Советское сегодня. Культурный ресайклинг в российском искусстве и повседневности

«Наследие» Горького

Практически с первого момента разработки принципов новой, советской литературы в национальном и интернациональном масштабе развивались идеи ее моделирования – как в целом, так и ее национальных субъединиц – на основе исследования и (ре)конструкции литературного наследия. Судя по всему, эта часть соцреалистической программы базировалась в том числе на опыте издательского проекта ее ведущего идеолога М. Горького «Всемирная литература». В предисловии к первому тому «Всемирной литературы» Горький еще не употреблял понятие «наследие», но пользовался связанными с ним терминами и метафорами, такими, например, как «сокровища [поэзии]». На первом плане для него стояли задачи образовательная и воспитательная: литература должна «исполнить свою планетарную роль, – роль силы, наиболее крепко и глубоко изнутри объединяющей народы сознанием общности их страданий и желаний, сознанием единства их стремления к счастью жизни красивой и свободной»37.

Область литературного творчества, – писал еще в 1918 году Горький, – Интернационал духа, и в наши дни, когда идея братства народов, идея социального Интернационала превращается, по-видимому, в действительность, в необходимость, – в наши дни обязательно приложить все усилия для того, чтобы усвоение спасительной идеи всечеловеческого братства развивалось возможно быстро, проникая в глубины разума и воли масс…

По широте своей это издание является первым и единственным в Европе38.

О том, что идея «наследия» (или, точнее, в данном случае – идея сохранения наследства) была важна еще до Первого съезда советских писателей, свидетельствуют такие факты, как, например, основание архивного проекта «Литературное наследство» в 1931 году – изначально как журнала для публикации архивных материалов ключевых, «канонических» авторов русской и связанных с ней зарубежных литератур, позже превратившегося в серийное непериодическое издание.

Выступавших на Первом всесоюзном съезде советских писателей значение наследия заботило не в меньшей степени, чем задачи литературы в воспитании будущих поколений. В свое время Добренко писал о том, что

сознание сталинской культуры – сознание наследия и синтеза. Она ничего не отбрасывает, но все соединяет, являясь «наследником», снимающим все противоречия предыдущих эпох39.

Мне бы хотелось уточнить это наблюдение, обратив внимание на разного рода рефлексии о понятии наследия в докладах съезда. Формулировка «критическое усвоение литературного наследства» оказывается ключевой, повторяющейся в докладах многократно и в первый раз появившейся уже во вступительной речи А. А. Жданова:

…критическое усвоение литературного наследства всех эпох представляет собою задачу, без решения которой вы не станете инженерами человеческих душ40.

Вслед за Ждановым И. Ю. Кулик, выступавший в роли председателя украинского комитета Союза писателей, ссылается на Ленина как на автора этой формулы, говоря о тезисах культпропа ЦК КП(б)У, изданных к юбилею Шевченко, которые,

основываясь на установках Ленина о критическом усвоении литературного наследия, с одной стороны, сохраняют полную историческую перспективу, а с другой – свидетельствуют о том, что ленинская оценка в определении настоящего места классиков устраняет аллилуйщину и не только не снижает их в глазах потомства, а, наоборот, – подчеркивает настоящее значение и роль их творчества41.

Кулику отвечал армянский писатель А. С. Бакунц, который три года спустя, как и Кулик, стал жертвой сталинского террора:

Я бы советовал всем нашим литераторам пересмотреть громадное литературное наследие, сделав это быстрее, потому что этим мы можем наметить большие и широкие пути в нашей советской литературе42.

Кулик же, отмечая, что «классическое украинское наследие», «несмотря на ужасающий гнет капитализма, несомненно значительно», не забыл сделать важную оговорку: «…мы должны определить, у каких классиков нам прежде всего следует учиться в работе над словом. Я считаю, что в этом отношении особенно ценно наследие Тараса Шевченко»43.

