- -
- 100%
- +
— Тогда продайте мне хотя бы соли. Я заплачу, сколько скажете.
Староста посмотрел на монету, потом на меня, и его маленькие глазки сузились ещё сильнее.
— А откуда у бродяжки, что вчера босая по дворам шастала, медь водится?
Я сжала монету в кулаке, и по спине пробежал холодок. Почему-то мне вспомнились слова Дариана о том, что староста прикарманит себе всё, до чего дотянется.
— Добрые люди подали в дороге, – ответила я.
— Добрые люди, – хмыкнул он. – Вот пущай добрые люди тебе соль и продают. Мой товар не для приблуд. А теперь слушай меня внимательно, девка. Даю тебе три дня, и чтоб духу твоего здесь не было. Молчуна своего, что по нашим лесам зайцев бьёт, тоже забирай. А не уберётесь, пришлю мужиков, и они вас под руки выведут.
— Но ведь дорогу размыло…
— А на днях я сам загляну, – продолжил он, не слушая меня, – погляжу, не растащили ли вы Ольдино добро. У ней, поди, было что растаскивать.
С этими словами он развернулся и скрылся в доме, громко хлопнув дверью, а работники вернулись к своим мешкам, даже не взглянув в мою сторону.
Обратно я шла медленно, глядя себе под ноги. Мысль о золоте, спрятанном в котелке с золой, не давала мне покоя. Если староста и правда придёт с обыском, он перевернёт весь дом, и тогда мне не помогут никакие объяснения про добрых людей. А ещё не давали покоя мешки на его телеге. В деревне, где у соседей под окнами гнила картошка, а у собак проступали рёбра, у одного человека находилось столько зерна, что его увозили на продажу.
На краю деревни я остановилась у плетня, за которым старуха перебирала картошку, раскладывая её на две кучки: в одной оставалась та, что получше, а во вторую шла мелкая и подгнившая. Вторая куча была куда больше. Старуха подняла на меня глаза, но тут же опустила их и продолжила своё занятие, только руки её задвигались быстрее.
Я смотрела на неё и не могла понять одного. Если люди здесь голодают уже второй год, почему никто за целый год не тронул тыквенное поле на Ольдином огороде? Тыквы стояли там нетронутыми, крупные, налитые, их хватило бы на всю деревню до самой весны. Я дошла до дома, так и не найдя ответа.
Дариан к тому времени успел закончить с зайцами и развести огонь в уличной печке. В её устье уже стоял мой вычищенный котелок с водой, а сам он сидел на завалинке и правил кинжал на плоском камне.
— Судя по лицу, торговля не задалась, – заметил он, когда я молча опустилась на завалинку рядом с ним.
— Мне дали три дня, чтобы убраться, – ответила я. – Нам обоим. Староста сказал, что дом общинный, а общество чужаков не жалует. А когда я предложила ему медь, он спросил, откуда у бродяжки деньги.
Дариан провёл лезвием по камню ещё несколько раз, прежде чем ответить.
— Я ведь предупреждал тебя ещё утром, – сказал он без всякого злорадства.
— Предупреждал, – согласилась я и вздохнула. – Только соли от этого больше не стало, а пресная зайчатина – удовольствие для очень голодного человека.
Он отложил кинжал, порылся в дорожной сумке и бросил мне на колени маленький кожаный мешочек, туго перетянутый шнурком.
— Здесь немного, но на похлёбку хватит.
Я развязала шнурок и заглянула внутрь. Там была крупная серая соль, а среди её кристаллов поблёскивали чёрные горошины перца.
— Ты носишь с собой соль и перец?
— В дороге без соли никуда, – коротко ответил он.
Я не стала расспрашивать дальше, хотя заметила, что тиснение на мешочке было стёрто так старательно, что от рисунка остался лишь неясный край какого-то герба. Простые путники не носят с собой перец, и уж точно не стирают гербы со своих вещей. Но Дариан уважал мою тайну, и я решила отплатить ему тем же.
К похлёбке нужен был лук, и я отправилась на поиски по заросшему огороду. В дальнем углу, у самого забора, нашлись перья лука, разросшегося так густо, что его хватило бы на десяток котлов. Видимо, Ольда когда-то посадила его, а он год за годом сам себя пересевал. Рядом из травы торчала ажурная морковная ботва. Корни у одичавшей моркови были тонкими и бледными, но для похлёбки годились и такие. Я набрала полный подол и вернулась к печке, чувствуя себя настоящей добытчицей.
