«Я буду бороться за священные права редакции». Переписка М. А. Алданова и М. М. Карповича. 1941–1957

№ 129. М. М. Карпович – М. О. Цетлину

Дорогой Михаил Осипович,

Получил имя Вашей переводчицы – спасибо. Вставим в корректуре.

Получил также письмо и корректуру от М. А. Очень обрадовался известию о получении рассказов Бунина. Радуюсь также перспективе благополучного разрешения «дела Вишняка». По существу этого вопроса уже написал М. А. – равно как и по вопросу о нашем отклике на парижское «событие».

Пользуюсь этим случаем, чтобы послать Вам прочтенные и исправленные мною корректуры1. Может быть, мне следовало послать их прямо в типографию? М. А. не дал мне никаких указаний, а я забыл, какой у нас был порядок. Вижу, что это постраничная корректура. Значит ли это, что больше корректур этих вещей не будет? Между тем в них еще порядочно ошибок, а Христианович сделала вставку на стр.<анице> 14ой. Под ее рассказом нет подписи2. У Чехова меня смущают две вещи.

1) На стр.<анице> 2-й сэр Эг’ючик. По-английски эта фамилия пишется Aguecheek и произносится Эгчик3.

2) На стр.<анице> 18 мне очень не нравится «Шанзелизэ». Не лучше ли Champs Élysées? Но я не решился исправить4.

Я написал М. А., что Набоков отказался написать рецензию на книгу Зензинова – говорит, что это не по его части. Отказался он очень решительно, так что я настаивать не мог. Ввиду этого написал Федотову-Уайту, к<ото>рый, я уверен, согласится. В его положительной оценке книги В.<ладимира> М.<ихайловича> не сомневаюсь. Он слышал доклад В.<ладимира> М.<ихайловича> на ту же тему и был очень впечатлен. Ему надо послать книгу. Вот его адрес:

Mr. D. N. Fedotoff White

Indian Rocks Inn,

Indian Rocks, Florida

Надеюсь, что Вы оправились от своей болезни. Шлю сердечный привет Вам и Марье Самойловне от нас обоих.

Автограф. Подлинник. Перечеркнутый бланк. BAR. Aldanov. To Mikhail Osipovich Tsetlin.

№ 130. М. М. Карпович – М. О. Цетлину

Дорогой Михаил Осипович,

Я не ответил Вам сразу, потому что, прочтя рассказы Бунина, хотел дать своему первому впечатлению отстояться и потом перечесть их, чтобы проверить себя. Теперь могу написать Вам и М. А., что я о них думаю.

Мне кажется, что мы не можем печатать «Второй кофейник»1.

1) Я не пурист и понимаю, что мы издаем журнал «не для Смольного института». Но всякая «рискованность» допустима только тогда, когда она художественно оправданна. Беру на себя смелость утверждать, что в этом рассказе она художественно не оправданна. На мой слух и глаз, в нем ничего, кроме этой «рискованности» в чистом непретворенном виде, – нет. Ни образов, ни атмосферы – ни даже выдающихся стилистических достоинств («простонародно развитая телом» – по-моему, просто нехорошо). Еще раз набираюсь смелости, чтобы сказать, что, на мой взгляд, рассказ этот Бунину не удался. В нем есть попытка «сказа» (жанр вообще не бунинский), но и она неудачная. Кроме слишком уж очевидных и, простите, почти вульгарных в своей избитости «мине», «испужалась» и «пинжак», ничего характерного, красочного в разговоре этой Катьки нет.

2) Очень неприятно, что к этой «рискованности» – опять же, без всякой художественной необходимости – припутаны «настоящие» люди: Шаляпин2, Коровин3, Голоушев4, Малявин5. Было бы из‑за чего, а то действительно получается «в чужом пиру похмелье».

«Мадрид», по-моему, много лучше. В нем есть и атмосфера, и замечательные (по-настоящему бунинские) подробности, и эту самую Полю видишь действительно «как живую». Оттого, я думаю, и «рискованность» рассказа так не бьет в глаза, как во «Втором кофейнике». Его, я думаю, мы могли бы напечатать. Неприемлема для меня в нем только одна подробность – думаю, опять же в силу своей полной ненужности: эпизод с «тумбочкой». Но эти четыре строчки легко можно опустить, никакой последовательности не нарушится6.