Мысль о «критическом усвоении» национального литературного наследства обсуждается и в других случаях, причем важно, что в конечном счете именно оно отличает советского писателя от националиста. Иногда это просто изобретение литературного канона путем «усвоения» и включения в него «народной литературы, фольклора», о чем, например, рассуждает представитель Узбекистана Р. Маджиди, подчеркивая в то же время необходимость ориентации на «русскую пролетарскую литературу» как образец новой, воспитательной литературы:

Борьба националистов под флагом использования литературного наследия не прекратилась и в настоящее время… мы должны усилить критическое усвоение литературного наследства… Нужно учиться у опытных русских пролетарских писателей передавать ясно и точно пролетарские идеи, освещать правильно жизнь, изучать мастеров, стремиться правильно использовать культурное наследство, накопленное человечеством44.

«Усвоение наследства» может противопоставляться «отрицанию всего классического наследства», за которое представитель Азербайджана Мамед Кязим Алекбер оглы (коротко – Алекберли) критикует авангардистские тенденции современной азербайджанской литературы: «…отрицание всего классического наследства, протаскивание провинциализма в литературу, тенденции искусственных неологизмов и т. д.»45

Употребляя формулу «критическое усвоение», представитель грузинской литературы М. Торошелидзе претендует на включение шедевра древнегрузинской литературы, поэмы Ш. Руставели, не просто в национальное, но и во всемирное литературное наследие:

Остановиться на этом произведении тем более уместно, что ныне, когда перед нами стоит проблема критического освоения культурного наследия предыдущих эпох, поэма Шота Руставели становится в центре внимания как самый выдающийся памятник древнегрузинской литературы. Без преувеличения можно сказать, что поэма Руставели является самым великим литературным наследием из всего того, что нам дали средневековый Запад и весь так называемый средневековый христианский мир46.

Иногда «критическое усвоение наследия» может означать усвоение лишь одного отдельного аспекта при осуждении всего творчества автора, как, например, это происходит при оценке творчества Л. Н. Толстого, о котором сибирский большевистский писатель Ф. А. Березовский говорит:

Вы знаете, с какой мощью воплотил Толстой… свою вредную и реакционную идею всеобщего равенства… Толстой заставлял массы читателей верить в это силой и яркостью своего художества. И мне думается, что, когда мы говорим об овладении наследством старых мастеров, нам не нужно забывать основного закона художественного творчества: уменья с такой же глубиной, размахом и убедительностью претворять наши, социалистические идеи в художественные образы47.

«Мощь», «сила» и «яркость» – вот то, что нужно усвоить из Толстого. Можно предполагать, что речь идет о некоем риторическом пафосе.

Даже в случае самой радикальной критики понятие «наследие» употребляется в качестве мощного инструмента этого дискурса. Так происходит, когда В. Б. Шкловский с помощью этого концепта исключает из канона Достоевского:

…мы должны чувствовать, что если бы сюда пришел Федор Михайлович, то мы могли бы его судить как наследники человечества, как люди, которые судят изменника, как люди, которые сегодня отвечают за будущее мира. Ф. М. Достоевского нельзя понять вне революции и нельзя понять иначе как изменника48.

В данной цитате звучит еще и другая важная идея дискурса о наследии: установление «наследников». Шкловский эксплицитно говорит об участниках съезда как о коллективе «наследников», которые в то же время являются «судьями» наследства.

В других случаях, например в речи И. М. Беспалова, «советские писатели» определяются как «наследники»:

Советская литература сохранила и развивает традиции великих представителей художественной мысли. Советские писатели являются наследниками Вольтера и Бальзака, Шекспира и Байрона, Гете и Гейне, Пушкина и Салтыкова-Щедрина49.

А Горький в своей речи имплицитно отличает правильных наследников от неправильных:

…пролетариат, как и в других областях материальной и духовной культуры, является единственным наследником всего лучшего, что есть в сокровищнице мировой литературы50.

Иными словами, согласно Горькому, литературное наследие в первую очередь связано не с нацией, а с политическими воззрениями наследников.