Кухонный нож, который я утром отчистила золой, всё ещё оставлял желать лучшего, но резал сносно. Я разложила на доске зайчатину и стала разбирать её на куски поменьше, а Дариан, который так и не ушёл с завалинки, внимательно следил за каждым моим движением.
— Мясо сразу в кипяток? – спросил он.
— В холодную воду, – ответила я, опуская куски в котелок. – Зайчатина постная и жёсткая, её нужно долго томить на малом огне. Если бросить сразу в кипяток, она так и останется жёсткой, сколько её потом ни вари.
— Кто тебя этому научил?
— Бабушка научила, она каждую осень готовила зайчатину.
— Твоя бабушка жила на границе? – Дариан чуть склонил голову набок, и я поняла, что вопрос задан не просто так.
— Моя бабушка жила в деревне, где зайцев было больше, чем кур, – уклончиво ответила я и тут же перевела разговор: – Подбросишь дров? Только немного, пусть закипает потихоньку.
Он поднялся и сделал, как я просила, а потом вернулся на своё место. Больше вопросов о бабушке он не задавал, но я чувствовала на себе его взгляд всё то время, пока снимала пену и резала морковь.
Похлёбка томилась до самых сумерек. За это время я успела вынести из кухни весь мусор, перемыть полки и выстроить на них уцелевшие горшки, а Дариан наколол дров на несколько дней вперёд и сложил их под навесом у стены. Мы почти не разговаривали, но это молчание больше не давило на меня. В нём было что-то спокойное и правильное, и мне нравилось слышать за стеной мерный стук его топора.
Когда солнце опустилось за лес, я выбрала на поле небольшую тыкву, очистила её от толстой кожуры и нарезала мякоть крупными кубиками. Дариан опять оказался рядом, едва я поднесла доску к котелку.
— Тыкву ты кладёшь последней, – сказал он, и в его голосе не было вопроса.
— Если положить её вместе с мясом, она разварится и превратится в кашу, – кивнула я. – Зайчатина томится часа два, а тыкве хватит четверти часа. Тогда кусочки останутся целыми, но станут мягкими и сладкими. Лук и морковь идут чуть раньше тыквы, травы вместе с ней, а соль в самом конце, иначе мясо задубеет.
Он ничего не ответил, но я видела, что он запоминает.
Я как раз бросила в котелок чабрец и мелко порубленные листья дикого чеснока, когда Дариан вдруг замер. Он не сказал ни слова, только чуть повернул голову в сторону огорода, и в следующее мгновение уже бесшумно скользнул за угол дома. Я так и осталась стоять у печки с ложкой в руке, прислушиваясь к сумеркам. Где-то за забором заскулила собака, в лопухах что-то зашуршало, потом раздался треск, возня и сердитый мальчишеский вопль:
— Пусти! Пусти, говорю, ирод!
Через минуту Дариан вернулся, держа за шиворот вырывающегося мальчишку лет десяти. Тот был худым до прозрачности, босым, в рубахе с чужого плеча, подвязанной верёвкой, и прижимал к груди маленькую тыкву с такой отчаянной решимостью, что было ясно: отнять её удастся только вместе с руками.
— Вот тебе и вор, – сказал Дариан, ставя мальчишку перед печкой, но не выпуская воротника.
— Отпусти его, – я шагнула вперёд. – Ты же видишь, он ещё ребёнок.
— Ребёнок, который таскает чужое добро.
— Тыквы не мои и не твои, – возразила я. – У них вообще больше нет хозяина, так что и красть их не у кого.
Дариан посмотрел на меня долгим взглядом, а потом разжал пальцы. Мальчишка отскочил на шаг, но убегать не стал. Он переводил настороженный взгляд с меня на Дариана, а потом его глаза остановились на котелке, и он сглотнул так громко, что я услышала это даже сквозь треск огня.
— Как тебя зовут? – спросила я как можно мягче.
— Тимкой, – буркнул он, не отрывая взгляда от котелка. – Я не воровал, я для Пеструшки взял. Это коза тёткина. Её кормить нечем.
— Козы тыкву не пекут в углях, – заметил Дариан. – А у тебя в кармане огниво.
Тимка покраснел до самых ушей и прижал тыкву к себе ещё крепче.