Я понимаю, что предлагаю двойное нарушение воли автора, который настаивает 1) чтобы эти два рассказа были помещены вместе, 2) чтобы мы не выкидывали ни одного слова. Если Вы и М. А. думаете, что мы должны эту волю свято исполнить – тогда я стоял бы за то, чтобы этих двух рассказов совсем не печатать. Если Вы и М. А. согласитесь с моим предложением, то мне все равно, напечатать ли «Мадрид» в этой же книжке за «Чистым понедельником» или отдельно в 11-ой книжке. Ведь нет необходимости помещать бунинский рассказ непременно на первом месте. Неужели это «литературное местничество» имеет серьезное значение?

К сожалению, еще до получения Вашего письма я отправил прямо в типографию корректуры Тимашева и Аронсона. Там у меня никаких сомнений не было. Рад, что будет еще вторая корректура, к<ото>рую я хотел бы всю прочесть.

Я уже написал Федотову-Уайту, что мы просим его прорецензировать и книгу Владимира Михайловича <Зензинова>.

Книжку Коновалова, пожалуйста, пришлите мне или задержите для меня; до следующей нашей встречи. Я читаю доклад в пользу Лит.<ературного> фонда в следующее воскресенье. Приеду, вероятно, в субботу вечером. Надеюсь, что нам удастся собраться и поговорить о журнальных делах.

Сердечный привет Вам и Марье Самойловне от нас обоих.

P. S. 26 – III. Только что получил и прочел корректуру «Чистого понедельника». Это – очень хорошо. Посылаю корректуру не в типографию, а Вам, потому что у меня есть сомнения, к<ото>рых без рукописи я разрешить не могу.

1) на стр.<анице> 2

«иногда говорила: „не понимаю, как это не надоест и т. д.“,

Мне кажется, что и по смыслу, и по ритму вместо «она» должно быть «но»7.

2) на стр.<анице> 9

«И 

«Повеле»?8

3) на стр.<анице> 14

«по темным переулкам в садах с освещенными

Нет ли здесь ошибки? Или окна под садами?9

Качалов пьяный великолепен и не смущает меня нисколько.

Автограф. Подлинник. Перечеркнутый бланк. BAR. Aldanov. To Mikhail Osipovich Tsetlin.

№ 131. М. А. Алданов – М. М. Карповичу

Дорогой Михаил Михайлович.

Вчера типография доставила мне, наконец, весь набор «Истоков». Оказалось, что в отрывке всего 81 страница, а не сто. У меня в рукописи наклейка на наклейке, и я никогда не могу точно рассчитать, сколько страниц выйдет. Но вышло к лучшему: освобождается немного места. А было очень тесно.

Я вчера же передал корректуру «Истоков» Михаилу Осиповичу, который Вам их прочтет. Большая просьба к Вам: прочесть с карандашом в руке. Мне всегда чрезвычайно важны Ваши указания, всякие: и художественные, и стилистические, а в этом отрывке и политические (Ваше впечатление от изображения народовольцев). Знаю, что и к стилю, к всегда возможным его погрешностям, у Вас очень чуткое ухо. Разумеется, напишите мне всё без малейших стеснений. Корректуру, пожалуйста, верните мне.

К сожалению, типография решила сразу давать нам верстку вместо гранок. Я им позвонил и сказал, что так нельзя, что это опять нечто новое. Они отвечают, что у них нет людей, что времени с гранками уходит вдвое больше и т. д. Между тем вот и в моем отрывке они пропустили в середине фразы две строки, по их ошибке. Я, конечно, должен эти две строчки восстановить, и, очевидно, надо много переверстывать. В других местах мне приходилось, когда они пропускали абзац или, наоборот, делали лишний, подгонять новые слова для избежания переверстки! То же будет, конечно, с большинством других авторов. Не знаю, как быть.

От Вишняка и Соловейчика ответа на нашу просьбу об участии в «симпозиуме» еще нет1. Извольская отказалась: как военнослужащая, не имеет права. Денике согласился. Коновалова завтра увижу. Мих. Ос. согласился привлечь Вакара, и мы оба очень просим Вас позвонить ему и предложить участие в симпозиуме. Мы всем говорим, что предельный размер: три страницы. Теперь место, по-видимому, есть. Кого еще привлечь? Желательны в особенности те, кто ничего не дали другого для этого номера. Все вышеназванные этому условию удовлетворяют.

Федотов, Николаевский, Зензинов и Чернов еще не сдали статей. Мы [энергично] сделали «энергичное представление». Обещают сдать на днях. Но типография больше не имеет материала: мы вчера послали ей последнее, что у нас было. Как Ваша статья? Мих. Ос. еще работать не может.

Узнал, что Лунцы познакомили Вас с «историей», которая Вас, конечно, весьма мало интересует. Но так как они Вас с ней познакомили, то считаю полезным кое-что сказать. Я не имел ни малейшего понятия о том, что А.<нна> Арк.<адьевна> <Лунц> меня ждет. Не сомневаюсь, что Вы мне поверите. Если бы знал или предполагал, то, разумеется, написал бы Анне Аркадьевне, что вышло недоразумение. Это было не только совершенно обязательно, но и очень просто. Мы с Т. М. даже не подозревали, что они обижены. Когда это [выяснилось], т.<о> е.<сть> то, что они обижены, выяснилось в неприятном телеф.<онном> разговоре, Т. М. написала Гр.<игорию> М<аксимови>чу <Лунцу> самое дружественное письмо с просьбой объяснить толком, в чем дело. Пришло [неприличное] письмо от А.<нны> Аркадьевны, которое и было единственной причиной нашей ссоры. Если бы она или Гр.<игорий> Макс.<имович> просто ответили, что она меня ждала, я не только выразил бы ей сожаление по поводу этого досадного недоразумения, но, конечно, поехал бы к ней тотчас и постарался ее успокоить: вины моей в недоразумении не было, но я прекрасно понимаю, что если она меня ждала и даже оделась для поездки к Вильденштейнам2, то это крайне неприятно. После ее письма я ничего сделать не мог и не хотел. Вы этого письма не читали и, следовательно, не могли иметь суждения об «истории». Извините, что пишу об этом: никогда не стал бы Вас знакомить с частным и совершенно неинтересным для Вас делом, если бы А.<нна> А.<ркадьевна> не сообщила моей жене, что они его с Вами обсуждали. – Я очень дорожил 27-летней дружбой с Гр.<игорием> Макс.<имовичем> и ценил ее, но он мог бы мне поверить и убедить свою жену воздержаться от писем, подобных упомянутому выше. Разумеется, сообщаю Вам все это лишь «в порядке информации», без какой-либо цели.

Как здоровье Татьяны Николаевны? Т. М. все волочит ногу, и это и ее, и меня очень угнетает: прошло четыре месяца! Я и сам чувствую себя плохо, хожу к доктору.

Шлем самый сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне.

Машинопись. Копия. BAR. Aldanov. Carbons 1.

№ 132. М. А. Алданов – М. М. Карповичу

Дорогой Михаил Михайлович.

Сегодня утром Вам написал, а затем вспомнил, что я забыл внести две поправки в отрывок «Истоков». В первой главе в общеизвестной некрасовской цитате, стр.<аница> 2, надо, конечно, сказать «Назови», а не «Укажи», и «стонал», а не «страдал»1. На странице же 68 в заключительной строке седьмой главы типография пропустила слова «в раю» перед словами «в аду»2. Я сейчас же позвонил Марье Самойловне, она обещала сказать об этом Михаилу Осиповичу, но на случай, если бы они забыли, пожалуйста, внесите эти две правки Вы. Правда, Вы пришлете мне верстку, однако я боюсь опять забыть.

Сердечный привет.

Все в большом восторге от Вашего доклада об эмиграции. Ни от кого не-восторженного отзыва не слышал3.

Машинопись. Копия. BAR. Aldanov. Carbons 1.

№ 133. М. М. Карпович – М. А. Алданову

Дорогой Марк Александрович,

Возвращаю Вам корректуру, которую я прочел внимательно и с большим удовольствием. Нашел еще несколько опечаток и исправил их. К сожалению, между страницами 80 и 89 есть явный пропуск. Вероятно, мне не дослали одной страницы и перенумеровали эти страницы неправильно.

Стилистических замечаний у меня на этот раз никаких нет. Разве что одно. Я не совсем уверен в том, что правильно сказать: «на душной кухне замученный повар и т. д.» (стр.<аница> 73). «На кухне», но когда перед кухней стоит прилагательное, то не лучше ли «в душной кухне»?1

По существу мне отрывок очень понравился. Я считаю, что народовольцы Вам очень удались. Думаю, что они именно такие и были. Возможно, что кто-нибудь из наших ревнителей революционной старины и найдет, что они недостаточно «романтичны». Но мне кажется, что Вам удалось показать их личную значительность (в смысле героизма, самоотверженности, мужества) и вместе с тем снять их с ходуль. Это не иконы, а живые лица. По-моему, ничего менять не надо.

Вакару я позвоню насчет симпозиума. Уверен, что Вишняк и Соловейчик согласятся. А как А. Ф.? Если и он, и Коновалов что-нибудь напишут, то вместе с Денике всего будет уже пять авторов, не считая редакционной заметки (М. О.?). Как будто бы больше и не надо?

За свою статью я принимаюсь на днях. Постараюсь ее не задержать.

Огорчен сообщением, что М. О. работать еще не может, т.<о> е.<сть> все еще не очень хорошо себя чувствует. Но есть ли все-таки улучшение?

Насчет «истории» Лунцы мне действительно говорили, но без особых подробностей. Заговорил он со мной об этом потому, что, по-видимому, Анна Аркадьевна <Лунц> очень «историю» переживала и переживает. Письма ее я не видел, но она говорила, что не понимает, почему Вы могли на нее обидеться. Раз Вы уже мне об этом написали, то позволю сказать сам, что я очень огорчен, что между Вами и Лунцами вышла эта размолвка – явно из‑за недоразумения и по пустяшному, в сущности, поводу. Неужели нельзя ее ликвидировать? То есть обоюдно признать инцидент исчерпанным? Мне очень жаль А.<нну> А.<ркадьевну>, которая вообще человек нервный и, по-видимому, действительно все это переживает слишком трагически. При таких обстоятельствах, когда в основе истории лежит явное недоразумение, казалось бы, можно было бы найти какой-то выход из положения, в той или иной мере тягостного для обеих сторон, а для меня, поверьте, очень огорчительного.

Если бы я здесь мог быть чем-либо полезен, то я был бы очень счастлив. Простите мне это «вмешательство» – оно продиктовано моими искренними дружескими чувствами и к Вам, и к Лунцам, а некоторое основание для «вмешательства» мне дано тем, что мы с Вами по этому «делу» уже переписывались. Если бы я жил в Нью-Йорке, то я рискнул бы пригласить Вас и Г.<ригория> М.<аксимовича> <Лунца> со мной позавтракать, надеясь, что ни Вы, ни Г.<ригорий> М.<аксимович> от этого бы не отказались!

Ну вот – «сказал и облегчил душу».

Какие Ваши и Т. М. планы на лето? Собираетесь ли Вы куда-нибудь ехать, и если собираетесь, то когда и куда?

Т. Н. и я шлем Вам и Т. М. сердечный привет и лучшие пожелания.

Автограф. Подлинник. Бланк. BAR. Aldanov. Jan.–May 1945.

№ 134. М. М. Карпович – М. А. Алданову

Дорогой Марк Александрович,

Посылаю вам полученные мною от М. О. заметки Извольской (о французских католиках1 и рецензия на Калашникова2). И то и другое вполне приемлемо. Если есть место, то статейку, несмотря на ее малые размеры, я все же предпочел бы набрать не петитом, а обычным для публицистики шрифтом.

Всего лучшего.

P. S. Я отложил корректуру «Истоков» прежде, чем получил Ваше письмо. Цитату из Некрасова кто-то уже исправил. Не забудьте вставить «рай» на 68 стр.<анице>!

Автограф. Подлинник. Бланк. BAR. Aldanov. Jan.–May 1945.

№ 135. М. М. Карпович – М. А. Алданову

Дорогой М. А.,

Сегодня утром прилетел Арсений1 и привез письмо от Полонского. В конверте на мое имя оказались письма для Вас, к<ото>рые я посылаю (письмо на 5-ти страницах, с обеих сторон; отдельный листок, на котором Арсений что-то записал со слов Любовь Александровны, и ее приписка; тезисы Р.<еспубликанско>-д.<емократической> группы2, фотография).

Если в письме есть что-нибудь политическое, не откажите сообщить. В небольшом письме ко мне по делам журнала Полонский ссылается на свое письмо к Вам насчет Вейдле3. Напишите и об этом.

Арсений с извинениями просто передаст Вам, что он не довез несколько номеров русских газет. Оставил пакет в вагоне поезда в Англии! Он сделал заявление и дал адрес, но маловероятно, чтобы пакет дошел!

Тороплюсь и потому кончаю.

Автограф. Подлинник. Бланк. BAR. Aldanov. Jan.–May 1945.

№ 136. М. А. Алданов – М. М. Карповичу

Дорогой Михаил Михайлович.

Сердечно Вас благодарю за отзыв о моих «Истоках», он очень меня обрадовал. Относительно «кухни» Вы правы, я исправил. Я в этом отрывке, точнее в приеме, который ему будет оказан нашими друзьями, никак не уверен.

«Новое русское слово» празднует свой 35-летний юбилей. М. Ос. и я одновременно подумали, что мы должны поздравить газету, которая со всеми ее особенностями к нам всегда относилась благожелательно. Вероятно, и Вы того же мнения? Проще всего было бы послать телеграмму, но поздравительные телеграммы теперь запрещены. Пришлось мне составить текст письма (и я его составил, плохо, но не могу ничего придумать). Прилагаю его. Если Вы с ним согласны, поставьте, пожалуйста, свою подпись над нашими (Вы – первый на обложке журнала) и пошлите прямо Вейнбауму2. Если Вы предпочитаете другой текст, просим Вас составить и написать его (ничего, что от руки) на прилагаемом [также] пустом листе и прислать нам с Вашей подписью, мы подпишемся тоже.

Статья Извольской будет набрана как публицистическая, – уже отправлена в типографию. Сегодня получил рецензию Федотова-Уайта. Мы с М. О. решили разбить ее на две рецензии, – почему же делать сводную? Влад.<имир> Михайлович <Зензинов> был бы сводной рецензией недоволен: ему отведено много меньше места, чем Далину (и вообще Фед.<отов>-Уайт написал о нем холодно, – это досадно). Разумеется, в тексте не пришлось при разделе ничего менять.

Я еще не читал статьи Георгия Петровича <Федотова>. М. О. говорит, что она очень интересна. Ему не понравились слова «льстецы Сталина» и «полуфашисты». Я тоже думаю, что вместо «льстецы» следовало бы поставить «поклонники» (почему же заподазривать правдивость их, – от Маклакова до Сталинского3?), а «полуфашисты» выпустить. Не сделаете ли это Вы?

Нам надо написать хоть 1–2 страницы о покойном президенте – от редакции4. Склонны ли Вы это сделать? И где их надо поместить: в начале книги или в начале публицистического отдела? М. О. говорил и о фотографии, но, по-моему, это не нужно. Мы ведь не поместили, например, фотографии Милюкова.

М. О. все еще в больнице, – новые переливания…

Теперь о Лунце. За несколько дней до получения Вашего письма я, по своей инициативе, сделал попытку постепенного примирения: написал ему письмо, в котором самым категорическим образом заверил его, что понятия не имел о том, что А.<нна> А.<ркадьевна> меня ждет, и предложил ему встретиться со мной и больше не говорить об этом деле. Это последнее предложение он в ответном письме обошел молчанием, а на мое заверение ответил, что я отлично знал (что А.<нна> А.<ркадьевна> меня ждет). После этого мне, конечно, ничего не оставалось, как сообщить ему о конце наших дружеских отношений. Я это и сделал (тоже до получения Вашего письма) – в самой вежливой форме. Очень сожалею, но ничего не поделаешь. Назначить свидание даме, не явиться и не предупредить ее – это поступок более чем грубый. Достаточно было того, что они меня считали на такой поступок способным; но они ответили, что не верят мне, когда я категорически их заверил (и это, разумеется, чистейшая правда), что понятия не имел о свидании.