Так же как и формула «критическое усвоение», представление о наследнике как об активном, творческом, так сказать, создателе наследия свидетельствует о совершенно определенном и весьма осознанно операциональном употреблении понятия «наследие». В дискурсе Первого съезда – соответственно, в марксистско-ленинском дискурсе – в большинстве случаев «наследие» четко отграничивается от «наследства» и, хотя там и нет эксплицитной терминологической дискуссии, очевидно подразумевается конструкция «наследования» путем «критического усвоения». Соответственно, «наследник» не тот, кто что-то получает «по наследству» по причине родства, но тот, кто может претендовать на усвоение на основе «правильного» политического сознания.

Такое определение «наследника» становится окончательно ясным, если обратиться к некоторым высказываниям иностранных участников съезда. Просто «наследство» – это еще не легитимация, еще не вступительный билет в общество легитимных наследников – подчеркивает представитель Греции Дмитрос Глинос. Более того, Глинос почти отказывается от наследства античной классики, подчеркивая, что единственная легитимная причина участия в съезде маленькой страны – тот факт, что и она вступила в «героическую борьбу за общее дело»:

Хоть Греция и является маленькой страной, все же и у нее есть право принять участие в этой культурной манифестации не в качестве номинальной наследницы античной цивилизации, представленной в этом зале съезда портретом одного из ее классических писателей, но в качестве страны, в которой тоже идет борьба, ожесточенная и героическая, за общее дело, которое объединяет и вдохновляет революционных писателей всех стран51.

Ссылаясь на Энгельса, который подобным же образом различал легитимных и нелегитимных наследников, выступает немец Виланд Герцфельде:

Фридрих Энгельс сказал, что одни только рабочие являются наследниками тех глубоко научных и философских явлений, которые в век классики составляли славу Германии… Так, разрушая и загрязняя все, куда бы он ни ступил, фашизм завершает путь буржуазного класса, он закрывает дверь за германским прошлым. Отныне классическая германская культура, классическая мысль и классическое творчество, наследие прошлого, окончательно перешли к тем, кто держит будущее в своих руках: к германским рабочим, в чьих рядах сражается и Эрнст Тельман52.

Вслед за Герцфельде венгерский писатель Антал Гидаш определяет Советский Союз как защитника наследия Генриха Гейне и, таким образом, как законного наследника немецкой литературы:

Смотрите, тут висит портрет Гейне, и если на его родине его произведения преданы сожжению, то здесь, в Стране Советов, он рядом с Гете сидит в арсенале всемирной литературы, в сердцах сотен тысяч читателей. Они стали примером, живым источником для советских поэтов53.

Прежде всего из докладов иностранных участников съезда (но не только из них – выше уже упоминался доклад Торошелидзе, можно сослаться еще и на основательный доклад Горького) становится ясно, что наряду с национальной перспективой, которая существенна как в рамках отдельных республик, так и для концепции многонациональной литературы в целом, значима еще и интернациональная или, точнее, всемирная перспектива. Это третий очень важный аспект съездовского дискурса.

Если в грузинском докладе и при обсуждении наследия немецкой литературы всемирная перспектива упоминается эксплицитно, то почти во всех других случаях она подразумевается: при отделении правильных, легитимных наследников от нелегитимных речь идет совсем не о национальном различении, а об универсальном политическом. Национальные литературы мыслятся составной частью всемирной литературы, наследие которой опять-таки суждено «усваивать» именно правильным, пролетарским наследникам, способным на ее основе создать литературу будущего. Иными словами, понятие «наследие» служит и концептуализации национальных литературных канонов, и в то же время концептуализации всемирного литературного наследия, превращающегося в интеллектуальную собственность законных пролетарских наследников всего мира.

Думается, что в съездовской дискуссии присутствует, хотя и имплицитно, рефлексия о наследии как о функциональной памяти в понимании А. Ассман или, я бы сказала, как об «оперативной» памяти в ее экстремальном проявлении – о «наследии» как мощном инструменте культурной/литературной политики. Таким наступательно-оперативным употреблением понятия дискурс советских 1930‑х годов радикально отличается от сегодняшнего дискурса о культурном наследии (причем, как кажется, не только российского), в контексте которого под последним чаще всего подразумевается нечто просто данное, неизменное, полученное в наследство.

