Торговец дурманом

«Приватный журнал сэра Генри Берлингейма

Я… то и дело предупреждал [Смита], что нашему проводнику, каналье Дикарю, кот скорее украдёт вш кошелёк, чем взглянет на вас, ни в коем случае не следует доверять; что ему, без сомнения, платит Импр [Поухатан]. Но он не слшл, и, когда река стала слишком мелкой для наших посудин, а этот самый Дикарь предложил нам идти в обиталище Импр по суше, до кот, по его словам, было рукой подать, наш Каптн сразу согласился, несмотря на тот факт, чт я указал ему: леса там густые, как всякие джунгли, и нас легко захватят враждебные Дикари. Каптн выдал обычную отповедь, к кот прибегал постоянно, когда ему указывали на его невежество и глупость, а именно, что я трус, паразит, малахольный сосунок и, вероятно, ещё и евнух в придачу. Сие последнее он почитал за величайшее оскорбление, какое мог нанести, поскольку сам необычайно гордился своим мужским естеством. Короче, такой угодник Венеры наш Каптн, что редко бывает, чтобы он открыто и в гнуснейших выражениях не похвалялся своими победами и любовными подвигами по всему континенту, а также среди марокканцев, турок и африканцев. Он воображает себя Мастером Сладострастных Искусств и бахвалится, будто плотски познал все разновидности земных женщин во всех позах Аретино[120]. В придачу к чему он владеет отвратительной коллекцией eroticka, собранной в ходе странствий, образцы из кот зачастую и тайно показывает некоторым из нас со всей самоуверенностью Connoisseur[121]. Потом скажу больше, а здесь отмечу, что судя по поглощённости нашего Каптна этими вещами, кот чаще, чем нет, отображают как противоестественные, так и естественные пороки, я ничуть не удивлюсь, если окажется, что его вкусы охватывают не только те, что присущи обычному блудодею…

[Здесь автор описывает, как отряд сходит на берег и увлекается своим изменником-проводником в лапы индейцев.]

Тогда Дикари набросились на нас, как и предсказывалось людьми поумнее нашего Каптна; мы бились изо всех сил, но безуспешно, ибо их город был рядом, и нападающие сыпались буквально сверху. Наш вожак, в свою очередь, сметливо выставил перед собой в качестве щита нашего Ганелона-проводника[122] и спешно отступил, увещевая нас сражаться по-мужски. К счастью, он зацепился ногой за корень кипариса и опрокинулся с берега в грязь и лёд. Дикари, уже схватившие нас к этому времени, напрыгнули на него и быстро прижали спиной к земле; Опеканкануг и несколько его подручных, услышав из наших уст в ответ на их расспросы: «Кто ваш вождь?» – что это он самый и есть, открыто порадовали себя и тайно – нас тем, что помочились на него, поочерёдно в согласии с рангом.

[Пленников, кот пятеро, относят на поляну, где по одному за раз привязывают к сладкоежечному дереву и обстреливают стрелами, пока не остаются только Смит и Берлингейм.]

…приблизившись затем к моему Каптну, они как бы собрались схватить его и увлечь навстречу той же участи. Джентльмен до мозга костей [Смит]… скромно предложил мне идти первым. Да будет вам известно, что в подобных делах моё собственное благородство не уступает общечеловеческому, и если это было необходимо, я решительно отверг бы жест моего Каптна. Однако Опеканкануг оставил его без внимания, самолично взял Каптна за руку и поволок к кровавому древу. Тут Каптн (впоследствии признавшийся мне, что искал свой африканский талисман) выудил из кармана пачку цветных карточек, кот вроде как ненароком рассыпал. Дикари мигом возбудились и полезли друг на друга – кому достанется больше. Изучив карточки, они обнаружили, что те живописуют леди и джентльменов в чём мать родила, занимающихся друг с дружкой разного рода амурными вольностями: по двое, трое, четверо и даже пятеро; эти особы выполняли разнузданные трюки, кот, если воспроизвести их в реальной жизни, потребуют необычной распущенности, значительного воображения и немалого гимнастического таланта.

