Бездна символизма совести, которая молчит

Когда ей нет места на городской кухне, но много одеял и подушек уже не скрасят моего возраста наедине внутри, а пропоют уже другие фатальности и надежды. Я могла бы испытывать радость. Например, от сексуальных утех или вслушиваясь в любимую музыку, но трудности были повсюду и нежелание говорить с ними нарастало всё дальше и дальше. Может в молодости я мало молилась и моя душа была ослаблена такой химерой гордости, но подзывая внутри сама себя — я уже не говорила гордо. Просто продувала тот же крик фатализма сквозь небывалый и пижонский манер в вальяжности городской дамы. На ней всегда была небольшая шляпка и маленькая записная книжка. Которую хотелось открывать и закрывать постоянно, чтобы мой датский язык стал ещё более прекрасным и обоюдно располагающим. В метре от моей головы висела большая лампа, которая говорила мне о моей забытой молодости. Когда мы с Магни только что поженились — то купили её и то фосфорное сияние отражало прошлое, чтобы полюбилось и другое чувство.

Его я уже могла бы испытывать в настоящем, но искусственно пристрастилась к курению. Я меняла пачки сигарет и снедала сама себя от такой привычки, но желание было внутренне городским и очень непроходимым. Внушая сама себе о такой заразности и потворстве — я начала грезить, что в путешествии я смогу бросить курить. Может так оно и вышло бы, но быть принцессой для самой себя очень требовательное занятие. И поэтому мой сон постоянно что-то тревожило, чтобы обращаться уже к мозгу на реальности, внутри которой я сама живу. Магни стал рассказывать о своём новом деле и о том, что его датский коллега должен был ему подписать некоторые бумаги. Но сложность была, как и очередная гостья — внутри формальности и уступок, с которыми этот бизнесмен так не хотел соглашаться. В моём представлении я должна была уговорить его среди непомерной жалости и притвориться личной помощницей Магни. Но на самом деле он просто нанял меня на месяц, чтобы решить свои проблемы на работе и выплатить мне такой гонорар, что я не забуду никогда.

Я не знала: радоваться мне или плакать, но держалась почти уверенно, как могут сделать это стойкие духом городские дамы. В меня вселилось такое путеводное недоумение, что быть лингвистом не так сложно. Гораздо сложнее иметь при себе пачку денег и отнимать при этом время у другого человека. Такой бизнес секрет или Гончая, которая не знает, что ей делать сегодня. Она просто бежит и следит глазами за своей оправданной гордыней, но боится даже сучка и задоринки. Стесняется такого крамольного чувства прикосновения жалости, что можно быть собакой, но видеть такую полноту жизни и при этом не иметь ничего. Как будто на Земле нет уже перспектив сделать себе правильное и обоюдно выгодное решение, но устремиться туда, где подкуп будет самый оправданный и глупый. Что бы он ни говорил сегодня — я думала намного быстрее и снисходительнее к самой себе. Я ждала, что выйду победителем на такой карусели мест, что приподниму даже тайные знаки судьбы.

Мне было жалко Магни и его авантюру, но помочь мужу стало для меня настоящим испытанием и вопросом чести на каждой такой глубине моих синих глаз. Когда не хочешь ничего говорить или делать, но нужно иметь в себе некоторое приспособление к зрелости и не снимать его до самой конечной точки бытия. Когда ты вышла уже из странного космического корабля, а на Земле только стоят инопланетяне, но нет настоящих людей. Они были когда-то, но умерли все. Их стравили буйволы тонкого мироздания лёгкости внутри мысли и теперь нечто первозданное крутит твоей свободой, чтобы приспособиться уже к такой реальности. Я размешивала мясо на сковородке и не думала, что стану уже мучиться от такого первозданного хаоса в голове. Там был всего лишь март, но тучи нисходили на мой коричневый фартук. Требуя, чтобы завтра я поднесла бы филигранные стены уже для моей второй личности. Чтобы надеть на себя новый фартук или спасти долю того символизма души, что покрывает тот же тонкий искус личности, где не может порой притворяться.