Ясно, что на основе такого рода «оперативного» определения наследия можно легитимировать любое насильственное «моделирование», если только оно основано на потребностях «правильного» наследника.

Французский опыт

Обратимся еще раз к мнениям иностранных участников съезда, и прежде всего – к позиции Андре Мальро, в тот момент молодого французского писателя, восхищавшегося коммунизмом и к 1934 году получившего известность среди французской публики благодаря романам, посвященным колониальной ситуации и революционным действиям на Дальнем Востоке. Именно его высказывания демонстрируют, что радиус рецепций и воздействия советского подхода к «наследию» гораздо более широк, чем можно было бы предполагать.

Мальро участвовал в работе съезда как член французской делегации и выступал, если не считать краткого ответа Л. В. Никулину на обвинение в пессимизме, дважды: сначала с пространной репликой в прениях, затем – с речью. В первый раз слово «наследие» он не употреблял, но в своей речи прямо подхватил лозунг Сталина и определенным образом заострил его, придав ему боевой оттенок: «Если писатели действительно инженеры душ, то не забывайте, что самая высокая функция инженера – это изобретение. Искусство – не подчинение, искусство – это завоевание»54. Затем Мальро, ссылаясь на Маркса, определяет задачу и цель искусства: «Большим индивидуалистическим эпохам коммунизм противопоставляет лозунг… – „Больше сознания!“»55 В другом докладе – «Человек в процессе рождения», – с которым Мальро выступил в дни съезда перед журналистами в Москве, он подтвердил то, что понимает «позицию марксизма» именно как «боевую»56. Сопоставляя Советский Союз (и США) с Европой, Мальро наблюдает подъем культуры в СССР и ее упадок в Европе: «Где шансы культуры выше? В стране, где наибольший тираж имеют произведения Горького, или там, где зачитываются „Фантомасом“?»57; «Только в СССР и США верят в человека»58. Он утверждает, что верит в конец индивидуализма и в возникновение нового, советского гуманизма, который приведет к «рождению нового человека»59.

Очевидно, что Мальро ориентируется на советский литературный проект, о котором он услышал на съезде. Этим проектом инспирирована его вариация марксистской формулы «действовать, чтобы преображать»60. Под объектом, подлежащим «преображению», здесь подразумевается не только «колхозник, который читает Гоголя и Толстого»61 и тем самым «преобразуется», но и само искусство/литература, которые данное общество получило в наследство: «Усвоение культурного наследия, – цитирует Мальро докладчиков съезда, – само по себе творческий акт»62. Когда Мальро говорит о том, что «произведение искусства не камень», а «зерно, меняющееся в зависимости от почвы, в которой оно произрастает», он, употребляя библейскую метафору «зерна», развивает/перекодирует идею «критического усвоения», сближая ее с теорией рецепции, как ее значительно позже развивал Ганс-Роберт Яусс63.

«Произведения искусства, – декларирует Мальро в одноименном эссе, написанном на основе речи, которую он произнес в июне 1935 года на Первом международном конгрессе в защиту культуры в Париже, – это также и встреча со временем… Если искусство, идеи, поэмы – все эти древнейшие грезы человечества нужны нам для жизни, мы нужны для их воскресения… Творя себя, – продолжает он, – мы творим их. Ронсар в порыве самотворчества воскрешает Грецию, Расин – Рим, Гюго – Рабле, Коро – Вермеера»64; «Человек не раб своего наследия, он – его господин; не Античность вызвала к жизни Возрождение – Возрождение создало античное искусство»65.

