Торговец дурманом

– Будь я проклят! – произнёс Эбенезер. – Эта история будто из Эксквемелина!

– Во многих смыслах, не в одном, – с улыбкой ответил Берлингейм. – В бостонской гавани стоял английский фрегат, «Роза», призванный охранять местные суда от пиратов. Его капитан Джон Джордж был достаточно дружен с Андросом, чтобы повстанцы держали его в заложниках, а то ещё обстреляет город ради освобождения губернатора. Моим намерением было сделать, если понадобится, именно так – похитить его и вывезти на борту «Розы» во Францию.

– Тебе так или иначе это удалось?

– Нет, хотя не план был тому виной. Я нашёл друга капитана Джорджа, картографа и лоцмана по имени Томас Паунд, который готов был за плату показать свою преданность Андросу. Губернатор бежал, а через пять дней мы выскользнули из гавани в Массачусетский залив, притворились пиратами и напали на рыболовецкую флотилию.

– Силы небесные!

– Мы намеревались так досадить им, чтобы они, наконец, выслали фрегат «Роза» с капитаном Джорджем утихомирить нас; потом мы поплыли бы на Род-Айленд, забрали Андроса и взяли курс на Францию. Но прежде, чем нам удалось довести их до такого бешенства, до нас дошла весть, что Андроса уже вызволили и переправляют в Англию.

– В любом случае, попытка достойная, – заметил Эбенезер.

– Наверное, да – поначалу, – ответил Берлингейм. – Но когда Том Паунд узнал, что всё это впустую, он угодил в неприятное положение: не мог отправиться в Бостон – его бы там повесили за пиратство – не мог и выдвинуться во Францию из-за нехватки продовольствия. В итоге мы всерьёз занялись тем, что прежде делали понарошку.

– Господи, нет!

– Да, и мы поступили именно так: стали пиратами и принялись рыскать по северному побережью в поисках добычи.

– Но Боже, Генри – и ты был с ними?

– Либо так, Эбен, либо рыбам на корм. Да, я сражался вместе с остальными и не могу сказать, что нехотя, хотя чувствовал, что поступаю нехорошо. В беззаконии есть прелесть, о которой мало мечтает порядочный человек… Это хмель…

– Молюсь, чтобы ты захмелел ненадолго! – сказал Эбенезер. – Пойло-то, похоже, опасное.

– Признаюсь, да, не кашка для сосунков. Паунд разбойничал и грабил два полных месяца, хотя за всю головную боль ему редко доставалось что-либо помимо солонины и свежей воды. В октябре он был атакован бостонским шлюпом с Мартас-Винъярда, и все до единого на борту были кто ранен, кто убит. Я, слава Богу, сбежал за несколько недель до того в Виргинию и, поскольку в Новой Англии взял себе новое имя, не слишком опасался разоблачения. Воспользовавшись этим с наибольшей выгодой, мне удалось вернуться в Мэриленд и в Энн-Эранделе я воссоединился с Диком Хиллом, который давно считал меня покойником. Мне тем более не терпелось расстаться с Паундом, что пресловутый Джон Куд почитал капитана Хилла за врага и, несомненно, планировал вскорости причинить ему какой-нибудь вред. Была и другая причина – возможно, более эгоистичная, но не менее актуальная: до меня дошла весть, что в Виргинии были Берлингеймы!

– Великолепно! – вскричал Эбенезер. – Твоя родня?

– Я не знал ни этого, ни живы ли они; известно было только то, что Берлингейм – на самом деле, Генри Берлингейм – был в числе самых первых поселенцев в том доминионе, и я хотел найти повод отправиться туда, чтобы навести справки.

– Но как ты вообще об этом прослышал, если скитался по океану туда-сюда? Похоже на чудо!

– Никакого чуда, или его сотворил престранный Бог. Сия история не привлекает краткостью, Эбен.

– Тем не менее она должна быть рассказана, – настоял поэт.

