Бездна символизма совести, которая молчит

Я менял таким образом свои эмоциональные и социальные маски, а потом вздыхал с облегчением, чтобы коснуться там тайны уже моего более сакрального мозга. Когда ты постоянно один и можешь пребывать в таком состоянии очень долго, но всегда видишь вокруг людей, когда учишься или ведёшь социальные споры. Внутри моей школьной программы было очень много уроков и предметов необходимых, но я выбирал из них самые-самые. И когда нужно было налегать на необходимые предметы все сразу, то я перед экзаменами выбирал сначала полюбившиеся, а потом уже домучивал остальные предметы. Так я развивал свои ментальные и жизненные интересы и выдумал много способов, чтобы избегать — находиться мне или нет под чужим социальным мнением или увлечениями. Так, мой друг Колман очень любил азартные игры. Он тайком бегал в местное казино и его друг там вместе с приятелями веселились постоянно по выходным и звали меня. Но мой подход был другим, может не таким азартным и я постоянно отказывался от его предложений, на что Колман и вовсе обиделся и перестал мне предлагать это. Для меня это было выходом, но гораздо было приятнее заниматься спортом или играть с Ричардом, чем сидеть в подобном заведении.

Мои мечты и на сей раз не подходили к концу. Ведь в конце года может напасть какая-то скука или принять свой призрачный образ тоски, который будет постоянно давить на тебя. Ведь детская психика ещё тонка и очень уязвима, но длится всё это безобразие недолго, а после праздников опять идёт свободный и тихий мир прямо в руки и радуется тому, что он есть. Такая европейская философия давала мне некоторые надежды на принцип жизни, а может поднимала мой детский тонус, но больше всего я мечтал о встрече с тем чёрным вороном. Он манил меня постоянно, а я ждал прихода вечера и стихал, чтобы мучить себя вдохом такой неопределённости и просто ждать. А ждать оставалось недолго. В пять часов вечера мне захотелось немного полежать и отдохнуть и я с гнётом непреодолимого труда мальчика взгромоздился на свою кровать. Я видел только очертания тёмного декабрьского неба, а также видел тот странный пейзаж, что может говорить тебе о свободе мысли на этот счёт. Что ты живёшь, живёшь сегодня и не знаешь, что будет завтра, а завтра уже точно знает, что будет завтра и не говорит тебе, а молчит. Я также молчу в такое детское воображение и жду, что мои знания будут мне по-немецки отвечать и ждать, что каждые капли дождя приблизят меня к такой разгадке.

Которая нарисует мне небо или краски внутри обоюдной и видимой уже новой картины жизни, как будто Дюссельдорф не стал менять мой очередной стиль будущего. Я сам поменял такие черты на восходящий день праздника и буду думать ему навстречу, чтобы искать там только добрые и ласковые глаза. Такие идеалы удивляли и вместе с тем успокаивали меня, также трогательно, как могут в глазах успокоить и все надежды на будущую удачную социальную жизнь. Когда в тревожности нет немецкого смысла, а есть только ты или твоя человеческая основа, говорящая этот мир или внутренний предел мнений о нём. Я трогательно лежал и смотрел в закрытое окно. Занавески отливали голубоватым светом и мне показалось, что это кусочек неба прикоснулся внутри тёмного вечера, чтобы скрасить мой отдых. Я вздохнул и натянул на себя махровый плед, чтобы получше всмотреться в обыденность этой моей вечерней комнаты. Она была наполнена какими-то благовониями или тонко приятными ароматами, чтобы пробудить во мне ещё более незамеченный немецкий внутренний вкус. Так я казался сам для себя более элегантным и похожим на джентльмена. Который не водит за нос других людей, но живёт прямо в Дюссельдорфе и понимает всю схожесть своей мрачной карикатуры жизни с другими мыслями из призрачного нечто.