Здесь снова появляется и, более того, разъясняется метафора, которую Мальро использовал в своей речи на съезде: «Традиция не наследуется, она завоевывается». Говоря иначе, наследие – это на самом деле добыча. «Наследие не получают в дар, его завоевывают» («L’héritage ne se transmet pas, il se conquiert»), – напишет Мальро два года спустя в работе «О культурном наследии»66. В эссе же 1935 года Мальро прямо адресуется к участникам съезда: «Советские товарищи… не поклонения им [величайшим мастерам прошлого. – Прим. ред.] ждем мы от вашей культуры, сохранившей их наследие, несмотря на кровь, тиф и голод, а того, чтобы вы заставили их вновь открыть нам свои преображенные лики»67.

Тот же подход Мальро развивает в докладе 1936 года под названием «О культурном наследии», который он прочитал перед собранием Международной ассоциации писателей (Association internationale des écrivains pour la défense de la culture) в Лондоне. На этом собрании, где из русских присутствовал один Эренбург, Мальро настаивал на том, что «традиция» – не просто «факт», что «традиция» и есть «наследие», которое нужно «завоевывать» и «подчинять», что она «сохраняется» только путем усвоения, благодаря которому одновременно преобразуется и настоящее68.

С одной стороны, Мальро выясняет связь между активно-преобразовательным пониманием рецепции и пониманием литературы и искусства как инструментов воспитания: «Переосмысление европейского культурного наследия, осуществленное XIX веком, стало возможным благодаря открытию многообразия художественных форм и вере в воспитательную роль искусства»69. С другой стороны, в этом определении, несмотря на утрирование властной позиции реципиентов, а не самих текстов и произведений, явно звучит предвосхищение теории, рассматривающей литературу как механизм памяти, то есть теории интертекстуальности70.

В том же докладе 1936 года Мальро представил еще две ключевые составляющие своего культурно-политического проекта: во-первых, идею координированного отбора лучших художественных книг каждой страны, которая была с очевидностью вдохновлена издательской программой Горького и позже легла в основу проекта «списков лучших книг из всех стран мира», осуществленного после Второй мировой войны ЮНЕСКО. Во-вторых, Мальро тогда впервые обнародовал замысел энциклопедии как «виртуального музея» культурной истории всего человечества – Le Musée Imaginaire.

Из концепции советской многонациональной литературы, с которой он познакомился на Первом съезде, Мальро почерпнул и другие ключевые элементы, которые развивал в дальнейшем. Во-первых – понятие «гуманизм», под знаком которого стояла вообще вся программатика советской (многонациональной) литературы. Во-вторых – «всемирный масштаб», которым программатика советской многонациональной литературы отличалась изначально и который отсылал к горьковской «Всемирной литературе».

Если на съезде речь не раз шла о развитии литературы в глобальном масштабе и о том, что отдельные шедевры, такие, например, как поэма Руставели, не только представляют собой национальное и общесоветское наследие, но и входят в канон мирового наследия, то Мальро расширяет этот горизонт еще и с точки зрения глобального масштаба развития культуры. В исторической перспективе современная культура (тут он выражается не совсем однозначно, но, судя по всему, имеет в виду «европейскую культуру» в самом широком смысле, включая как СССР, так и США) представляет собой пока последнюю ступень, в силу чего является «единственной наследницей» мировой культуры:

Если качество мира – субстанция любой культуры, то цель ее – качество человека, а оно создается именно культурой – не суммой знаний, но наследием величия; и наша художественная культура, постигшая, что ее не может удовлетворить изощренность чувств, какой бы утонченности они ни достигли, пробирается на ощупь среди скульптур, песен и поэм, унаследованных ею от самой древней аристократии мира, понимая, что сегодня она – единственная наследница71.

После войны сторонник де Голля Мальро занимал министерские должности72: с 1945 по 1946 год – министра информации, а с 1958 по 1969‑й – министра культуры. В своем высоком статусе он выступил в 1946–1948 годах одним из основателей международной Организации Объединенных Наций по вопросам образования, науки и культуры (ЮНЕСКО), где с самого начала старался пропагандировать свои идеи, восходящие ко времени его близости к коммунистам и к программатике советской литературы. Это касается понимания литературы и искусства как инструментов воспитания масс, которое выразилось в проекте «Воображаемого музея» (Musée imaginaire, 1947–1955)73 и в успешно воплощенном проекте французских домов культуры (Maison de la culture, 1964), a также в развитии понятия «наследие», хотя «культурное наследие» стало ключевым проектом ЮНЕСКО лишь в 1972 году, когда была принята международная Конвенция об охране всемирного культурного и природного наследия.