Нетрудно представить, с какими гиканьем и радостными воплями восприняли Варвары эти изделия порнографического искусства, ибо Дикари – раса дегенератов, немногим превосходящих зверье, на кот они охотятся, и как таковые разделяют с белыми того же пошиба любовь ко всему грязному и похабному. В их защиту можно лишь сказать, что они никогда не видели одетую белую женщину, не говоря о раздетой, и уж тем паче – вовлечённую в проделки, им ныне открывшиеся. Они смеялись, галдели и вырывали друг у друга карточки, чтобы посмотреть все.

[Они] спросили [у Смита], есть ли у него ещё [карточки]. На что он воспользовался случаем и достал из кармана маленький компас, диковиной в кот было то (я видел раньше, к стыду моему), что он показывал не только стороны света, чего, сдаётся мне, хватило бы для приведения Дикарей в трепет… он также, благодаря крохотным рисункам на кусочках стекла, вмонтированных внутрь, ласкал изголодавшийся взор, проникавший через маленькие боковые отверстия, сценами наподобие тех, что были изображены на карточках, но более живыми, так как дьявольский создатель имел очаровательную способность придать им глубину, из-за чего возникало ощущение (приятное для дегенератов), будто смотришь в замочную скважину на джентльменов, кот ведут себя, как жеребцы, и леди сродни кобылам в гоне…

Но чёртово устройство надлежало особым образом держать, чтобы линзы ловили солнце под нужным углом. Дикари и Опеканкануг в особенности, будучи совершенно неспособными овладеть этим простым приёмом, сочли необходимым поберечь жизнь моего Каптна – предположительно, для того, чтобы он вечно служил двигателем этого ярмарочного шоу. Они настолько очумели от найденных сокровищ, что вопреки моим соображениям насчёт Каптна – мол, один только он и нужен, чтобы творить чудеса компаса – Дикари взяли обоих нас в селение Опеканкануга, кот, как нам было сказано, находилось невдалеке от верховного… при этом они, пребывая в порочном восторге, напрочь забыли набить мне утробу своими стрелами…

[Обоих относят в селение Опеканкануга, а оттуда – в обиталище Поухатана, и наконец – пред лицо самого Вождя.]

[Такая перспектива] весьма порадовала моего Каптна, ибо он, когда вообще удостаивал меня беседы, не говорил ни о чём, кроме своего плана применить наиболее действенный способ, позволяющий добиться расположения Императора, как только его представят этой шишке. Я… предупреждал его – признаюсь, больше ради спасения собственной шкуры, кот старался не потерять, чем для спасения егойной – напоминал, что, насколько мгу судить, мы всё ещё простые пленники, а не королевские послы, и что в качестве такового я, например, порадуюсь, если покину грядущее собеседование с головой на плечах и без стрел во брюхе, не озабочиваясь дальнейшим расположением Императора или бартерными сделками. В ответ мой Каптн прибегал к своим обычным безмозглым оскорблениям…

В доме этого Поухатана мои страхи умножились, так как меньше всего, клянусь, я искал встречи с типом столь зловещей наружности. Ему, похоже, было около шестидесяти; бурая кожа – сухая и морщинистая, словно кожура перележавшего на солнцепёке яблока, а выражение лица кислое, как то же яблоко на языке. Я не узрел в этом лице никакого расположения… Больше прочего моё внимание приковали глаза, так как в них, несмотря на определённую жёсткость, будто у старого кремня, наиболее выделялось, по-моему, несуразное вожделение вроде того, кот подмечаешь в очах бесстыдного и похотливого старичья. Могу сказать, что у моего Каптна уже начал формироваться подобный взгляд, а к шестидесяти, с удовольствием заключаю я, он станет очень похож на этого Поухатана.

К тому же моё суждение подтвердилось окружением Императора: по комнате помимо телохранителей бродило приличное количество Дикарок-шлюх, одетых как Леди Ева и лишь клочком животной шкуры прикрывая ту часть, кот наша общая Матерь маскировала листком. Одна подносила своему Повелителю табак; вторая склонялась над ним, чтобы головнёй разжечь трубку; третья натирала ему спину медвежьим жиром или каким-то другим зловонным декохтом… и всех он вознаграждал жгучим щипком или иной шуточкой того же пошиба, что в его почтенные годы правомерно являлось приятным воспоминанием и ничем большим. Эти девки терпели без жалоб… поистине казалось, они соперничают за внимание древнего сатира и выполняют простенькие обязанности со всей возможной пышностью, словно стремясь довозбудить Царя до актов, более подобающих мужчине моих лет, нежели старому хрычу… Мой Каптн наблюдал за этими девами с недюжинным интересом, и я заметил в его взгляде внимания больше, чем требовалось для простого переноса этой сцены в трезвонную «Историю». Что касается меня самого, я был слишком занят удержанием в себе жидкости, и это дело слишком хлопотное в столь устрашающем положении, чтбы интересоваться, какие услады предлагали своему Императору поганые суки или каким похабным поведением он отвечал…