В такое нечто я бы сам погрузился, но мне стало немного скучно просто так лежать. Я поднял глаза и увидел своего прежнего друга прямо на своём окне. Он был таким же чёрным и смотрел на меня как-то очень сентиментально и с неким подозрением. Когда на небе нет светлых отражений, то ворон смотрится как-то более гротескно или карикатурно, как покрытый обликом мрачного наблюдателя. Такого идейного, что сейчас войдёт в твоё открытое окно или сломает его прямо у тебя на глазах, чтобы рассказать тебе пару нужных анекдотов. Может о жизни, а может о том, что я должен был следующим летом поехать уже в Дортмунд. А мой отец Оллард мог бы говорить мне много всяких шуток уже про людей местного характера или по-другому изменять свою сакраментальную беседу, пока мне самому не понравится. Я было опять увлёкся рассуждениями о жизни, но думал постоянно об этой птице и о том, что она прилетает ровно в пять часов. Может это её самое подходящее время? А может готика в такие минуты или часы славит наибольшим тоном внутри своей череды мечтаний или ведёт с тобой наиболее интересный разговор? Мне было бы также интересно узнать о моём будущем. Может этот ворон предсказал бы его мне или нашептал такое слово мудрости, чтобы я запомнил его на всю свою жизнь.

Пройдёт ли она в Дюссельдорфе или нет — я не знал, но моё зеркальное отражение снедало меня постоянными вопросами и ответами. Как будто бы я ждал решения сам у себя и никак не мог получить его, а только шёл навстречу самой тупой шутки, что верит уже внутри символа жизни. Так бы и лежал много минут, но смотреть на ворона стало мне тяжело и я решил подойти к нему немного поближе. Моя неосторожность не стала его пугать и он не улетел, а только стал невероятно смелым и очень большим. Может это моё воображение раздуло там временные пороги важности быть себе лишь человеком, но при этом видеть ворона, как будто бы это не птица. Может это символ моего успеха или таящийся сигнал, который приходит ровно в пять часов? Он мог бы мне сказать о чём-то правильном в жизни или предупредить о некой тайне, что нисходит и пока ещё не проявляется. Я видел там не только готику или мгновение радости, но также и глаза этого преданного ворона, который постоянно хотел мне что-то сказать.

В своём блуждании вероятности я не стал бы иметь соперников, но стал бы собирать другой пазл внутри разговора с судьбой. На будущее я наметил конечно больше, чем сможет сделать даже смелый Исаак, но не эта вещь тревожила меня. Я ждал, что в будущем мне придётся распрощаться с моей семьёй и ждать внутреннего успеха уже самому, когда тебе нельзя иметь должные глаза, а надо. Так среди друзей — помощников я не нашёл, но надеялся в будущем, что мне всё таки повезёт. Так может это был внутренний сигнал из будущего, который прилетает ко мне на окно ровно в пять часов? Он садится, чтобы подумать со мной о встрече и развевает там сонный мрак декабря, чтобы после нового года всё точно бы получилось или стало меняться в красках, как никогда прежде. Я ждал такого момента всем сердцем, но из меня выходили детские ожидания и мечты. Я верил, что желания материализуются, но чтобы они постоянно повторялись — ты должен быть бы в хорошей форме. Я конечно был в такой форме, но идеалом по жизни не хвастался, а только прижимал к сердцу свои компьютерные игрушки.

Они спасали меня с детства и стали менять мой тревожный сон на внутренние и трогательные ощущения надежды. Так я оценивал Колмана более объективно и не ввязывался в его приключения, но мучил его разными советами. В моей стихийной борьбе с самим собой стало бы обычным делом — иметь соперников по дружбе. Но все они учились со мной в одной школе или играли в местный футбол, чтобы далее я имел более точное представление о своей жизни. Меняя такие маски на самые сокровенные желания — можно поменять и свою личность, что также меня очень радовало. Я был не очень послушным ребёнком, но всё время спрашивал себя: «Чего я всё таки заслуживаю большего, чем могу дать другим людям?». И в такой обстановке мне было более приятно сегодня наблюдать готического ворона или ждать, что меняя свои маски и ворон сменит свою и превратится в победителя этого мира. Я также радовался, что скоро он улетит, но мои глаза так быстро двигались от этого странного пейзажа за окном, что ворон, казалось, следит за моими глазами также быстро и пристально.