В 1946 году – после Лондонской конференции 1945 года, на которой международный комитет принял решение об основании ЮНЕСКО, – Мальро наряду с Л. Арагоном и другими виднейшими представителями французской культуры выступил в Париже с речью «Человек и художественная культура» («L’homme et la culture artistique»), где развивал свои старые идеи в двух направлениях. С одной стороны, в связи с воспитательной функцией искусства/литературы, он эксплицировал концепцию «воображаемого/виртуального музея», который должен сделать общедоступным мировое искусство в полном его объеме. С другой – продолжал размышлять об операциональном понимании наследия в контексте актуальной глобальной ситуации после Второй мировой войны. Мальро констатировал: «после того как Германия была повержена, за мировое наследие борются три наследника: Россия, Америка и Европа» («Now that Germany is crushed, the art inheritance of the world is confronted by three heirs: Russia, America and Europe»)74.

Главным наследником и, таким образом, ведущим действующим лицом среди трех названных акторов мировой истории ему теперь представлялась Европа, которую, однако, не следовало рассматривать просто как наследника, потому что последнее означало бы «смерть». Задача Европы, говорит Мальро, состоит в том, чтобы понять ситуацию и усвоить наследие – то есть гуманизм, – возобновляя его по-своему, по-новому75. В важнейшем пункте Мальро по-прежнему остается верным своим изначальным воззрениям и советскому пониманию наследия, высказанному на Первом съезде советских писателей: он не перестает подчеркивать правильность активного, завоевательного к нему отношения, необходимость его постоянного усвоения, воскрешения, благодаря которому мы сами остаемся живыми. Наследие – с его, а равно и советской точки зрения, – это не просто наследство, которое нужно сохранить как реликт, а составная часть культурной идентичности, которая постоянно усваивается и моделируется соответственно потребностям современности.

Итоги

С сегодняшней точки зрения советскую позицию 1930‑х годов, так же как и позицию, которой придерживался Мальро до 1960‑х, можно назвать эксплицитно конструктивистской. В истории СССР, в контексте создания и моделирования канона советской многонациональной литературы такого рода трактовка «культурного наследия» легитимировала не только самые насильственные модификации канона, но и изъятие из обращения неподходящих под него сочинений и даже уничтожение живых авторов. В то же время такое определение «культурного наследия» сугубо рефлексивно относится к самому факту наследия, сконструированность и принципиальная произвольность которого не только признавались, но и продуктивно использовались. Как раз такая трактовка перерабатываемого «наследия» в противоположность неизменному «наследству», вероятно, и может быть охарактеризована как своего рода «ресайклинг». Случай Мальро выявляет неожиданно тесные связи и широкомасштабные влияния со стороны советской идеологии на общемировую ситуацию – по всей вероятности, оперативное понятие наследия, каким оно было введено в оборот на Первом съезде советских писателей, повлияло через посредничество французского культурного деятеля и на изначальную концептуализацию идеи и задач ЮНЕСКО.

Любопытно, что сам Мальро уже в эссе 1951 года «Голоса безмолвия»76 кардинально поменял координаты. Хотя он и в 1951‑м еще сохраняет некоторые ключевые концепты своей более ранней теории (прежде он, например, осмыслял искусство как «антисудьбу», то есть как лучшее и единственное средство, чтобы освободиться от пассивного существования, чтобы реализовать в культуре и через культуру свою, человеческую, волю, и не просто волю, но цель человеческой жизни), общая направленность его высказываний существенно модифицируется. Мальро уже не думает о едином культурном процессе, но говорит о конкурирующих ведущих носителях наследия и наследниках – «Россия, Американский континент»77, – а наряду с ними – о самодовлеющих и, таким образом, самоценных культурах и их наследии: