние чувства – непростительной слабостью.

Я вернулась в свою комнату, но после произошедшего духота дома стала невыносимой. Сердце требовало свободы, а легкие – свежего воздуха. Я отчаянно боролась со своим желанием ворваться в кабинет графа Дубовского и высказать ему в лицо все, что я думала о нем, о мисс Эванс, о методах воспитания Бэтси, но… я не могла позволить себе совершить такой безрассудный поступок – мне нужна была эта работа, чтобы поскорее выкупить кольцо матери.

Чувствуя себя узницей, я, не раздумывая ни секунды, взяла с тумбочки дорогой моему сердцу томик Вольтера, и почти бегом устремилась вниз по лестнице, в сад. Словно мотылек, летящей на свет, я рвалась к зелени и солнцу, подальше от серых стен и строгих правил, которые придумал для всех новоиспеченный хозяин дома.

И только там, в саду, среди медленно пробуждающейся ото сна природы, я наконец вздохнула с облегчением.

Пока за моей спиной вдруг не раздался знакомый мужской голос, от которого я вздрогнула всем телом, словно от удара хлыстом:

– Кажется, Вы оказываете дурное влияние на Бэтси. Её крики были слышны по всему дому.

Я не стала оборачиваться. Если Алексею Дубовскому я готова была с гневом высказать все, что думала о нем в лицо, но не делала этого из опасений потерять работу, то с Михаилом я даже говорить не хотела.

– Зачем Вы пообещали Бэтси прогулку после сна? Зачем солгали ей? Этого нет в её расписании, – в его голосе звучал укор, но без нравоучения, а с легкой иронией, будто его позабавило произошедшее, но не более.

Я не ответила на его вопрос, но замерла в оцепенении, ведь за все эти дни я старательно избегала любого контакта с графом Дубовским… младшим. После того инцидента в его спальной комнате… одна мысль об этом заставляла кровь приливать к щекам.

– Надежда украшает нам жизнь, – процитировал мужчина Вольтера. Не ту книгу, что я держала в дрожащих руках, но тоже достойное сочинение. «Кандид, или Оптимизм» – странно, не встречала эту книгу в библиотеке. А он тем временем продолжал, – Не слишком ли рано для таких уроков девочки её возраста?

– А что бы предложили Вы? – рискнула я обернуться в его сторону.

Михаил Дубовский растянулся в широкой, хищной улыбке, проведя языком по нижней губе, и у меня тут же перехватило дыхание, ведь вкус его поцелуя оставил в моей памяти глубокий след: терпкий табак, изысканная горчинка бергамота и легкая кислинка чая с лимоном.

– В Европе сейчас модно читать братьев Гримм, – произнес он, глядя на меня в упор. В его глазах плясали черти.

– Не слишком ли мрачно для девочки её возраста? – парировала я, пытаясь скрыть охватившее меня волнение.

Он неожиданно протянул ко мне руку и резко выдернул у меня книгу, а после провел краешком томика по моим губам, словно лаская их, и это легкое прикосновение обожгло меня, словно пламенем свечи.

– Отдайте книгу, – я сделала шаг назад, чтобы отстраниться, и протянула руку за своим томиком, но вместо того, чтобы отдать его, он схватил меня за руку и притянул в кольцо крепких рук. – Отпустите меня. Немедленно!

– Почему вы не смотрите мне в глаза, Анна Георгиевна? – выдохнул Михаил в мои слегка приоткрывшиеся губы, проигнорировав мои требования. – Почему избегаете даже мимолетного соприкосновения взглядом со мной? И почему Вы так краснеете, когда видите меня?

– Вам это показалось.

– Да?

– Да.

– Не думаю, – ухмыльнулся в ответ Михаил, и кончик его острого носа едва коснулся моей пылающей щеки, словно нечаянно.

У меня в животе сотни бабочек взмахнули крыльями.