…Здесь я должен упомянуть, что Поухатан восседал на чём-то вроде приподнятой кровати, а на полу перед ним сидела действительно потрясающая девица лет, наверное, шестнадцати, кот я по богатству её наряда и почтению, с коим к ней относились другие Дикари, принял за Королеву. На протяжении пира, последовавшего за нашим вхождением в дом, эта юная леди не сводила с нас глаз, а я, хотя и не похож на моего Каптна, не обманываюсь, когда речь заходит о моей привлекательности для слабого пола, и могу сказать одно: поистине, в её взгляде присутствовало нечто большее, чем естественное любопытство, кот уместно при первом знакомстве с белокожими мужчинами. Думаю, Поухатан заметил это, ибо по ходу трапезы лицо его делалось всё более кислым. Так что я старательно избегал взгляда Королевы, дабы не осложнить наше положение пуще. Мой Каптн, в свою очередь… отвечал на её любовные взгляды своими, настолько недвусмысленно, что будь я Императором, немедля прибил бы его насмерть. Моё бедное сердце трепетало, боясь за сохранность головы…

[Следует описание пира для двух пленников. Он достоин Гаргантюа, но Автор не в состоянии съесть ни кусочка. Смит же, напротив, обжирается, весьма уподобляясь свинье на бойне.]

Мой Каптн… взял на себя труд произнесть короткую речь, смысл кот (я тоже чуток понимал в языческой тарабарщине) заключался в том, что он принёс с собой невиданный дар Императору, но тот, к несчастью, был изъят у его особы подручным Правителя (тем самым пакостным Опеканканугом, ранее умертвившим наших спутников). Поухатан мгновенно призвал к себе упомянутого помощника и потребовал предъявить дар, если таковой у него имеется. Опеканкануг, хотя и не желал расставаться с вышеописанным развратным компасом, выудил его и отдал своему Вождю, кот распорядился высечь подручного за то, что тот перехватил сию вещь. То была, несомненно, великая несправедливость, поскольку Опеканкануг не знал, что компас предназначался Поухатану – не ведал о том и мой Каптн, спасавший собственную шкуру, когда отдавал мерзкий механизм Опеканканугу. И пускай Дикаря вывели из комнаты на порку, я был убеждён, что это не сулило ничего хорошего для нас в дальнейшем…

Далее мой Каптн, к моему великому удивлению, принялся объяснять Поухатану секреты компаса, направляя его линзочки на огонь, дабы высветить позорные сцены внутри. Я не сомневался, что это приближает наш конец, и приготовился умереть, как подобает джентльмену, ибо, разумеется, ни один человек, даже Дикарь, обладающий качествами для того, чтобы возвыситься до уровня Принца или хоть над нацией невежественных язычников, не смжт не испытать отвращения к зрелищам наподобие тех, что представали теперь высвеченными пред взором Императора. Я в тысячный раз проклял моего Каптна за безнадёжную твердолобую глупость.

Но я не учёл дегенеративности Дикарей, чья звериная фантазия неизменно восхищается вещами гнуснейшими. Бесконечно далёкий от того, чтбы оскорбиться, Поухатан чуть не лопнул от хохота, созерцая картиночки: он хлопнул себя по коленям и обильно пустил слюну из морщинистых губ. Прошло много времени, пока он не смг отвести глаз от мерзкой скважинки, и сделал это лишь с тем, чтобы заглянуть ещё раз, и ещё, неизменно подвывая от радости.