Берлингейм пожал плечами.

– Всё произошло, когда я был с Паундом, на пике его пиратства. Нашей обычной добычей становились мелкие купцы и каботажные суда. Мы тщательно их обыскивали, забирали то, что нравилось, и отпускали, не причиняя вреда никому, кроме тех, кто сопротивлялся. Но однажды, когда северо-восточный ветер угнал нас в Виргинские воды, мы наткнулись в устье реки Йорк на древний пинас, направлявшийся в Чесапикский залив. Мы выгрузили всю его команду, чтобы пограбить, и оказалось, что там ещё три пассажира: неотёсанный тип лет пятидесяти; его жена, на несколько лет моложе; и их дочь – девица, которой не было и двадцати. Она была необычайно аппетитна с виду, темноволосая и бойкая, да и мамаша – немногим хуже. При виде их наши мужчины забыли про грабёж, который был, правду сказать, не особенно урожайным, и принялись так и сяк приходовать обеих. Опасаясь бунта, капитан Паунд не посмел возразить, хотя сам был противником насилия – бандиты совершенно обезумели, не видя женщин с тех пор, как отплыли от Бостона. Дёрнись остановить их я, они мгновенно отправили бы меня к рыбам!

Грубияны мигом раздели их и привязали к лееру. Пираты, знаешь ли, всегда волокут пленников к лееру – перегибают навзничь или перекидывают и приторачивают руки к ногам. Мой товарищ видел однажды, как тринадцать разбойников отымели девицу таким способом: притиснули задом к лееру так, что в итоге сломали хребет и опрокинули через ограждение. Полагаю, они поступают подобным образом для пущего зверства: капитан Хилл как-то рассказал мне о старом французском злыдне, с которым познакомился на Мартинике; тот клялся, что получал удовольствие исключительно в случаях, когда женщина глазела на акул, которым она достанется после насилия, и что он, единожды вкусив таких яств, уже не мог жарить полюбовниц на суше.

– Ни слова больше, прошу! – взвыл Эбенезер. – Я жажду рассказа не о варварстве, а о несчастных жертвах!

– Тогда ты слишком нетерпелив, – мягко парировал Берлингейм. – Для тех, кто алчет познаний, даже самое злое деяние содержит в себе урок. Где я, впрочем, оставил женщин?

– У леера, с их честью in extremis[112].

– Да, правда, то выпал неудачный час быть женского пола, так как шестнадцать мужчин выстроились в очередь насиловать их. Супруг всё это время вымаливал пощаду для себя, ни словом не поминая дам, а жена сопротивлялась изо всех сил, но девица, узрев намерения пиратов, быстро затараторила по-французски, чего не понимал на борту никто, кроме меня; потом она спокойно, с французским акцентом спросила матросов по-английски, что им нужнее – её девственность или по сотне фунтов на нос? Сперва слова девушки проигнорировали, настолько они были захвачены её наготой. Но всю дорогу до леера она твердила своё, или скорее излагала предложение холодным и деловым тоном. Девица заявила, что происходит из французской аристократии, и мать её такая же, потому если бандиты нанесут им телесные повреждения, то всю команду непременно повесят, но если отпустят целыми и невредимыми, то каждый на борту в течение недели получит по сотне фунтов.

Тут я узрел возможность помочь им, если мне удастся ненадолго придержать вожделение пиратов. Для этого мне пришлось присоединиться к ласкам, учиняемым над ними – я даже кое-кого оттолкнул и сам погнал её к лееру, как бы намереваясь стать первым, но затем помедлил и, когда девица повторила предложение, крикнул: «Назад, ребята, давайте послушаем стерву, пока не отконопатили. За сотню фунтов мы наберём много шлюх!» Далее я напомнил им о нашем плане добраться, когда закончим с пиратством, до Франции, и спросил, разумно ли так рисковать тамошним приёмом. Моим главным намерением было задержать их хотя бы чуток и заставить подумать, ибо раздумье – известный враг насилия, и тот, кто насилует по здравому размышлению, поистине зверь! В этой мере уловка сработала: мужчины принялись высмеивать и бранить предложение, но с места какое-то время не двигались.

«Что ж вы, придворные дамы, плаваете в этаком нужнике?» – осведомился один, и дочь ответила, что они не богаты, но средств им хватит аккурат на выплату обещанного, после чего они впадут в нищету. Второй хамски спросил о матери: какого чёрта благородная особа не нашла своей жопе лучшего применения, чем повенчать её с этаким соплежуем-муженьком? Я подумал, что такой вопрос поострее, поскольку тот и впрямь выглядел грубым, заурядным торговцем. Однако дочь затараторила по-французски, и леди ответила, что супруг её происходит из благороднейшей виргинской фамилии. К чему девица добавила: «Если вам непременно нужно знать, то это был брак по расчёту», – а по сути дела заявила, что в точности как отец выкупил честь её матери своим имением, так и она теперь выкупит её у нас обратно за то же имение. Ребята восприняли это весело и засыпали насмешками мужа, который готов был от страха обделаться на палубе. Теперь им вполовину хотелось сношаться, а вполовину – заполучить сто фунтов, но оставалось не ясно, верить ли рассказу женщин.

Теперь ты уже знаешь, что при встрече с любым незнакомцем я спрашивал, не знавал ли он человека с фамилией Берлингейм. И пояснял, что у меня был друг, которого звали Генри Берлингейм Третий, и которому отчаянно хотелось доказать, что он не бастард. На борту все привыкли к моему вопросу и взяли привычку острить промеж себя в адрес Генри Берлингейма Третьего, как видной фигуры, которую все обязаны знать. Поэтому, когда леди произнесла свою речь, один наш остроумец сказал: «Если он знатный виргинский джентльмен, то уж наверняка водится с сэром Генри Берлингеймом, благороднейшим виргинцем из всех, кто когда-либо срал на табачном поле». И добавил, что если они такого не знают, то являются самозванцами, и к лееру их. Тут я решил, что игра проиграна, поскольку сия проверка на вшивость велась для оправдания харева. Но девица ответила, что действительно знает Генри Берлингейма из Джеймстауна, который прибыл туда с первыми поселенцами и назвался рыцарем; для убедительности она добавила, что в её кругу сильно сомневаются в благородности его происхождения.

Все преизрядно удивились, не меньше меня самого, и я решил рискнуть, если понадобится, жизнью, чтобы спасти женщин и продолжить расспросы. Мне ничего не оставалось, кроме как объявить, что всё, сказанное девкой о Берлингейме – чистая правда, а я со своей стороны верю и остальному, так что готов обменять её девичество на сотню фунтов. Теперь, когда изначальный ажиотаж поутих, большая часть пиратов была, похоже, готова поступить так же – тем паче, что до сих пор толку от нашего пиратства было чуть. Капитан Паунд повёл речь о заложниках, и было решено, что один из них останется до выдачи выкупа и поплатится жизнью, а также честью, если оного не будет. На этот счёт мать и дочь перебросились парой слов по-французски, после чего каждая принялась упрашивать оставить её, чтобы не пострадал отец.

– Какая заботливость! – возопил Эбенезер. – Подлец не заслужил такой любви!

Берлингейм рассмеялся.

– Так показалось всей команде, кроме меня, ибо я следил за их словами. Видишь ли, Эбен, эти милые женщины были отважными мошенницами. Дочь придумала хитрость и передала её матери на французском. Когда заговорили о заложниках, мать сказала: «Моли Бога, чтобы они взяли Гарри, тогда мы избавимся от него и ни на пенни не обеднеем». А девушка храбро ответила: «Ясно же, что если мы не убедим их в его ценности, они возьмут для забав тебя или меня». «Тьфу! – вскричала мать. – Эта тварь и bouc-merde не стоит!» – что в переводе означает испражнения козла. На что дочь заявила, что считает точно так же, и единственное спасение – предлагать себя и молить о его освобождении, надеясь на нашу доверчивость.

Команда сперва не заглотила наживку, и тогда я осведомился у дам: откуда подобная преданность такой скотине, не выказавшей и тени заботы о них, а всхлипывающей лишь о себе всё время, пока мы готовились их отжарить? На что девица ответила, что хотя он действительно плюёт на них и предпочтёт расстаться с обеими, чем лишиться десяти крон, они восхищаются им, как подобает глупым бабам, и умрут, если увидят его покалеченным. Муж был настолько изумлён этой речью, что сначала не мог слова вымолвить от ужаса, а также ярости, и прежде, чем он взял себя в руки, я заявил, что ему никак нельзя верить, окажись он на суше, потому пусть он станет нашим заложником, а дамы отправятся за выкупом, так как их преданность гарантирует возвращение. Ребятам отчаянно не хотелось отпускать баб, но капитан Паунд оценил мои доводы и отдал приказ. Муженька в кандалах отправили в трюм, дамы извлекли из баулов новые платья, и к переправке на берег приготовили лодку, но прежде, чем она пустилась в путь, я отозвал капитана в сторонку и стал упрашивать отправить меня с ними, чтобы обеспечить их возвращение, так как я понимаю их язык, о чём они не подозревают, и предотвращу любое предательство. Он не хотел меня отпускать, но я наконец убедил его и уплыл с дамами на баркасе. План заключался в том, что Паунд воздержится на несколько недель от пиратства и вернётся к Виргиния Кейпс, где я присоединюсь к нему в конце сентября. Кроме того, стремясь приглушить подозрения команды и зависть к моему жребию, я вдобавок пообещал, что заставлю женщин собственноручно принести выкуп на борт, и тогда их можно будет преспокойно иметь, покуда леер не лопнет!

– Генри! – воскликнул Эбенезер. – Неужели…

– Помолчи, пока я не дорассказал, – перебил его Берлингейм. – Нас высадили близ Аккомака на восточном побережье Виргинии, откуда нам предстояло отправиться в путешествие к дому леди. Мы сошли на берег в темноте, ибо опасались быть обнаруженными, и решили не выступать до рассвета, а для сугрева разжечь костёр. Увидев, как пираты подняли парус и в лунном свете двинулись прочь, обе женщины залились слезами радости, и мать по-французски сказала: «Благослови тебя Бог, Генриетта, ты одним махом избавила нас и от пиратов, и от своего папаши!» Девушка ответила: «Пусть лучше благословит этого малого, который глуп до того беспробудно, что поверил моему вранью». «В самом деле, – сказала мать, – кто бы мог подумать, что под такой красивой шкурой окажется этакий болван?» Тут они посмеялись над своей храбростью, ничуть не подозревая, что мне понятно каждое слово, и девушка, чтобы продлить потеху, заявила: «Да, матушка, он хорош собой, и с таким ни я, ни ты ещё не проводили ночь». «И не довелось бы, – подхватила вторая, – не избавься мы от Гарри. Должна признать, что если бы мне угрожал он один, я бы позволила совершить насилие и сберегла деньги. Но я не хотела, чтобы тронули тебя». «Ой, ладно, – ответила девица, – не думай, что я собираюсь терять хоть пенни: красавец-подлец скоро уснёт, и мы сбежим или уделаем его насмерть. А что касается моей девственности, то для меня это просто пробка в бутылке шампанского, которой неплохо бы стрельнуть до того, как начнутся приятности». И, глядя мне в глаза, поддразнила: «Что скажешь, дружок: veux-tu être mon tire-bouchon? Eh? Veux-tu me vriller avant que je te tue?[113]»

– Я не знаю языка, – сказал Эбенезер, – но звучит это вовсе не благочестиво.