Птица клевала какие-то крошки на подоконнике и стук её обращённой формы звука отдавался у меня где-то внутри затылка. Я устал слушать такую картину и включил музыку, но даже это не отпугнуло птицу. Она просто посмотрела на всё это действие в моей комнате и как будто улыбнулась мне в ответ. Я хотел было вовсе закрыть штору, но решил посмотреть ещё немного в глаза этой странной птице, чтобы понять её поближе. Тут, ворон подошёл немного ближе к стеклу и постучался клювом прямо в стеклянную раму. Как будто бы сам он хотел услышать тот немецкий и готический ответ на моё предложение поужинать вместе. Я не расстроился от такого внимания, но прищурился немного и стал расплываться в навязчивой улыбке. Ворон это увидел и начал махать крыльями, немного поднимаясь с лапки на лапку, чтобы то ли прихорошиться, то ли рассказать мне ещё пару новеньких анекдотов. В такой обстановке и закончился бы мой весёлый вечер, но тут в комнату вошла Бриджит.

Она видно услышала музыку и хотела поинтересоваться — не нужно ли мне чего-то ещё этим щепетильным и милым вечером. Но увидела странную птицу на окне и видно подумала, что я наблюдаю или наслаждаюсь местной природой и животным миром в одиночестве. А может нахожу там свободу внутри детского самолюбия, чтобы потом мой немецкий характер закалился и стал бы таким сильным, что можно было бы похвастаться ей и своим ребёнком. На такой мнительной и оптимистичной ноте я стал говорить Бриджит, что у меня всё хорошо, и что завтра мы пойдём на улицу гулять уже вечером. Меня ждал трудный понедельник и такой же важный ворон на окне, если конечно он прилетит навестить меня ещё хоть несколько раз в жизни. Я не был сентиментальным мальчиком, но стал приспосабливаться к другому смыслу, нежели моя учёба. Чтобы разбавить атмосферу нагнетания перед экзаменами мне понравилось общаться среди воронов или быть им чем-то полезными. Может они интуитивно принесут мне в будущем удачу и станут мне покровителями уже моей давно намеченной социальной цели.

Так я радовался и этим задумкам, но больше всего хотел найти общий язык с некоторыми преподавателями в школе. Когда бы можно было сдавать экзамены без нервов и в полной уверенности, что ты не один такой на свете. Как может показаться учителю, который видит тысячи детей и обращается ко всем примерно одинаково. Такое желание выделяться нравилось мне больше всего и мой новый промысел был в жизни — обозначиться, чтобы стать лучше среди других учеников. Когда ты просто Исаак для себя, но твой трудный характер скрыт за завесой готической тайны. Как будто бы ты сам ворон и сидишь на своём притворном окне и ждёшь, когда внутри жизнь принесёт тебе нужную корку хлеба. Я думал, что наблюдая за птицами я разовью такое воображение, что мне будет и в одиночестве также хорошо. Но минуты за минутами я стал понимать, что всё таки жизнь не обходится без дружеской беседы, в которой может проявиться даже такой как я.

Оллард и Бриджит не позволяли мне чересчур далеко отходить от дома на долгое время. Но сегодня с утра я решил после школы прогуляться через квартал и придумать себе новую затею на будущую жизнь. Почему мне это нужно? Просто всё осточертело и хотелось чего-то свежего и нравственно идейного по-немецки, чтобы то совершившееся чудо могло уложить меня на лопатки, а я бы лежал и дико смеялся. Чтобы потом моё хорошее настроение удивляло бы меня ещё больше, что сам я смог подобрать к себе нужные ключики любви и был очень нежен. В таком приподнятом настроении я вышел из дома. В Дюссельдорфе всё звучало под музыкальные шаги времени, а актёры на улицах то подпрыгивали мне в хаотичных движениях с сумками, то складывали свои большие улыбки в рот, полностью набитый философией разума. В такой вот разумности я стал снедать свой мозг вычурной информацией из прошлого, чтобы немного успокоиться я позвонил Колману и узнал как у него дела.