Когда бы даже Магни тащил его на тайную встречу, но выдавал за непроницаемый отток личной эволюции в глазах. Я понимала, что Магни старше меня на несколько лет, но не отвергала той формы любви, в которую превратилась. Так, на следующее утро мы поехали в центр города на работу к Магни. Я думала, что мне всё это обойдётся без стресса и переживаний, но металась, как бешеная, чтобы ничего не забыть. На следующей неделе я встретилась в кафе с Оскаром — местным крутым бизнесменом. Чтобы немного потешить его самолюбие. Он был женат и его кольцо на руке так сияло прохладной желтизной, что я даже немного призадумалась. Ведь своё я не носила и не радела выдавать свою семейную точку морального эгоизма — за трудный и неношеный ад, в котором могла бы проживать. Мы мило поздоровались и уселись за стол. Напротив стояла ваза с цветами и очень пахла. Внутри меня также всё наполнилось нервными ароматами, чтобы придать этой бизнес встрече какого-то тайного надсмотрщика.

Когда он не видит ни твоё лицо, ни внешности, но думает, что только по губам внутри души он прочитает всё твоё личное благополучие. Я представилась как Трюд, которая работает помощницей Магни и хочет узнать о трудностях внутри бизнес дела. На моём лице не отразилось ни царапинки, ни тонкого чувства нервного ожидания, а только эмоция благородной радости и поспешившего чуда. На такой символической ноте мы стали бурно объяснять друг другу, что собственно к чему. Мой возраст не выдавало почти ничего и я сказала, что мне двадцать пять лет. На таком повороте глубинной глупости Оскар, вдруг, поинтересовался не замужем ли я? Он думал, что сможет за мной поухаживать, пока идёт это занудное и щепетильное дело, а сделка была насчёт недвижимости. Трудность её заключалась в юридической подоплёке, которую забыли внутри оплошности составители своего завещания.

Будто там находился плотный мир уже давно забытого маразма, а клиент всё никак не мог добиться выделки от той символизмом пропитанной важности, что хочет довести всё до конца. Я также хотела довести свой день и вечер до самого конца. Поэтому после небольших переговоров мы с Оскаром попрощались и решили, что завтра опять обязательно встретимся. Мой мир наполнился какой-то странной атмосферой. Он будто плавал в новых фактах и переживаниях какого-то гордого джентльмена, который, как детектив разучивает другие юридические роли. И эти роли стали мне, как будто бы масками под датской тревожностью — говорить только существенное и ни на что не отвлекаться. Попусту или внутри объективного реализма, где можно сказать себе в будущее, что хочешь оказаться только на седьмом небе от счастья.

Я хотела этого всегда и всюду, от Магни, а может и сама от себя. Но ожидала только свойский и джентльменский символизм, внутри которого блуждают огромные зомби. Они сегодня ходили по кафе, где я сидела с Оскаром и нервно переживала свои тайные поручительства от мужа. Я так и не выяснила всё до самого конца, но желание моё стало уж очень откровенным, что придало мне страстный манер. В такой перспективе сложения возраста я использовала весь свой набор переводческого ухищрения и сникла на самой его последней странице. На следующий день в одиннадцать часов мы опять встретились с Оскаром и мне пришлось излагать свои мысли настолько быстро, что я не сбивалась. Как будто бы летала внутри айсберга и делила весь мир на чёрное и белое.

Там я нашла и свою корку несъедобного апельсина, чтобы немного зажмуриться и вздохнуть, чтобы вытянуть ноги на мягком стуле. Когда ты видишь только призрак впереди старательно зрелой личности, но не машешь ей вслед, а тонко диктуешь свои прозренческие правила. Так моё отношение к зрелости стало для меня небольшой ловушкой. Я сказала, что моложе, чем мой возраст есть на самом деле и этот факт меня нисколько не смутил. Я говорила слишком серьёзно и видно этим навела на себя подозрение. В таком подъёме стихийных дел и маний я была, как не объявленная шутка зрелости, которая не может выпрыгнуть из своей крамольной клетки. В ней есть всё и разумность и проходящий космос квантума отражения девического тона личности, но нет только одного — снисхождения к самой себе. Когда Оскар смотрел на меня, но его лоснящийся пиджак держал меня ещё в большем напряжении, чем прежде. Я немного отогнулась на стуле и сделала раскованную позу. Но внутренне была очень сдержана и не переводила взгляда от человека на человека, но слушала его опрометчивые доводы в пользу дела.