– Значит, позор тебе, раз не выучил, – упрекнул его Берлингейм. – Это волшебный язык для охмурёжа. Не передать, как славно было услышать такую похабщину, произнесённую столь очаровательно. «Poinçonne-tu mon petit liège…[114]» – клянусь, я до сих пор слышу это, и потею, а также вздрагиваю! Не видя надобности продолжать обман, я им ответил на безупречном парижском французском: «Почту это за честь, mademoiselle et madame[115], и незачем убивать меня после, ибо ваша радость в связи с побегом от этих бандитов не превосходит мою». Они чуть не кончились на месте от изумления и стыда, особенно девушка, но когда я объяснил, каким образом очутился среди пиратов и что ищу, дамы быстро умиротворились – нет, исполнились сердечности, и даже более, чем сердечности. Они без устали благодарили меня, и мы, видя, что шила в мешке уже не утаить, провели ночь в развлечениях на песке.

– И правда, симпатичная история, хотя и не целомудренная, – сказал Эбенезер. – Но узнал ли ты что-нибудь о том старом Берлингейме, ради которого спас дам?

– Да, – кивнул Берлингейм. – Той же ночью я спросил девицу, не выдумка ли это, насчёт Берлингейма. И она ответила, что вовсе нет, что её отец – великий обманщик по части знатности, и он, в действительности будучи бастардом, чрезвычайно озабочен прославлением своего рода, а потому постоянно гоняется за старинными документами, которые его дочери приходится шерстить на предмет родового имени. Именно ради этого они и отправились в Джеймстаун, где в ворохе пыльных бумаг ей удалось обнаружить нечто похожее на страницы журнала, писанные неким Генри Берлингеймом. Однако она просмотрела их лишь наискосок, видя, что её семейство там не упоминается, и запомнила только, что речь шла о каком-то путешествии, вроде, из Джеймстауна; что вожаком был капитан Джон Смит, причём между ним и автором журнала существовала, похоже, какая-то неприязнь. Помимо этого, она не прочла ни строки и больше ничего не помнила. Довольно скоро я покончил с милованиями, ибо в тридцать пять лет нельзя похвастаться особой выносливостью в таких делах, и заснул у костра. Утром, когда меня разбудило солнце, я обнаружил, что женщины исчезли, и больше я их не видел. Полагаю, деликатность погнала их прочь, покуда я не проснулся – многие дела благоухают в сумраке ночи и смердят на дневной жаре. К тому же их репутация не пострадала, ибо с момента захвата они ни разу не назвались и не сказали, где живут, за исключением того, что это место на восточном побережье Мэриленда.

– И ты отправился оттуда в Джеймстаун?

– Нет, в Энн-Эрандел к капитану Хиллу. Мне не терпелось выяснить, не навредил ли ему Куд, и вдобавок у меня не было ни фартинга на пропитание. Мой план был немного поработать на Хилла, а после продолжить поиски, так как, должен признаться, тамошняя политика не была мне безразлична, и я был готов к новой миссии вроде той, с которой вернулся.

– Ты жаден до приключений, – заметил Эбенезер.

– Возможно, а скорее – жаден до большого мира, который мне никогда не познать и даже не увидеть в достаточной мере.

– Уверен, капитан Хилл был удивлён и рад, когда ты появился!

– Да, так и было, поскольку после восстания Лейслера в Нью-Йорке он ничего обо мне не слышал и опасался, что я мёртв. Хилл сообщил, что находится в крайне опасном положении, так как Куд со своими людьми дни напролёт опустошали поместья своих недругов, а его пощадили либо по блажи, либо от неуверенности во влиянии капитана в Англии. Куд возымел наглость назваться Мазаньелло[116] в память о восстании в Неаполе; полковник Генри Джоулз из графства Калверт, начальник его штаба, изобразил графа Скамбурга; полковник Ниниан Бил – герцога Аргайлского, а Кенелм Чезелдайн, спикер Ассамблеи, стал спикером Уильямсом. Пока они в такой манере забавлялись в правлении, фанфаронили и занимались грабежом в Сент-Мэри, я провёл зиму за приведением в порядок поместья Хилла. Когда это представлялось полезным, я разъезжал по провинции и разжигал протесты в ряде графств, и вот весной Куд, прознав об этом, решил с нами покончить. Он козырнул обвинением в изменнических речах и отрядил не менее сорока человек уничтожить нас. Они захватили корабль «Надежда», на обустройство которого к плаванию капитан Хилл потратил семьсот фунтов, разграбили поместье, и нам попросту повезло укрыться в лесах ради спасения жизней.

Сперва я отправился к нескольким другим морским капитанам, друзьям Хилла и врагам полковника Куда…

– «Полковника»?! – встрял Эбенезер. – Мне казалось, он был священником?!

– Человек является тем, кем предпочитает именоваться, – ответил Берлингейм. – Он не признавал над собой власти помимо собственной и бунтовал как против людей, так и против Бога. В любом случае, от этих господ я узнал, что Фрэнсис Николсон, низложенный Лейслером как якобит, ныне значится вице-губернатором Виргинии (то есть главным официальным лицом, поскольку сам губернатор живёт в Англии), и это по приказу непосредственно короля Вильгельма! Похоже, монарха мало заботит, как называют человека его враги, коль скоро он хорошо справляется с делом, а старина Ник и впрямь при всех своих недостатках чертовски хорош как губернатор. Эти речи усладили мой слух, поскольку Николсон мог защитить нас наилучшим образом, а Джеймстаун был тем самым местом, куда мне хотелось попасть. Я попросил друзей Хилла отправить Николсону письма с историей варварств Куда, а также просьбой об убежище для капитана и его присных, так что ещё до конца июня мы очутились в Джеймстауне. «Мазаньелло» и его команда поочерёдно умоляли Николсона и угрожали ему, требуя нашей выдачи, но это чёрта с два на него подействовало. И грех, и достоинство Виргинии в том, что там постоянно находят приют беженцы из Мэриленда.

– Но ты отыскал тот драгоценный журнал? – спросил Эбенезер. – Или это попросту байка, которой девка угостила тебя на берегу? Заклинаю, не посвящай меня более в обстоятельства дела; я должен знать, принесла ли плоды этакая одиссея!

Берлингейм рассмеялся:

– Не надо так торопиться дойти до конца, Эбен, это сбивает с ритма и перемешивает фигуры. Когда и где одиссея приносила плоды?

– Хватит дразниться! – вскричал Эбенезер.

– Ладно, господин Лауреат, я и правда завладел журналом – тем, что от него осталось; более того, мне удалось снять с него копию, дотошно переписав письмо за исключением пары скучных пассажей, которые резюмировал. Копия здесь, за пазухой, и утром ты её прочтёшь. Сейчас же довольно сказать, что я уверен: это действительно журнал сэра Генри Берлингейма, а вот мой ли он предок – сие покамест недоказуемо.

– Чёрт побери, я рад, что ты его нашёл, и теперь не дождусь рассвета! Хорошо, что рассказ ещё не закончен, иначе трудно переваривать часы. О каких чудесах ты поведаешь дальше?

– На сегодня – всё, – объявил Берлингейм. – Дорога выровнялась, а ночь почти на исходе. Остальное подождёт до Плимута.

Сказав так, он не пожелал слушать протесты Эбенезера, вытянул сколько мог ноги и мгновенно уснул. Поэт, однако, был менее удачлив: как ни старался, ему не удавалось даже держать веки сомкнутыми, а уж тем более – спать, хотя голову распирало от усталости. Его сознание вновь переполнилось именами – теми, что он впервые услышал от Балтимора, а теперь нагулявшими плоть благодаря рассказу Берлингейма; фигуры, ужасные в их энергии и целеустремлённости, шныряли в воображении, и первым среди них выдавался его друг и наставник.