В конце концов мой Каптн сообщил, что и Королева длжна получить подарок. Услышав это объявление, я закрыл глаза и примирился с Господом, достаточно к тому времени зная о характере даров моего Каптна; предчувствуя зависть Императора, я ждал в любую минуту, что моей шеи коснётся томагавк. Королева, однако, выглядела чрезвычайно довольной такой перспективной. Я мог бы и догадаться, что мой Каптн припас для неё самое впечатляющее подношение. Он вытащил из своего неистощимого кармана нечто вроде книжечки: листки, прочно сплетённые сверху (в Джеймстауне я видел и это чудо). Её наполняли рисунки из числа тех, что мы избегаем показывать жёнам; каждая картинка лишь чуточку отличалась от соседней, а вместе они образовывали своего рода последовательность, так что если взять эту непристойную книжечку за верх и чуть согнуть, позволяя страницам стремительно перелистываться, то фигурки как бы оживали в том смысле, что двигались взад и вперёд по ходу своего греховного занятия.

Увы! Стало ясно, что Королева испорчена не меньше своего консорта. Снова и снова, познав достоинство книжечки, она заставляла действующих лиц двигаться и каждый раз хохотала над увиденным…

[Подают новые блюда и разновидность индейского спиртного; Смит поглощает и то, и другое в огромных количествах. Автор уклоняется по причинам, указанным ранее. Королева лично обслуживает Смита, омывает ему руки и промокает их пучками перьев дикой индейки.]

Покуда длилось это второе пиршество, я достаточно набрался смелости, чтобы наблюдать за Поухатаном в надежде прочесть на его лице дальнейшие намерения. Увиденное не воодушевило меня… Император не спускал глаз с Королевы, кот, в свою очередь, не сводила своих с моего Каптна, нескромным взглядом суля ему всё, что угодно. Она так и кружила подле него, добывая то и поднося сё, все движения преувеличены и приличествуют разве что монахине из театра Друри-Лейн. Мой Каптн, то ли в силу свойственного ему невежества, то ли – что вероятнее – преследуя некий собственный извращённый умысел, таким же образом отзывался на её кокетство. Ничто из этого не укрывалось от Императора, кот, как мне показалось, едва сумел отвлечься от обжорства, чтобы следить за ними. Когда же Поухатан призвал к своему ложу трёх самых свирепых воинов, сплошь и раскрашенных, и намасленных, и оперённых, и расфуфыренных, и завёл с ними длинную беседу, состоявшую из варварского перехрюкивания и перешептывания недвусмысленного содержания, я вновь вверил свою душу Господу, ибо рассчитывал вскорости встретиться с Ним лицом к лицу. Мой Каптн же не обращал внимания и слепо гнул своё.

Мои… страхи вскоре подтвердились, оправдались. Император подал знак, и три огромных Дикаря схватили моего Каптна. Несмотря на протесты, кот были весьма громкими, его приволокли к ложу Поухатана и повергли на колени. Варвары положили его головой на пару здоровых камней, находившихся там специально, и вооружившись своими уродливыми боевыми дубинками, выбили бы из моего Каптна те немногие мозги, на кот он мог претендовать, не вмешайся в тот миг, к моему удивлению, сама Королева. Подбежав к алтарю, она распростёрлась поверх моего Каптна и заявила Поухатану, что скорее лишится собственной головы, чем они расколошматят его. Будь я Императором, признаюсь, прикончил бы обоих, ибо такое единство вело к скорому адюльтеру и ни к чему другому. Но Поухатан придержал своих громил; собрание распустили, за исключением Императора, его Королевы, моего Каптна и меня (о ком, слава Богу, все как будто забыли), и мне на миг показалось, что моё сердце продолжит биться в груди…

[Последовала] речь Императора, кот, насколько я смог уразуметь, была необычна, ибо не подобала случаю. Что-то я наверняка упустил, поскольку Поухатан тараторил и проглатывал слова, но в целом понял, что Королева вовсе не была его Королевой, как и одной из сожительниц, а являлась дочерью по имени Покахонтас. На их языке оно означает «маленькая», или «с малостью и непроницаемостью». Относилось сие, похоже, не к её девичьему росту, кот был невелик, и не к уму, проникнуть в кот можно было с чрезвычайной лёгкостью. Скорее оно означало, пусть и грубо, необычный физический недостаток, а именно: её лоно было столь крохотным, а перепонка при этом столь прочной, что на поверку оказывалась ненарушимой. Это обстоятельство ужасно огорчало Императора, поскольку в его народе практиковался варварский обычай: как только девушка обручалась, Дикарь, её возжелавший, сперва был обязан взломать эту самую мембрану, после чего ухажёр считался достойным своей суженой и следовала свадьба. И вот, как нам сказали, Поухатан неоднократно выбирал из своего народа воинов для женитьбы на Покахонтас, но всякий раз приходилось отказываться от церемонии, потому что никто из них, как ни трудился, не мог её дефлорировать, а большинство в ходе этих попыток даже пострадало, меж тем как правильнее было бы покалечить девку, да ещё и посерьёзнее, а степень увечья стала бы показателем мужественности. Так как Дикари стремятся выдавать дочерей замуж примерно в двенадцатилетнем возрасте, для Императора считалось позорным иметь наследницу шестнадцати лет и всё ещё деву.