— Ну и пеку, – с вызовом сказал он. – Ольда мне давала, когда тётка не видела. Говорила, тыква – это не только свиньям, если умеючи. Только тётка ругается, что я свиной корм таскаю, вот я и пеку в лесу, чтоб никто не видел.
Я заметила, как Дариан при упоминании Ольды чуть заметно отвёл взгляд в сторону, но тут же снова посмотрел на мальчишку, ничем себя не выдав.
— Значит, у вас тыкву только свиньям варят? – переспросила я.
— А то кому ещё, – Тимка пожал костлявыми плечами. – Только свиней ещё весной всех поели, так что и варить некому. А Ольдины тыквы никто не трогает. Говорят, Ольда ведьмой была, раз столько лет одна прожила и ни разу не хворала. Кто её тыкву съест, у того, говорят, живот скрутит.
— У тебя скрутило? – спросила я.
— Не-а, – он шмыгнул носом. – Но я-то её знал. Она добрая была.
Так вот почему поле стояло нетронутым. В голодной деревне никто не притронулся к тыквам, потому что их считали свиным кормом, да ещё и с ведьминого огорода. Я едва удержалась от смеха и тут же почувствовала, как к горлу подкатил ком: Тимка стоял передо мной босой, худой, с ссадинами на коленках, и единственный человек, который его здесь подкармливал, умер год назад.
— Знаешь что, Тимка, – сказала я, – тыкву свою можешь забрать, она твоя. Но сначала поешь с нами. У меня как раз похлёбка готова.
Мальчишка недоверчиво покосился на котелок, где среди золотистых кусочков тыквы виднелось мясо.
— Это что, похлёбка с тыквой?
— С тыквой и зайчатиной, – кивнула я. – Попробуешь, а потом расскажешь мне, правда ли у вас свиньи едят лучше людей.
Тимка хихикнул, но тут же нахмурился: видимо, вспомнил, что смеяться при чужаках не положено. Дариан молча принёс из дома третью миску и третью ложку, и я поняла, что он сделал это раньше, чем я успела попросить.
Мы расселись у печки прямо на завалинке. Похлёбка удалась: мясо стало мягким и отходило от косточек, тыква разомлела, но сохранила форму, а чабрец и дикий чеснок сделали бульон густым и душистым. Бабушка бы меня похвалила. Тимка сначала ел осторожно, явно ожидая подвоха, но потом перестал стесняться и заработал ложкой так, что я не успевала уследить. Он выскреб миску до блеска, облизал ложку и поднял на меня глаза, в которых читалась такая надежда, что у меня сжалось сердце.
— Хочешь добавки? – спросила я, уже потянувшись к котелку.
— А можно ещё немножко?
Вторую миску он ел медленнее, и с каждой ложкой его плечи опускались всё ниже, а лицо становилось мягче. Наконец он отставил миску, вздохнул и сказал с таким серьёзным видом, что Дариан едва заметно улыбнулся:
— Тётка Рафель такого в жизни не варила. Она вообще только репу варит, и то пустую.
— Тётка Рафель – это та, что с острым носом? – уточнила я, вспомнив женщин у колодца.
— Она самая. У ней своих шестеро, а тут ещё я. Батька мой на заработки ушёл и не вернулся, а мамки нету, – он сказал это просто и буднично и снова покосился на котелок. – А вы правда у нас жить будете?
— Староста дал нам три дня, чтобы мы ушли, – ответила я.
Тимка презрительно фыркнул.
— Староста всех гонит. Он и Ольду хотел выгнать, чтобы дом её себе забрать, только она его не боялась. А у самого амбары полные, он зерно в город возит, а нам говорит, что неурожай и всем надо затянуть пояса.
Я переглянулась с Дарианом, но он сидел с непроницаемым лицом.
— А почему у вас так боятся чужаков? – спросила я. – Мне сегодня ни в одном доме даже слова доброго не сказали.
Тимка поёрзал на завалинке и понизил голос.
— Из-за Яся. Это мельников сын. Летом к ним чужак тоже ночевать просился, а после ушёл в город и донёс Тёмным плащам, будто Ясь во сне с шаманами разговаривает. Они приехали ночью и забрали его. С тех пор никто его не видал. А мельничиха с тех пор не говорит ни с кем.
Над нами повисла тишина. Огонь в печке тихо потрескивал, где-то за лесом ухнула сова. Я посмотрела на Дариана и увидела, как его пальцы на колене сжались в кулак.