Михаил Дубовский был очень красив, настолько, что мог бы быть героем женского сентиментального романа: высокий, статный, с точеными чертами лица и пронзительным взглядом, от которого мурашки бежали по коже, и в то же время ветреный повеса, сердцеед и, судя по всему, мерзавец по натуре.

Эта опасная смесь притягивала и отталкивала одновременно.

Терпкий табак, изысканная горчинка бергамота и легкая кислинка чая с лимоном – теперь этот вкус преследовал меня, постоянно ощущался на губах, словно невидимая печать.

– Отпустите меня, – прошептала я, пытаясь восстановить дыхание. – Иначе я всё расскажу вашему брату!

Он усмехнулся, словно мои слова его позабавили, и неожиданно, без единого слова, высвободил меня из своих рук, позволяя отступить на безопасное расстояние. Выхватив томик Вольтера из его рук, я, слегка склонив голову, быстрым шагом пошла по извилистой дорожке сада, петляющей между кустами и деревьями, в противоположную от него сторону, а он последовал за мной, его уверенные шаги так быстро держали ритм, что били в унисон с бешено стучащим в моей груди сердцем.

– Вы все еще обижены за ту неловкую ситуацию? – выкрикнул он мне вслед.

– Неловкую? – переспросила я, не останавливаясь, но чуть повернув голову в его сторону. – Это было крайне возмутительно, и Вам следовало после этого хотя бы…

Он обогнал меня стремительным шагом и преградил дорогу, снова нарушив все границы приличия. Непозволительно близко, глаза в глаза, и от этого легкое покалывание пробежало от сердца до кончиков пальцев.

– Что? Жениться на вас? А вы бы пошли за меня, Анна Георгиевна?

Его слова повергли меня в праведное возмущение. Чем дальше, тем более вульгарными становились эти намеки, а ситуация обрастала двусмысленностью, будто за его насмешкой скрывалось что-то большее, что я была не в силах понять.

– Да как вы смеете? – воскликнула я, вскинув голову и впервые взглянув своему страху в глаза. – Конечно же, нет!

– Отчего же? – ухмыльнулся он в ответ, ему явно было забавно наблюдать за моей реакцией. – Считаете, что я слишком ветреный?

– А разве есть повод вас таковым не считать? – парировала я, не отступая ни на дюйм, хоть сердце и бешено колотилось в груди. – Вы ведь даже не извинились передо мной за ту дерзость, которую себе позволили!

– Так вот в чем дело! – он хлопнул себя рукой по лбу и сделал удивленное лицо, будто не догадывался, какое оскорбление мне нанес. Но я не поверила в театр этого актера, поэтому он тут же стал серьезным, из-за чего я напряглась еще больше, ведь теперь его глаза загорелись заговорщицким огнем. – Хорошо, признаю, был не прав. Мое поведение далеко от моего идеального братца, и все же я не бесчестный человек. Мне жаль, что наше знакомство началось с этого нелепого недоразумения.

От резкой смены настроения Михаила я совершенно растерялась, поэтому только промямлила в ответ:

– И мне жаль.

– В таком случае позвольте мне загладить свою вину. Я заметил, что Вы увлекаетесь французскими просветителями, поэтому хотел бы пригласить Вас на одно мероприятие. Уверен, Вам оно понравится. К тому же, мы сможем узнать друг друга получше, познакомиться, так сказать, заново.

– Мне кажется, это лишнее, – пробормотала я тихо, надеясь, что он оставит меня в покое.

– Почему же? Что плохого в том, что два увлеченных философией человека побеседуют друг с другом? Люди ведь на то и созданы, чтобы помогать друг другу[6]. Особенно помогать находить истину.

([6] Прим. автора: цитата из произведения Вольтера «Кандид, или Оптимизм»).

Еще Сократ говорил, что истина рождается в диалоге, однако возможность вести с Михаилом разговоры, пусть и философские, меня пугала.

– Я не могу принять Ваше приглашение, - покачала я головой, и добавила уже увереннее. – Я не доверяю Вам и не горю желанием проводить с Вами время наедине.