На столе стояло несколько чашек с кофе и я умудрилась конечно пролить этот чудный напиток прямо на свою кофту. Внутри глаз всё расползлось и разъехалось, но Оскар никак не смутился, а решил подать мне салфетку, чтобы посмотреть, что будет дальше. А там, на самом краю той же беседы о личности и таком деле я могла бы говорить часами. Всё время перенося свои прежние переживания на длительный промысел Магни. И то, что я верю в исполнение его послания во имя такого чувства благородного символа. Он нёс меня вдоль семьи и не слышал уже никакого творения божественной руки. Я дышала в спину личному привидению гордости и скуки, а Оскар внезапно предложил мне поужинать вместе. Он как будто бы не знал, что этого делать нельзя в принципе. Но его глаза так нежно похлопывали по мнительности его вида лица, что можно было просто догадаться, что он не против. Разговориться дальше или пойти по намеченному плану, чтобы символы внутри его руки раскрылись и стали теперь не мёртвой материей, а движением уже городского романтизма.

Я читала его в глазах Оскара и что-то мелькнуло у меня в голове, что можно сделать и такое внимательное предложение. Прийти и стать его гостьей на ужине из прочного символизма в душе, чтобы больше никогда на такое не обижаться. Я несла свой смысл прямо внутри направленного тела и лично не знала, что скажет мне сегодня этот бодрый день. Но в груди клокотало сердце с такой бешеной силой, что я по очередному роману местного писателя смогла бы точно догадаться, что в таком конце. Где пребывает его главный герой или в какой сердцевине ужаса таится мой личный путь символа наверх, чтобы раскрыться как прекрасная дама и вычленить там весь свой датский юмор. Будто бы я сама знаю, как можно говорить на трёх разных языках, не запинаясь и нисколько не пережёвывая свою раскрашенную гордость изнутри. Когда работа могла бы поглотить моё неудовлетворённое тщеславие, но лишь отворив дверь рукой — я странно могла бы понять ту тяжесть, что несу сегодня лично.

А несла я множество других оперений и смыслов, чтобы просто выживать в своём семейном положении. Чтобы не знать, что летая и дёргаясь внутри повседневных дел — я не стану там иметь уже людской болезни, но буду тщательно скрывать свой апокалиптический ужас, что роится на самом конце дружбы. Или желания быть просто любимой женщиной, менять там правила хорошего тона и выключать свой, когда выходишь из своей комнаты. Так, достигая своей неизбежности Трюд могла просто молиться внутри самой себя, что будет правильной и сегодня. Я пришла на встречу вечером и уже окаменела от первого взгляда на Оскара. Он пришёл с букетом красных роз и немного улыбался мне издалека. Чтобы тайна могла показать там каждое дуновение тревожной картины внутри такой погодной романтики. Чтобы потом точно знать, что может наступить прямо в конце уже перевёрнутой пирамиды ценностей. Или упасть тебе смело в руки и не мучить ласканием такого требовательного тона от мужского голоса.

Ведь ласкание внутри голосовой традиции быть нужным человеком тревожит меня постоянно. Когда я смотрюсь в такое строптивое зеркало, то не вижу уже его оборотных линий, но жду, что будет совсем по-другому. Думаться мне в дальнейшем или переживаться уже на другом закоулке живого космоса, где и сама я не хочу помогать выуживанию чужих тайн, но должна. В моём голосе не было тревоги, но я стояла и смутно представляла себе, чем закончится эта встреча. В моём воспоминании — это был первый случай со времён нашей свадьбы с Магни. Он не думал больше обо мне плохое, ведь сам попросил меня сделать такую работу. Я лишь сказала ему, что может закончиться всё необычным способом, но про вечернюю встречу с Оскаром умолчала. Ведь небольшой кураж должен был бы присутствовать внутри моего голословного хаоса в жизни. Я только хотела внести небольшую сумятицу и найти там откровенный ответ на то, как пережить трудный для меня возраст.

У меня получилось с переменным успехом, но к тому я и стремилась. Чтобы поддать немного благородных линий даме и спасти своё неумение говорить прямые глупости. Я мечтала стать полезной и благородной дамой, как можно представить внутри идеальной души. Но блуждала от такой ревности, что сама стала пребывать в не прерываемом токе ужасного ожидания к будущему жизни. Внутри я достигла своей неизбежности говорить только правду, но менять при этом относительный свет личности. Он так относился бы к моему тревожному возрасту, что ставил плотные тени вокруг даже мимолётных свиданий. Всё прошло хорошо и даже лучше, чем могла бы ожидать Трюд. Уже на следующий день я могла быть дамой, окутанной непревзойдённой тайной. В ней щекотали нервы и блистало такое внутреннее спокойствие, что готические крылья охватывали мой пейзаж слабости и женской натуры. Да так, что я могла быть теперь и слабой женщиной, и требовательной леди внутри необычного самопознания личности и какого-то смытого ужаса привилегий в себе. В затухающей манере свиданий и страстей уже прошёл пятый четверг, но мне хотелось всё больше и больше.

Моя сделка с Оскаром затянулась и пришлось придумывать разные причины тайных встреч. Я мечтала уже поскорее всё выяснить, но была постоянно в приподнятом настроении, как будто бы видела картину жизни по-другому. В ней всё то же серое отражение Копенгагена сменяли тихие и разухабистые улочки какого-то другого города. Может там и жил Оскар, но видел мои глаза, как будто родные. В них все тайны становились такими очерченными, что можно было бы убежать куда-то назад и не вернуться больше никогда. Ни в такую среду человеческого ощущения мира, ни в другое поле первозданной красоты, но видеть только глаза дамы напротив. В них я отразила такой же космос и договорилась о деле, которое нужно было выполнить. В меня вошла надежда, как будто бы ангел и смыла то очередное порождение хаоса, что мучило всю неделю, а может и две. На таком свидании можно даже забыться и не думать вовсе о ничтожности жизни, но я думала постоянно. О своей и может о жизни Оскара, чтобы поменять там тщеславие и сохранить не такую беседу, а внутренне более справедливую, чем сегодня.

В таком зазеркалье я отражалась уже, как вековая датская статуя, в которой нет простого выхода на улицу или нет входа обратно туда же. В моих глазах блуждали синие огни прочной материи страха, но на близком расстоянии этого не было почти что заметно. Видно мой опыт личного состояния зрелости сделал всё более вынужденную остановку и я села на другой похожий транспорт. Чтобы играться там уже с другим человеком и не думать, как много могут значить глаза без явления яркости или смятенной формы красноречия быть нужным или доверчивым человеком. В таком же подъёме я стала менять картину схожести уже в глубине атмосферного космоса и говорить, что всё получилось. Магни закончил эту сделку и вышел, как полноценный мотив своей доигранной мелодии. Чтобы потом сыграть уже другую и может быть опять на моих нервах, но уже с другим концом. Он стал бы предсказуемым для меня, но Трюд не объясняла подставы для своей наглости говорить, а только сменяла тон. Сегодня он был серый и гротескный, а завтра может вымученный таким же однообразием жизни и впаянной волей быть немного тщеславным человеком.

Наступал типичный апрель, а вслед за ним тянулся бы мнительный май, в котором так немного событий для меня, но много переживаний будущего лета. Я стала мечтать уже о нём и о той поездке, которую запланировала вместе с Агнес, но трудно было убедить себя сегодня говорить простое: «Да». Я будто бы привередничала перед стоящим зеркалом в коридоре или меняла свой тихий навес над дружбой, на что-то необычное и потустороннее, что можно положить себе в правую ладошку. Там я нисколько не сомневалась, что стану внутренне уверенной и зыбкой, когда мы вместе с Магни попадём на необитаемый остров. Он будет наверно всё таки в Африке, а может моя мнительная фантазия придумает что-то небольшое и очень весомое. Такое, что мне захочется полюбить этот находчивый мир или сделать внутри него одну большую середину. Я не думала много философствовать, но терзала свой дикий пролог души, набирая туда всё больше и больше гостей такого терпения, что захочется вызнать ещё в жизни.

И каждый раз, только думая и меняя внутри середину условной причины жить — я падала в себе самой, чтобы в очередной раз подтвердить своё сумасшедшее состояние. Наверно Оскар возбудил во мне такого монстра. Ведь он был таким галантным до самого конца. Я точно не знала, чем закончится вся эта строгая перипетия мудрости и лени, но выдохлась уже и на этой середине. Внутри моего космоса сознания летело туда одно только обещание — не делать зла другому человеку. Там я не думала строго, но переживала, что мои свидания с Магни закончатся чем-то плохим или я сама не стану терять времени, и может, в будущем и сама закончу тот смысловой рок. Внутри меня всё теперь сжималось и требовало многих тайн. Насколько я могла бы породниться с досадой в своих вымученных желаниях жить. Вроде бы только всё начиналось, но это начало было для меня тихим концом. Наверно уже какой-то другой встречи с первозданным космосом, что одевает свои глаза или прячет последнее междометие на выдохе вон.

К маю у меня разродилось подозрение, что Магни уже всё знает и наша поездка летом может не состояться. Но я молчала и вела его дела с большим трудом и невероятным занудством. Ещё немного таких дел и мне будет мерещиться, что я просто знакомлюсь с окружением мужа, а потом они начинают приставать ко мне. Эдакий кураж на самой сердцевине моего щепетильного семейного брака. К такому совершенствованию мира изнутри я была совсем не готова, но шла и как бы закрывала на этом свои глаза. Чтобы, мечтая ещё раз понять, как можно встрянуть в такое необычное состояние мира и стать там оппозицией в унижении к мечте. Но моя мечта не была такой огромной и злой. Я пряталась за неимоверным ужасом лечить сегодня свои страхи и просто жить. А, проживая тот тонкий трепет юмора я не могла не обращать своего внимания, что Магни стал смотреть на меня как-то отстранённо или отчуждённо. Может он просто проверял меня на вшивость?

Эта мысль блуждала в моей голове много часов подряд, но так и не застряла на положении стрелки часов. Уже в конце мая я опять созвонилась с Агнес и предложила ей подумать о предстоящем турне. В моей голове крутилось много мыслей, но хотелось поехать куда-то на юг. И тогда мы выбрали Египет или Тунис и с радостью вышли к тому измерению важности жизни, что можно уже не умирать никогда. Просто ждать, что тебя заберёт местный дух пирамид или скажет тебе, что ты самый сильный человек на этой планете. Поездка должна была состояться в июле, когда бы все дела непременно уже бы нашли свой выход или попросту закончились. Я переживала больше всех, но не подавала даже виду, созывая издалека голубей внутренним глазом или думая, что найду свой выход как-то по-другому. В моей голове томились такие притчи, что сказать об этом было бы не случайностью, когда ты стучишься в дверь и тебе никто не открывает. Я ждала чего-то неопределённого, но меняла цвет души так быстро, что он сквозил и дышал на моих растерянных плечах.

Вдруг, в одно из утро мне позвонил Оскар. Он сказал, что ему нужно срочно сделать кое-какую работу и что он хочет со мной посоветоваться. Но ведь это было против правил? Только каких правил? Тех, которые я придумала сама для себя или тех, что мне придумал Магни на своём эксперименте? Я билась во внутренней истерике, но сменила свой тон на душевное равновесие, чтобы просто успокоиться и найти те точки соприкосновения с мудростью, что помогли бы мне. Там, на расстановке уже другого смысла любви я решила, что буду тайно встречаться с Оскаром и посмотрю, что из этого выйдет. На моём лице не было ни одной морщинки, но во взгляде таилась какая-то лисья неопределённость. Её очертания имели иной выход вокруг такого профессионального мастерства. Когда я молчала и даже, не задавая вопросов могла просто уложить свой космос предварительного стона души и умереть в самой себе.

Такое могильное ожидание проходило постоянно, когда я говорила с Магни, а он в своей растерянности не имел ко мне подхода. Как к человеческому созданию или к лучшей модели сердечной красоты, что теплится на том конце своего символического чувства юмора. Так и я могла бы сегодня взойти на такие глаза, но реальность отражалась уже совсем в иной перспективе взросления. Уже в июне мой тип характера я сменила на датский новый образ временного помешательства. Я постоянно чего-то ждала и не могла внутренне успокоиться, но меняла свой оттенок души, чтобы ублажить какую-то слепую форму мнительности изнутри. В такой форме мнительного восторга мой сдвиг был прямо передо мной, а лампа горела так ярко, что несмотря на весь фитиль — его нельзя было чётко увидеть. Только полная Луна на небе могла бы приободрить мой словесный тип жалости к себе, но роняла немыслимый выдох куда-то наверх. Так и я, стояла и отражалась в таком бледном рассвете ночного пейзажа, пока спал Магни и думал ночами всё больше и больше.