Там также всё было спокойно, но тревожные родственники не спускали глаз с необъяснимой точности мира Колмана. Каждый раз, когда он выкидывал очередную немецкую шутку и говорил с ними по-английски. Я знал, что Оллард и Бриджит не станут мне помогать в моих повседневных делах и уставился на местное серое здание. Его огромный фасад напоминал мне колонну тесно насаженных поведением глыб камня, что были так изящно прибиты к основанию. Я молчал на такую красоту немецкого архитектурного зодчества и думал, что когда стану взрослым, то обязательно найду местного архитектора и задам ему много каверзных вопросов. Например, о том, что моя внутренняя классика могла бы походить на мой образ жизни, но я был простым европейцем. Я слонялся и ждал, что моё утро станет не последним, а день пройдёт как и у всех детей. Но это были только серые идеалы моего будущего и настоящего, а не мечты, к которым можно стремиться и ждать. В такую пору я любил много философствовать и угадывать в тонких линиях смысл художественной готики. Как будто бы я был тот художник, кто рисовал и думал прямо это обо мне, но сопоставлял такие гениальные трагедии в своей голове, минуя восторг.

Тонко прокатываясь по гениальному стилю монументальной живописи, или делая па прямо на улице, чтобы отогнать злой дух, кормящий асфальтовые грозы и низлагающий тернии прямо к любви космических звёзд. Внутри у меня забурлило в животе и я поторопился в школу. Когда я зашёл туда был понедельник, а когда вышел — была уже пятница. И такое ощущение складывалось у меня каждый раз, как я задумывался о новом смысле своей маленькой жизни. Может быть подростком не так уж плохо, но Исаак знает, что ему лучше и где ему провести день. В школе все ребята проводили много экспериментов над самими собой, но внутри гневного тока свободы — только характеризовали свой любимый вкус или цвет, для короткого облика счастья в жизни. Почему для короткого? Просто они не понимали, что такое длинная жизнь по-настоящему и к чему она могла бы привести, будь они такими. Могучими или очень странными долгожителями, о которых знает целый свет или снедает такую форму благородства их разнообразных чувств. Когда я вышел из дверей школы, то мне в лицо подул ветер и просквозило такой переменой погоды, что стало не по себе.

Просто зима на улице меняла свои краски каждый день, и с этим я сам менялся на каждой такой остановке. То Солнце мне засветит в правый глаз, то Луна обожжёт тонкое чувство ревности, чтобы я сидел и думал о планетах и о том, как на них хорошо всё таки жить. Ведь быть Исааком нужно только в крепком скафандре и с небольшой дыхательной трубочкой, которая помогает тебе дышать в космосе. А может приготавливает уже к полёту на другие уровни неземного измерения. И так, пока я полностью не погружусь в свою чёрную дыру или в ту антиматерию, где увижу свой бросок в нежеланное прошлое, чтобы понять — насколько оно было заблуждением. Как мне казалось оно: порождает и мучает такие формы сознания, но бежит внутри и нянчит уже других людей вокруг. Я наклонился и стал ждать, что моя рискованная игра выйдет из под контроля, но сумел себя удержать и выпрямился, стоя прямо. Там же на улице я пошёл мелкими шажками прямо через асфальтовые сугробы, и как будто, заминаясь на полпути. Почему же мне всё так тяжело давалось?

Я был слишком молод и моё презрение само по себе не подходило для такого возраста. Только вызывало внутренние сожаления о семье. О том, что отец или мать разойдутся или достигнут там уровня моего презрения и вокруг уже вся картина такой слабости рассыпется на маленькие кирпичики. Собрать их я не сумел, понять тоже было сложно, хотя я искренне старался. В таком положении презрения я прошёл много шагов и миля за милей стало понятно, что улицы Дюссельдорфа никогда не закончатся. Может я сам закончусь для себя самого, но вот асфальтовые будни точно прикрепят мой сонный разум к мечте, о которой я никогда доселе не знал. Я выпрямил спину и спросил у мимо проходящего человека: «Который час?». На что мне было указано, что уже больше пяти часов и тогда я решил поторопиться домой. Я шёл немного быстрее и рассматривал местную форму домов, чтобы за тенью их продолжения увидеть и свою собственную судьбу. Мне было нелегко жить в Дюссельдорфе, но поднимать этот серый перрон на тонкие глади всемирного космоса дружбы.