Продолжая сей спич, [Поухатан] заявил, что коль скоро его дочь сочла уместным спасти моему Каптну жизнь, тогда как Император был бы рад вышибить ему мозги, то мой Каптн обязан посвататься к ней и поднапрячь свои силы в тех же трудах (то есть пробить врата в Венерин грот), что и бывшие женихи. Но… с той лишь разницей, что если потерпевших неудачу воздыхателей-Дикарей попросту презирали и высмеивали, как старух, с моим Каптном, если он окажется не лучше, поступят иначе: его голову снова возложат на камни, и вышибание мозгов состоится без пощады и проволочки.

Покахонтас выслушала всё это с великой радостью, невзирая на суть, кот умертвила бы английскую леди, и мой Каптн тоже воспринял сказанное с готовностью (по сути, выбора у него не было). Я же со свой стороны был доволен, что ещё раз избежал мясницкой колоды, хотя бы и ненадолго, ибо с учётом того, что Дикари были рослые и крепкие, а мой Каптн исключительно тщедушен, я не видел, каким образом он преуспеет там, где провалились они, если только в обоих случаях не имелось какой-то чудесной диспропорции между размером того, что при беглом взгляде было видным, и того, что скрывалось. Судьба моя, похоже, зависела от моего Каптна, а потому я пожелал ему удачи, предпочитая вечно выслушивать его бесконечное бахвальство (кот обязательно последовало бы за успехом), нежели оросить мозгами дикарские дубинки, каковая участь ждала меня в случае его провала. Похабный турнир назначили на рассвет в общественном дворе вроде того, что находился перед домом Вождя, и всему селению приказали присутствовать. Одного этого достало бы, чтбы ослабить обычного мужчину, включая меня самого, каковой я готов служить Венере (по моему обыкновению) в уединении затемнённых кушеток, тогда как мой Каптн ничуть не выглядел смятённым и, говоря откровенно, горел желанием исполнить свою попытку прилюдно. Это, по-моему, достойный показатель его свинячества, так как ежели джентльмена принуждают к некому омерзительному действу, то он осуществляет его с наибольшей поспешностью и наименьшей заметностью, какие только ему посильны, тогда как блядун и кретин поднимает шум, приковывая внимание всего мира к своей глупости и разнузданности, и ничто не радует его больше, чем присутствие наблюдателей за его скотством…

[На этом наличествующая часть журнала обрывается.]»

– На самом интересном месте, чёрт побери! – воскликнул Эбенезер, дочитав рукопись, и поспешил на поиски Берлингейма. – Там больше не было, Генри?

– Ни слова, клянусь, так как я перевернул город, чтобы найти остальное.

– Но Боже, нужно же выяснить, чем кончилось дело – преуспел этот гнусный Смит в своём хвастовстве или твой несчастный предок лишился жизни.

– Ну, это-то мы знаем, – ответил Берлингейм, – они оба сбежали, потому что Смит в тот же год отправился исследовать Чесапикский Залив, а Берлингейм, по крайней мере, записал эту историю. К тому же, если я не бастард, то впоследствии он был должен обзавестись женой, поскольку здесь о таковой не сказано. Господи, Эбен, не передать, как мне охота узнать остальное!

– И мне, – хохотнул Эбенезер, – потому что эта Покахонтас, хотя и вряд ли поэт, была вдвойне невинной против меня!

К удивлению Лауреата, Берлингейм густо покраснел.

– Я не то имел в виду.

– Отлично понимаю, что не то, тебя волнует твоё происхождение. Но здесь не вульгарное любопытство, здесь иное: падение девственников всегда поучительно, и мир не устаёт о нём слушать. И чем тяжелее падение, тем лучше.

– В самом деле? – улыбнулся Берлингейм, восстановив самообладание. – А будь-ка любезен сказать, какой урок оно преподаёт?