– Разве ж кто-то сказал, что мы будем наедине? Что Вы, это встреча всех любителей поразмышлять об истине и жизни, о прошлом и будущем. Право слово, поверьте, Вам не стоит ничего опасаться.

– Я не думаю, что это…

– Подумайте. Хорошенько подумайте. Время еще есть, Вам не обязательно давать ответ прямо сейчас, – усиленно не желал мириться с отказом он. – В конце концов, когда еще у Вас появится шанс узнать побольше о своем отце.

– О моем отце? – я недоуменно посмотрела на Михаила. Что он может знать о моем отце, чего не знаю я?

В ответ он лишь загадочно улыбнулся.

– Подумайте над моим предложением, Анна Георгиевна. И соглашайтесь. Поверьте, Вы не пожалеете.

– Я подумаю над Вашим предложением, – пробормотала я, чувствуя себя загнанной в угол, словно маленькая птичка, попавшая в сети опытного охотника.

Глава 5. Мария

Я кружилась перед старым буфетом, тщетно силясь разглядеть в его маленьких стеклах отражение своего великолепия. Но слой пыли так прочно въелся в стекла, что я казалась себе былой роскоши и счастливой жизни, скрытой дымкой времени.

Совсем другое дело – зеркало в ателье! Вот там я выглядела настоящей красавицей. Корсет с легким кружевом изящно подчеркивал мою фигуру, юбка струилась по ногам, а сам красный цвет… Мне он так понравился! Павел оказался прав: он идеально оттенял мою бледную кожу и делал мои глаза ярче.

Когда мадам Готье меня увидела, она тут же воскликнула:

– Мари, ты настоящий рубин, освещающий своей красотой мрак этой жизни.

Рубин… Её сравнение очаровало меня до глубины души, и я тогда не смогла сдержать довольной улыбки. Улыбки с мягким теплом удовлетворения, которая растянулась на губах сама собою. Да, я знала, что красива, но слышать мнение со стороны было не менее приятно.

Я уже представляла, как войду в дом Обленских. Триумфально вернусь туда, где провела свое детство, и откуда была вытеснена жестокой судьбой. Шелест тонкой ткани, легкое постукивание каблучков бальных туфелек о паркет… И, конечно, Павел, который введет меня за руку обратно в высшее общество.

– Машенька, не слишком ли яркое платье? – спросила матушка немного тихим, дрожащим голосом, вырывая меня из объятий мечтаний. В ее словах сквозила не то тревога, не то укор.

Казалось, мама впервые заметила мое присутствие в комнате. До того она сидела в любимом кресле papa – напоминании о нашем славном прошлом – и куталась в свой старый драдедамовый платок. Словно зачарованная, она смотрела на руки, как будто пыталась найти там что-то очень важное. Кольцо? Может быть. Я перестала понимать ее после смерти отца.

По комнате разливалась тихая, печальная мелодия из старинной музыкальной шкатулки – подарок отца, на ее последний день рождения до его смерти…

– Вам не нравится? Павел захотел увидеть меня в красном, – ответила я, стараясь придать своему голосу бодрость, и пригладила кружевные оборки на алой тафте, словно пытаясь унять собственное волнение.

Матушка медленно повернула ко мне свое бледное, осунувшееся лицо. В ее глазах, обычно лучистых и полных жизни, сейчас плескалась лишь тихая, безутешная печаль.

– Машенька. Павел… Он хороший мальчик, но… – начала она, запнувшись, словно не решаясь высказать свои мысли до конца. – Но платье малость…

В этот момент во входную дверь раздался громкий, настойчивый стук, так и не дав моей матери договорить.

– Это бабушка! – радостно вскрикнула я.

Наконец-то! Она все-таки пришла! Я уже чуть было не потеряла надежду. Ту самую надежду, что ярким лучом пронзила мрак последних месяцев и заставила мое сердце биться чаще. Надежду, что я смогу-таки вырваться из этой тоскливой нищеты и вернуться туда, где мне положено быть. В свет!