Что же ответил Вакар? Вишняк, оказывается, хотел у нас поместить в форме письма в редакцию второй ответ на письмо Милюкова!!! Мы ему предложили пять страниц в симпозиуме (всем предлагаем ведь три). Надеемся, что это его удовлетворит. Я напомнил ему, что мы ему предлагали поместить свой ответ у нас ИЛИ в «Н. Р. Слове», – привел выдержки из моих двух писем ему об этом.

<Без подписи. Возможно, письмо не закончено.>

Машинопись. Копия. BAR. Aldanov. Carbons 1.

№ 137. М. М. Карпович – М. А. Алданову

Дорогой М. А.,

М. О. пишет мне, что его смущают в статье <Г. П.> Федотова два пассажа: о «полуфашистских попутчиках» на 1ой стр.<анице> и о «льстецах Сталина» на последней. Меня ни тот, ни другой пассаж особенно не смущают, но я не возражаю против их смягчения, для чего, вероятно, понадобится согласие автора1.

М. О. думает, что мы должны откликнуться на смерть Рузвельта – в пределах одной-двух страниц, и спрашивает, кто из нас двоих будет это писать. Я был бы очень доволен, если бы Вы согласились это сделать. Напишите мне о Вашем решении.

Я говорил с Вакаром, и он просил времени для размышлений. Обещал дать ответ в понедельник, т.<о> е.<сть> послезавтра.

Я буду в Нью-Йорке 28–30го. Предложил М. О. устроить наше редакционное совещание в воскресенье 29го – либо днем часов в 5, либо вечером, скажем, после 9, как ему и Вам будет удобнее.

Всего лучшего.

Автограф. Подлинник. Бланк. BAR. Aldanov. Jan.–May 1945.

№ 138. М. А. Алданов – М. М. Карповичу

Дорогой Михаил Михайлович.

Как Вы знаете, я давным-давно, с нашего общего решения, написал Далину, что мы очень просим его немного смягчить или выпустить при переводе немногочисленные пассажи в его статье. Я отметил их чертой на полях, – думаю, что, в общем, там было отмечено строк 15–20. Просил послать статью Вам. Написал я ему чрезвычайно предупредительно, со всякими похвалами, и мотивировал тем, что эти строки могли бы быть врагами тенденциозно истолкованы. Таким образом, он обидеться не мог – и действительно не обиделся, но решил, что ни смягчить, ни выпустить ничего не может. Я просил его послать перевод Вам. Так как Вы о получении перевода ничего не сообщали, то мы попросили М. Сам. сегодня ему позвонить. Далин – тоже очень дружески – сказал, что в свое время его обвиняли (не мы, конечно) в том, что он русский перевод смягчает по сравнению с оригиналом. Поэтому он решил в дальнейшем всегда сохранять тождественный текст. Сказал, что он не только не обижен, но просит нас не печатать его статью, понимает прекрасно и т. д. Марья Самойловна попросила его написать Вам об этом (как я раньше просил его поговорить с Вами на Вашем докладе, – но он на докладе не был). Он обещал это сделать. По совести, я рад, что его статьи не будет – и притом без всякой обиды. В несмягченном виде она действительно была бы нам неудобна. Не знаю, что именно Вы ему ответите, но я думаю, вывод напрашивается сам собой: если он до сих пор не начал перевода, то статья едва ли может появиться в 10-ой книге, хотя бы Вы и согласились ничего не смягчать и не выпускать. Это ведь в самом деле так, – на это можно и сослаться. Таким образом, у нас, по-видимому, освобождается место.

Зензинов клятвенно обещал сдать статью в эту пятницу. Николаевский должен сдать еще раньше. Ответ Соловейчика обещан на завтра (т.<о> е.<сть> его статейка в симпозиум), а ответ Вишняка – на пятницу. Денике обещал сдать в начале этой недели, но еще не сдал. Если Вакар не даст своих трех страниц, то симпозиум получится более чем жидкий: три человека, и ни одного с крупным именем. Коновалов и Керенский условием своего участия ставят предварительный приход письма Маклакова, – его все еще нет. К кому же еще обратиться? Если же Вакар откажется, то кого взять из приветствующих «визит»?1 Ведь Вишняк и Денике скажут одно и то же.