— Мне пора, – спохватился Тимка и вскочил на ноги. – Тётка ругаться будет, что я затемно шастаю.
— Подожди, – я поднялась следом. – Возьми с собой похлёбку для братьев и сестёр. У меня найдётся горшок с крышкой.
Мальчишка уставился на меня круглыми глазами, не веря своему счастью. Я сходила на кухню, выбрала самый крепкий из уцелевших горшков и наполнила его похлёбкой почти до краёв, а сверху плотно прикрыла крышкой. Тимка прижал горшок к груди обеими руками, а тыкву Дариан молча сунул ему под мышку.
— Горшок верну, – пообещал Тимка. – Честное слово, верну.
— Вернёшь, и я тебя снова накормлю, – улыбнулась я.
Он кивнул и побежал по тропинке к калитке, стараясь не расплескать ни капли. У самой калитки он обернулся и хотел что-то сказать, но передумал и исчез в сумерках.
Я долго смотрела ему вслед. Ещё утром эта деревня казалась мне глухой стеной, за которую невозможно пробиться. А потом пришёл голодный мальчишка, и миска горячей похлёбки за один вечер сделала то, чего не смогли ни мои улыбки, ни медные эстолы. Он рассказал мне про старосту, про Ольду, про мельникова сына и про то, почему здесь никто не трогает тыквы, и уходил отсюда уже не воришкой, а почти другом.
— Я знаю, что нам делать, – сказала я, повернувшись к Дариану.
— Нам с тобой? – он чуть приподнял бровь.
— Через три дня, когда староста придёт нас выгонять, здесь будет пир. Я накормлю всю деревню.
Дариан помолчал, глядя на огонь в устье печки.
— Людей, которые захлопывали перед тобой двери, – наконец сказал он.
— Людей, которые второй год голодают и боятся каждого чужака, – возразила я. – Тимка за две миски похлёбки рассказал мне больше, чем вся деревня за целый день. Пусть они сначала попробуют то, что я приготовлю, а потом решают, гнать меня или нет.
— Староста не придёт, а остальные побоятся пойти против его слова.
— Дети придут первыми, они уже завтра будут знать, что здесь кормят, – я невольно улыбнулась, представив себе Тимку, который прямо сейчас хвастается братьям и сёстрам. – А за детьми придут матери, потому что ни одна мать не отпустит своего ребёнка одного к ведьминому дому.
Дариан повернулся ко мне, и в свете огня я увидела, что уголок его губ дрогнул.
— И чем ты собираешься кормить всю деревню? Двумя оставшимися зайцами?
— Тыквами, – уверенно ответила я. – Их там целое поле. Я запеку в них мясо с овощами, бабушка делала так на праздники, только в печи. А здесь можно запечь в земле под костром, если правильно выкопать яму. Но мне нужно много мяса, гораздо больше, чем пара зайцев.
Пока я говорила, солнце окончательно скрылось, и с леса потянуло сырым холодом. Я поёжилась и обхватила себя руками, а Дариан, не говоря ни слова, поднялся, снял с себя плащ и накинул мне на плечи. Плащ был тяжёлым и ещё хранил тепло его тела, и я невольно закуталась в него до самого подбородка.
— В низине за мельницей кабаньи тропы, – сказал он, глядя куда-то в темноту за забором. – Если повезёт, за два дня добуду.
— Значит, ты поможешь? – я подняла на него глаза.
— Значит, дорога всё равно не просохнет раньше, чем через три дня, – ответил он и подбросил в печку полено. – А сидеть без дела я не привык.
Я спрятала улыбку в складках его плаща. Он мог сколько угодно говорить о дорогах и бродах, но я уже начинала понимать, что за его скупыми словами всегда скрывается что-то большее.
В дом мы вернулись, когда похлёбка в котелке совсем остыла. Я убрала её в погреб, чтобы утром разогреть на завтрак, а Дариан разжёг камин и снова расстелил одеяло на полу, хотя я ещё раз предложила поискать для него кровать наверху. Он только отмахнулся и сказал, что на полу ему спится лучше.
Я уснула почти сразу, едва голова коснулась подушки, но среди ночи проснулась от тихого шороха. Огонь в камине прогорел до углей, и в его красноватом свете я разглядела Дариана. Он сидел у очага, подтянув колени к груди, и смотрел на тлеющие поленья. Я уже хотела окликнуть его и спросить, почему он не спит, когда он заговорил сам, так тихо, что я едва различала слова:
— Прости меня, Ольда. Я пришёл слишком поздно.