Все эти дни бабушка молчала, тянула с ответом. Я начала думать, что письмо не дошло, потерялось по пути, выпало у почтальона… Да мало ли что может случиться с письмами!

Но она все-таки пришла. Она нашла время для меня, решила помочь мне устроить свою судьбу. Пусть бабушка и была женщиной строгих правил, ненавидевшей мезальянсы в целом и брак моего отца с мамой в частности, я всегда верила, что в глубине ее души теплится искра любви ко всем нам, ее внучкам. И я была права!

Я подбежала к двери, на ходу пытаясь унять внезапно возникшее волнение. Быстро пригладила непослушные локоны. Им лишь бы торчать в разные стороны, их не волновало, что бабушка предпочитала аккуратность. Да и в моде нынче «узел Аполлона», подобие которого я попыталась соорудить на голове, а не прическа à la sacrifié[1].

([1] Прим. автора: прическа à la sacrifié (фр. «прическа жертвы») – популярная в начале XIX века прическа в виде коротких кудрей как подражание приговорённым к казни на гильотине.)

Как же я хотела, чтобы Екатерина Петровна оценила! Моя властная и строгая бабушка всегда отличалась особым вкусом в моде: платье по-французски на фижмах с высокой прической пуф с перьями и цветами. Ее верность роскоши граничила с маразмом, но я неизменно восхищалась вкусом этой женщины.

Сделав глубокий вдох, чтобы успокоить биение сердца, я распахнула дверь. Но вместо статной, высокой дамы с придирчиво-привередливым взглядом я увидела…

– Маргарита? – невольно вырвалось у меня, в голосе смешались удивление и легкое разочарование.

– Ах, Мари! Вы выглядите просто великолепно! – воскликнула моя новая знакомая, одарив меня улыбкой. – И эта прическа… Вы будете сиять.

– Машенька, кто там? – раздался из комнаты слабый, чуть слышный голос.

А Маргарита, не дожидаясь приглашения, грациозно переступила порог и вошла в нашу квартирку. Ее шелковое платье, расшитое серебряными нитями, тихо зашуршало. Она окинула быстрым, оценивающим взглядом скромную прихожую, задержав взгляд на облупившейся краске стен и старой, потертой ковровой дорожке, и сразу же прошла в комнату, не разуваясь и не скинув свое манто.

– Кто Вы? – в глазах матери промелькнуло удивление, но тут же сменилось привычным безразличием, будто спрашивала она скорее из вежливости, чем из интереса.

– Маргарита, – мягко протянула ей руку моя новая знакомая, словно желая рассеять гнетущую атмосферу вокруг. Мой взгляд невольно задержался на шелковой перчатке гостьи. Сетчатая, сшитая по последней моде, искусно украшенная замысловатой вышивкой – она была воплощением элегантности и богатства. – Мадам Маргарита Готье.

– Дарья Тимофеевна, – сухо представилась мать, проигнорировав протянутую руку. – Что привело Вас в наш скромный дом, мадам Готье?

– О, я всего лишь хотела удостовериться, что моя дорогая Мари готова к приему, – моя новая знакомая повернулась ко мне и посмотрела с такой теплотой. Так матери смотрят на своих детей, но моя мама вот уже десять лет смотрела лишь в пустоту.

– Мари? – что-то изменилось во взгляде матери. Она перевела на меня встревоженный взгляд. – Ты знакома с этой женщиной?

– Да, – глупо было бы отрицать очевидное. – Маргарита помогла мне с платьем. Она замечательный человек! Она отвела меня к своему портному, когда меня выгнали из салона мадам Колетт.

– Тебя выгнали? – мои неожиданные откровения вызвали у матери гримасу боли и непонимания. – Почему ты ничего не сказала?

Как будто я не пыталась! Но всем гораздо интереснее было послушать про новую работу Анны и про портрет, который заказали Ольге.