Я любил дружить с Колманом и с Оливером, а также с Менно, но больше всего меня трогали их слезливые человеческие мечты. Будто бы они знали всё детство уже весь свой возраст и события наперёд, но понимали, что достигнут этого не скоро. Впитывая лишь разочарование и мелкие отличности их странной натуры — они хотели жить как все, но стремились покинуть семью довольно в раннем возрасте. Я менял такие привычки на свою скромную натуру и утверждал, что будет целесообразнее вести мой здешний разговор не только с моими родителями, но и с преподавателями из школы. Например, когда я говорил с Гретэль — она дико извивалась как лань, но слушала меня с огромным почтением. Будто я был для неё такой кавалер и робкий джентльмен, который видит её пронзительные синие глаза. В такие моменты я понимал, что взрослею, но поднимаю там тяжесть, похожую на железную гирю и может сам того не узнаю, как подниму уже сто килограммовую гирю. И стану потом профессиональным спортсменом и ловким джентльменом, который легко сможет уговорить любую даму на почве сложности уже её странно протекающей жизни.

Пока я шёл по улице — ко мне навстречу шёл некий гражданин. Он был ужасно одет, весь неопрятный и видно пьяный. Я быстро посмотрел ему в глаза и ужаснулся. «Такой молодой и лицо у него такое доброе, но вид просто отрицательный. Точнее, отрицающий всю эту реальность, чтобы было не глупее, чем на самом её краю», — с такой мыслью я вошёл в свою парадную и приземлился прямо в лифте на пятнадцатый этаж. Там было много дверей, но больше всего мне нравилась моя — она же коричневая точка долгого брусчатого тона внутри моей не пережитой вольности и мечты. Я хотел было пережить её сам, но вынужден был позвониться в дверь. Мне открыли и внутри, вдруг, запаялась улыбка, чтобы стать ещё более привлекательной и добродушной. Меня накрыло семейным теплом и уютной обстановкой, а вокруг всё было привычно и чересчур щепетильно строго. Я отмахнулся от навязчивой идеи пойти поужинать и вступил в свою наивысшей надобности комнату. А точнее, вошёл туда, чтобы опять увидеть своего гостя и ждущего взгляда, внутри которого так не хочется закрывать свои глаза.

Я увидел свои знакомые занавески, но птицы там не было и внутри я даже расстроился, что ворон не прилетел. Так я ждал всю неделю, что он прилетит ко мне на окно и даже, в один из таких дней я сам призвал ворона. Но пустая комната, а также то пустое детство не давали мне внутреннего покоя. Я радовался только компьютерным игрушкам и жил, чтобы раздобыть немного полезной информации. Может для того, чтобы правильнее себя вести с девушками, а может потому, что Исаак хотел стать взрослее. Он был внутри сам, как тёмный ворон, который садится на такое же окно, напротив своих соседей или друзей. Потом не знает, что ему сказать или сделать, но говорит всё точно так как если бы ему нужно было бы обещать прилететь ещё хотя бы один раз. В такой вот готической атмосфере я быстро перекусил и заснул. А снились мне чудовища из космического тока ментального происходящего, в которое можно было бы засунуть по меньшей мере уже тысячи таких созданий. Я решительно проснулся рано утром, а белый свет сменился на тёмное и почти полуденное блуждание из занавесок. Под которыми торчал карниз и внутри него также не было ни одного подходящего ворона. Когда я смотрел на такой пейзаж, то быстро собирался в школу и не мучил себя тайно внутри маразматического происхождения. Но если вокруг дул какой-то метафизический ветерок, то мне казалось, что сейчас свершится таинство.

Так я научился ощущать символы Вселенной, её метафизику прошлого, настоящего и будущего. В которое, ты может веришь, но ещё не знаешь, как будешь жить дальше и с кем. На такой вот перемене реальности мои мечты были прозрачными и сухими, а я был всего лишь Исааком из Дюссельдорфа, чтобы играться внутри пленительного сознания разума. Я будто бы рассекал такое сознание пополам и видел в нём трагическую формулу своего настоящего рождения. Вернее, я видел только часть этого смысла, который могли бы вложить мои родители при жизни, а Вселенная внутри воссоединяла мои мечты уже за гранью такого ощущения вечности. Я нёс её постоянно и думал, что стану более умным и богатым, но детское воображение не подсказывало мне — каким именно образом. Я ощущал только холод за своей прямой спиной, но смотрел вычурно и глупо, чтобы ненавидеть пустоту внутри самого себя. Так как же она, вдруг, образовалась и стала моей тайной гостьей, выходящей наружу лишь изредка, чтобы поговорить?