Я затаила дыхание и закрыла глаза, притворившись спящей. Сердце стучало громко и часто, а в голове крутился один-единственный вопрос: кем была для него одинокая старуха, которую вся деревня считала ведьмой?
Глава 4
Когда я проснулась, Дариана в доме уже не было. Угли в камине были старательно присыпаны золой, а на полу у очага остались только сложенное одеяло и миска с ложкой, вымытые и перевёрнутые донышком вверх. Лук и колчан, которые накануне стояли у двери, исчезли вместе с хозяином, и я поняла, что он ушёл в низину за мельницей ещё затемно.
Я разогрела вчерашнюю похлёбку на уличной печке, позавтракала прямо на завалинке и, не теряя времени, отправилась на тыквенное поле. До прихода старосты оставалось два дня, и за эти два дня мне нужно было сделать столько, что от одной мысли об этом кружилась голова.
Я ходила между плетями, раздвигала мокрые лопухи и считала. Деревня была небольшой, дворов тридцать, может, чуть больше, и если в каждом жило хотя бы по четыре человека, то кормить предстояло больше сотни ртов. Самые крупные тыквы, в которые можно было бы уложить мясо, лук и морковь, я помечала, повязывая на плодоножку пучок травы. Таких набралось двенадцать, и каждая весила столько, что я едва могла её приподнять, не говоря уже о том, чтобы донести до дома.
Я как раз пыталась сдвинуть с места очередную тыкву, упираясь в неё обеими руками, когда за спиной раздался знакомый голос:
— Так её не укатишь, она плетью держится. Сначала отломать надо.
У края поля стоял Тимка с вчерашним горшком в руках, начищенным до блеска. За его спиной жались ещё трое: веснушчатый мальчишка чуть помладше, девочка лет шести с двумя тощими косичками и совсем крошечная девчушка в рубашонке до пят, которая держалась за подол старшей сестры и смотрела на меня огромными серьёзными глазами.
— Я горшок принёс, как обещал, – сказал Тимка и протянул его мне. – А это Федька, Марыська и Устя. Они тоже хотели посмотреть на ведьмин огород.
— На огород или на похлёбку? – спросила я, принимая горшок.
Федька тут же покраснел, а Тимка ничуть не смутился.
— И на то, и на другое. Тётка вчера весь горшок нам разделила, а сама даже ложки не взяла. Сказала, что тыквой брезгует. Только потом я видел, как она его пальцем дочиста вытирала.
Я рассмеялась, и дети, переглянувшись, несмело заулыбались в ответ.
— Похлёбки сегодня не будет, – призналась я, и их лица тут же вытянулись. – Но если поможете мне, я напеку вам тыквы в углях, а вечером угощу кое-чем вкусным, чего вы точно никогда не пробовали.
— А чего делать надо? – деловито спросил Тимка.
— Мне нужно перенести вот эти тыквы к дому, – я показала на помеченные пучками травы плоды. – Все двенадцать.
Федька присвистнул, а Марыська недоверчиво оглядела ближайшую тыкву, которая была ей почти по пояс.
— Зачем тебе столько? – спросил Тимка. – Ты что, свиней заводить собралась?
— Я собралась устроить праздник, – ответила я. – Через два дня здесь будет пир на всю деревню, и в каждой тыкве будет запечено мясо с овощами.
Дети уставились на меня так, что мне стало неловко. Слово “пир” явно не вязалось у них ни с тыквами, ни с ведьминым домом, ни уж тем более с чужачкой, которую староста велел выгнать за три дня.
— Мамка ни в жисть не пойдёт, – наконец сказал Федька.
— А мы посмотрим, – подмигнула я.
Тыквы мы катили вчетвером, Устя только путалась под ногами и радостно визжала всякий раз, когда очередная тыква переваливалась через кочку. Тимка оказался прав: сначала приходилось долго возиться с толстыми, жёсткими плетями, которые не желали отпускать свои плоды. Ножом их было не взять, и я вспомнила о топоре, которым Дариан колол дрова. С топором дело пошло быстрее, но к тому времени, когда последняя тыква выстроилась у стены дома, солнце стояло уже высоко, а я взмокла насквозь. Дети же, напротив, раскраснелись от удовольствия и наперебой спорили, чья тыква самая большая.