– Странно, что мне приходится быть учителем, а тебе учеником, – заметил Эбенезер, – но я признаю́, что предмет близок моему сердцу и мне довелось уделить ему немалое внимание. Мой вывод таков: человечество извлекает две морали из подобных историй – падение невинности или падение гордыни. Первое восходит к Адаму, второе – к Сатане. В первом нет муки трагедии, которая имеется во втором: девственница чистая и бесхитростная, как Покахонтас, не хороша и не плоха от своей плевы; падшие только завидуют ей, как Адаму. Они втайне радуются её поруганию, как бедняки улыбаются, когда грабят богача – даже опустившийся праведник не способен испытывать к ней ничего выше абстрактного сожаления. Второе же падение – настоящая драма, ибо гордец зачастую вызывает в нас восхищение; мы живём, если можно так выразиться, посредством его побед, а очищаемся и учимся посредством его краха. Не себя ли браним мы, понося Сатану, за то, что втайне восторгаемся его Небесным мятежом?

– Всё это кажется основательным, – заметил Берлингейм, – ведь из сказанного вытекает, что ты, когда выражаешь отвращение к капитану, в таком же духе распекаешь себя или ту свою часть, которая желает ему успеха?

– Сие неоспоримо верно, если критик сам из числа павших, – согласился Эбенезер. – Что до меня, то это всё равно, что дева приободряла бы насильника или мой господин Балтимор поддерживал Джона Куда.

– Думаю, то и другое не является невозможным, но замнём. Раз так, скажу, что твоё личное падение, когда случится, должно стать ослепительным, ибо ты и невинен, и горд.

– В чём же горд-то? – откровенно опешил Эбенезер.

– В самой своей невинности, которую ты возносишь выше простой случайности и превращаешь в особую добродетель. Клянусь, ты почитаешь её поистине на христианский манер!

– В некотором смысле, – признал Эбенезер, – хотя твои христиане, за исключением святого Павла, не сильно почитают мужское целомудрие. Оно ценимо как знак – нет, двойной знак, ибо восходит к Еве и Марии. В этом его отличие от главных добродетелей, которые не опираются ни на что помимо себя: по-моему, смертным грехом в Божьей заповеди выставляется не столько прелюбодеяние, сколько измена.

– Тогда выходит, что девственность – добродетель второстепенная, и восхищаться ею следует меньше, чем верностью? Сам Мор, полагаю, не поспорил бы с этим.

– Но вспомни, – упёрся Эбенезер, – я же сказал, что разделяю христианские чувства лишь в некотором смысле. Мне кажется, что добродетели рода людского бывают двух основных видов…

– Да, мы это в школе проходим, – сказал Берлингейм, готовый, похоже, закончить дискуссию. – Прикладные, если они ведут нас к какой-то цели, и абсолютные, если мы любим их как таковые. Школьное пустословие.

– Нет, – возразил Эбенезер, – я другое имел в виду: по-моему, эти наименования мало что значат для христианина, который, с одной стороны, надеется всеми своими добродетелями достичь Небес, но в то же время клянётся, что добродетель сама в себе и по себе – награда. Я же хотел сказать, что многие добродетели являются, скажем за неимением лучшего выражения, обыкновенными, но некоторые – значимыми. Среди первых – честность в речах и деяниях, верность, почитание отца и матери, щедролюбие и тому подобное; костяк же вторых состоит из таких вещей, как поедание рыбы в пятницу, отдых в субботний день и нисхождение невинным в могилу или на брачное ложе в зависимости от обстоятельств; все они сами по себе не значат ничего, как постукивание и царапанье, которые мы называем письмом – их достоинство в том, что за ними кроется. Далее, первые, специально установленные или нет, касаются общественного устройства и потому присущи людям праведным, язычники они или верующие. Вторые имеют мало отношения к праведности, будучи всего лишь знаками, и различаются в зависимости от вероисповедания. Первые социальны, вторые религиозны; первые направляют в жизни, вторые суть формы церемонии; первые практичны, вторые загадочны или поэтичны…

– Я улавливаю принцип, – сказал Берлингейм.

– Тогда, – объявил Эбенезер, – из этого следует, что сия вторая разновидность некоторым образом чище, и в этом отношении вовсе не ниже, а наоборот.