В один из дней на таком расстоянии внутреннего космоса я застыла полностью. Ведь нам пришлось уже собираться в поездку и только мы втроём стали бы менять окраску ревности на смысловой шок, когда его не видишь вовсе. Так и я не видела своей шёрстки, но видела только Оскара в его тёмном пиджаке и так хорошо сложённого, что можно было бы говорить вечно. Может с ним, а может в таком безумии — уже обращаться и к причине моей болезни. Ведь любовь не проходит бесследно и мне тяжело там одной: оставаться и ждать, что эта поездка будет прочной и окажет на меня благотворное влияние. Я не могу сказать, в какой из дней я поняла это моё личное ощущение свободы страсти, но вымучила тот ток своевременного схода лавины. Когда ты внутри на неё не смотришь, но отражаешься также прекрасно, что и зазеркальные тени в мирном соотношении системы взглядов к женщине.

Я не была внешне больной Трюд, но была в таком состоянии материального восторга, что имела прочный вид настороженной гостьи внутри морали. И там, на самом кончике ножа я была бы ещё более свободной, если бы не летела с дикой окалиной смерти. Когда притвориться уже нельзя, но ты точно знаешь, что Трюд может быть счастливой и внутри хорошенькой принцессой на горошине. Ещё бы мой завтрашний замысел помог мне раскрепоститься и выжать ту страсть внутри колодца мудрости, что гибнет на праве в жизни. Гибнет и ищет уже отражение тёмного гоблина, чтобы постичь там фатализм и кромку удовлетворения малого достатка к любезности жить. А жить я могла также неизбежно и робко, как жила бы Трюд на самом таком необитаемом острове. Что хочет понять уже не меня или свой животный мир, но хочет приободрить слабого зверька на уже окончательной пропасти в созданной личности.

Я нашла внутри себя самой такого зверька и просто оробела. Чтобы не мучить собственную гордость я слабо закрылась таким ощущением любви и мучила себя только по ночам. Приближался день отъезда и я сказала об этом Оскару, чтобы тот не мучился и не отваживался гулять около моего дома в такой обстановке. Что хочешь сегодня иметь много друзей и знакомых, но тянешься к одному единственному человеку, что обещает тебе комфорт, в котором и сам не заподозрит слабое дуновение ветра в голове. В моей всё только начиналось и ждало уже остановленное сходство — быть просто Трюд, но не говорить при этом ничего. Вести себя также естественно и гордо, не опуская свои плечи, но познавать первозданную глубину хаоса только по ночам. Там я могла бы утверждать уже свой тёмный порок или вихрь самоназванной бренности игры воображения, что даже Магни не выглядывал бы за решётку такой мудрости. Когда ты сможешь сделать её самостоятельно, но вокруг никто не сможет её увидеть, а будет тонко прислушиваться к внутреннему голосу и ждать ощущения завтра.

На моём веке я ездила всего пару раз по Европе и не могла себе похвастаться презрительной улыбкой путешественника с большой руки. А может и с большой ноги, что тает постоянно в таком же первозданном мире требований к жизни, которые убегают всё дальше и дальше и не дают мне покоя. Мы вышли из аэропорта и направились прямо в гостиницу Египта. В ней мы оставались всего дней пять, но сколько эмоций я ощутила в такое время, что жар зажёг бы мои глаза всё ярче и ярче. Внутри профессионального чувства юмора я сложила там такую же пирамиду и стала поклоняться местным Богам. Они видно меня услышали и вдруг мне позвонил Оскар. Он сказал, что скучает и не может больше скрывать наших отношений. В такой солидной атмосфере я прислушалась к откровению внутри и песок сам заговорил из моего бренного тела зверька. Я стала понимать шум воды и моря, я стала видеть песок не таким жёлтым, как он есть на самом деле. Точно предлагая свои современные пути оправдания внутри психического чутья, будто бы я больна какой-то невыразимой болезнью и мне нет дела до моего лечения. Только внутри сверлит какой-то сверчок и манит к поколению гордости всё дальше и глубже, чтобы неизбежность стала ещё и оправданием мнительности в душе.