Я выбрала тыкву поменьше, разрезала её пополам и, вычистив семечки, зарыла половинки в горячие угли уличной печки. Пока они пеклись, я разложила семечки на чистой тряпице и принялась отделять их от волокнистой мякоти.
— А это ты зачем? – Марыська присела рядом и с любопытством уставилась на белые, скользкие семечки.
— Это и есть то, чем я угощу вас вечером, – ответила я. – Хочешь помочь?
Она кивнула так энергично, что косички подпрыгнули, и мы вдвоём принялись за дело. Марыська оказалась самой старательной из всех: её тонкие пальчики ловко выбирали семечки, а потом она раскладывала их на тряпице ровными рядками, и рядки эти выходили такими аккуратными, что любо было посмотреть.
Пока мы возились с семечками, я расспрашивала детей о деревне, и они, перебивая друг друга, рассказывали обо всём на свете. О том, что у мельницы есть пруд, в котором водятся раки, только мельничиха никого туда не пускает с тех пор, как забрали её Яся. О том, что за огородами течёт речка, а у Глиняного яра берег такой скользкий, что Федька прошлым летом съехал по нему прямо в воду. О том, что староста держит в амбаре злого пса и запирает его на три замка. О том, что бабка Ольда пекла по праздникам пироги, и запах от них стоял на всю улицу.
— Глиняный яр, – повторила я. – А глина там хорошая? Липкая?
— Ещё какая, – с гордостью подтвердил Федька. – Мамка штаны потом три дня отстирывала.
Это была лучшая новость за утро. Без глины мой замысел мог провалиться: тыквы, зарытые в землю под костёр, сгорели бы снаружи раньше, чем пропеклись внутри. Бабушка рассказывала, что в старину птицу обмазывали глиной и запекали в углях, а когда глина твердела и трескалась, её снимали вместе с перьями. С тыквами должно было получиться не хуже. Если обмазать их толстым слоем глины, жар будет проникать внутрь медленно и равномерно, а мясо успеет протомиться в собственном соку.
Когда половинки тыквы пропеклись, я выложила их на доску и раздала детям по куску. Тимка, уже знавший, чего ожидать, принялся за еду без всяких колебаний. Федька и Марыська сначала долго нюхали и разглядывали свои куски, а потом осторожно откусили, и их лица вытянулись от удивления.
— Сладкая, – недоверчиво протянула Марыська. – А тётка говорит, тыква пресная и только для свиней.
— Тётка просто не умеет её готовить, – важно ответил за меня Тимка.
Я спрятала улыбку и протянула маленький кусочек Усте. Малышка взяла его обеими руками, откусила, распробовала и тут же потребовала ещё, протягивая ко мне пустые ладошки.
После обеда мы отправились к Глиняному яру. Дети шли впереди, показывая дорогу, а я тащила за ними два ведра и ржавую лопату, которую с утра отчистила песком и золой. Речка оказалась неширокой, но быстрой и прозрачной, с каменистым дном и ивами, низко склонившимися над водой. Глиняный яр начинался там, где берег круто поднимался вверх и обнажал рыжевато-серые пласты. Федька с разбегу прыгнул на скользкий склон, тут же съехал вниз и с хохотом шлёпнулся в мелкую воду у самого берега.
— Я ж говорил, что скользко! – крикнул он, поднимаясь и отряхиваясь.
Глина и правда оказалась отменной: жирной, пластичной и такой липкой, что лопата увязала в ней по самый черенок. Я наполнила оба ведра и попросила Тимку с Федькой помочь их донести, а сама прихватила охапку широких листьев лопуха, которые росли у самой воды. Листьями я собиралась обернуть тыквы перед тем, как обмазать глиной, чтобы потом её было проще снять.
Мы ходили к яру ещё дважды, и к концу дня у стены дома выросла внушительная куча глины, накрытая мокрой мешковиной, чтобы не пересохла. Дети перемазались с головы до пят, а Устя и вовсе уснула прямо на лопухах в тени, обняв маленькую тыковку. Я присела рядом с ней, вытирая лоб тыльной стороной ладони, и окинула взглядом свои владения. Двенадцать тыкв, куча глины, ворох лопухов и одичавший огород, по которому носились трое чумазых ребятишек. Не так уж плохо для одного дня.