Я мнил себя немецким гением или немецкой машиной, которая сделает такое открытие, что заставит поговорить о моей жизни, как о большой. Или сделает меня огромным камнем, который может перекатится из прошлого в будущее, чтобы соизмерять такую ночь над Дюссельдорфом и обсуждать бы других людей, но не себя. Я не занимался самокритикой, но был ещё молод и не думал о будущих приключениях и событиях в жизни. Моя ненаглядная точка зрения подводила меня к самокритике, но я бывал во многих уголках своей Вселенной, чтобы представлять человека всё лучше и лучше. Как того ворона, который смотрит тебе в душу и не знает, что ты сможешь стать уже его второй половиной. Может души, а может сущности природы, где переплетаются гротескные формы материального рока и связывают твой дикий стиль жизни со стилем уже других горожан. Я хотел бы быть ближе к такому созвездию ясности внутри своей немецкой звезды, но не оставил там ни капли внутренней снисходительности, чтобы показать её самому себе или увидеть в будущем такого растущего сознания.

Я мог бы разговаривать на тайном языке птиц или сманить уже форму своего социального благородства туда, где мне будет наиболее комфортно. Но сам для себя я был довольно большим неженкой, который не смеет просто притянуть удачу, но будет отвечать самому себе на каверзные вопросы и мнить, что лучше чем другие ребята. В школе всё шло хорошо, но не так как мне этого хотелось. Я создал много ситуаций, чтобы говорить постоянно с друзьями, но слушал только голос своей личной природы. И он отвечал мне по-городскому: очень правильно и лаконично. Что я пойду потом в следующий класс и буду радовать свою семью дальше теми же предчувствиями и тонкой работой, что и в детстве. Ведь внутри сидит мой самый лучший готический ворон и говорит мне, что сегодня самое модное в переливах движущегося человеческого символизма. А что можно оставить на двоих после, когда бы я нашёл себе даму сердца или выявил свой гнёт на уже знакомую ситуацию: думать или обещать тонкие черты внутри личности ровесника.

Я был ровесником для себя самого и для моих друзей. Я был ровесником для моего природного и субъективного ворона, чтобы он сам думал обо мне также почтенно, как этому можно придать изысканные и говорящие глаза. Когда не смотришь им вослед, но будто бы треплешь нервы всему окружающему и слышишь, как оно открывает уже знакомое место твоим личным глазам. Я хотел бы увидеть и мои личные глаза в такой вот школе и в таком вот пепле рутины. Когда за каждой модной юбкой можно было бы обещать самому себе, что сам я понравлюсь и стану мудрее и аккуратнее в глазах окружающих. Но внутренне не обозлюсь на такую бы ступень мудрости в голове. В один из дней около четырёх часов дня я сидел и думал о многом в своей жизни. Я пришёл недавно со школы, но ещё сомневался в своей оплошности быть маленьким и случайным типом ментального равнодушия. Ведь всё меня здесь не радовало, а так: будоражило или любило по-свойски, чтобы менять окраску перед самым новым годом.

До нового года оставалось две недели и мне хотелось провести его очень откровенно и близко. Прямо так, как вешают игрушки на предновогоднюю ёлку, чтобы мой немецкий юмор не стал для меня тайной или удручённым самопризнанием. Но там я сам уже видел бы бледное окончание символизма космических звёзд. Когда они сияют и не верят, что в будущем мой немецкий пролив зрелости станет меня больше радовать чем душить. А сам я стану для себя не обозначенным зазнобой и буду прибивать такую бы погоду уже к любовной лихорадке, что учит иметь много особенностей на роду. Я имел их очень много и в характере, и в своих привычках, но видел только опустившийся занавес такой благородной чудесности в голове. Где я сам мог бы случайно отпраздновать новый год с родителями, но даже не заметить этого. Просто вздохнуть и выманить такую формулу ревности в голове, что личные птицы разбегутся и дотронутся уже до моей прямой спины. На сером и покатом зареве неба, прямо в окне, отражался зимний пейзаж, который не хотел уходить из моей личной головы. Я не звал его и не мучил, но трогательно выдумывал такие сказки, что хочется прямо передвинуть краеугольный камень вечности и положить его на другую немецкую сторону души.